суббота, 4 февраля 2017 г.

Эдуард Пекарский в жизнеописаниях. Ч. ІI. Вып. 1. 1935-1940. Койданава. "Кальвіна". 2017.


                                      Адрес редакции: Москва, 12, улица Куйбышева, 8.

    15-22 декабря 1934 г. в Москве состоялась сессия Академии наук СССР — первая сессия Академии по переезде ее в столицу. Программа занятий сессии была так обширна, что только благодаря исключительному уплотнению времени и хорошо поставленной организационной стороне возможно было выполнить весь намеченный план работ сессии...
    Далее общее собрание заслушало некрологи о скончавшихся почетных и действительных членах Академии. Некролог акад. А. А. Белопольского доложил проф. В. П. Герасимович. Некролог акад. С. В. Лебедева доложил акад. А. Е. Фаворский. Некролог почетного Члена О. Д. Хвольсона доложил акад. Д. С. Рождественский. Некролог почетного Члена Академии Мари Складовской-Кюри доложил акад. А. Ф. Иоффе. Некролог почетного члена Э. К. Пекарского доложил акад. А. Н. Самойлович.
    Общее собрание почтило вставанием память скончавшихся...
    /Вестник Академии наук СССР. № 1. Москва. 1935. Стлб. 87./




    /Новгородов И.  О почетном академике Э. К. Пекарском. - Үөрэх кыһата, 1935, № 1, стр. 41-46. На. якут. яз. // Петров Н. Е.  Якутский язык (указатель литературы). Якутск. 1958. С. 19./



                                                                          АРХИВ
                                                                              (А)
    Заведующий — Г. А. Князев.
    Научно-организационные работы Архива, как и в предыдущие годы, заключались в учете и концентрации архивных материалов и инструктаже по архивной части учреждения Академии наук, причем эта работа протекала особенно усиленно в весенние и летние месяцы в связи с переездом учреждений ОМЕН в Москву. Большинство учреждений посещены инспектором Архива и все материалы, утратившие значение для оперативной работы, были перед отъездом сданы в Архив. В данном году в Архив поступили материалы от 43 академических научных и других учреждений. Одновременно производился учет и прием картографических рукописных материалов, которых в первую половину года было принято и описано до 1 600 экз. (из них около 1 000 новых поступлений).
    Из отдельных поступлений за год от учреждений и лиц могут быть отмечены:
    материалы почетного члена АН Э. К. Пекарского — от Е. А. Пекарской; ...
    часть материалов скончавшегося в 1934 г. акад. С. Ф. Ольденбурга — от его вдовы Е. Г. Ольденбург; ...
    /Отчет о деятельности Академии Наук Союза Советских Социалистических Республик в 1934 году. Москва – Ленинград. 1935. С. 587./

                                                            TAHLİL VE TENKİTLER
    E. K. Pekarskiy, Yakut dili lügati. (Slovar yakutskago yazıka), Petersburg — Leningrad. 1907-1930.
    Son yıllarda türkologya sahasında neşredilen çok mühim eserlerden biri ve belki de birincisi Pekarski'nin Yakut Dili Lûgati'dir. Bu eser Radloff lügati hacminde, üç ciltten ve 3858 sütun, yani 1929 sayıfadan ibaret olup 25 bin kelimeyi ihtiva etmektedir.
    Siyasi iikirlerinden dolayı çar hükümeti tarafından Yakutistan'a sürülen genç Pekarski 1881 de Yakud Dili'ni ve halk edebiyatını öğrenmeğe başlamış ve o zamana kadar bu dile dair yazılan eserleri binbir müşkülat içinde elde ederek ilmî edebiyatı takip etmeğe çalışmıştır. Bütün bayatını Yakut türkçcsini öğrenip tetkike kasreden Pekarskiy, Yakut Lûgati üzerinde tam elli yıl uğraşmıştır. Yakutistan gibi Siberya'nm hücra bir köşesinde sürgünlük hayatının kıt ve üzücü şartları içinde vücudc getirilen bu eser, melodik mesainin ve kuvvetli azmin neler yapabileceğini göstermesi itibariyle de mühimdir.
    Yakutlar, Siberyanm bütün şimali şarki köşesini, başlıca Lena ırmağı havzasını işgal ve şu suretle Türk boylarının en şimali ve şarkî dalım teşkil ederler.
    Yakutların işgal ettikleri bu saha batı hududundan aşağı Yinisey sahillerinden, doğuda Ohotsk denizi kıyılarından cenuba dorğu binbeşyüz kilometre uzanır. Dağlar ve pek çok ırmakları içine alan bu ülkenin ilk yazı ancak Haziranda başlar ve yüz gün devam eder.
    Yakutlar, Orta Asya ve Altay Türklerinden pek eski zamanda ayrılmışlar ve kapalı bir halde yaşamışlardır. Bunun içindir ki, Yakut lehçesi pek eski zamanlardan başlayarak diger ırkdaşlarından ayri bir yönde inkişaf etmiştir. Bütün bu şeraite karşı Yakut lehçesinin Türkçe olduğu üstunkörü bir bakışta bile her Türkün gözüne çarpar. Yakutistan'da seyahat etmiş olan Hermann adlı bir bilginin (Lena ve Aldan ırmakları kıyılarında doğmuş olan bir Yakut İstanbul Turkiyle gtlçlük çekmeden anlaşabilir) demesi mübalağalı olmakla beraber ayni sözleri Vambéry de tekrar etmiştir.
    Hermann'ın sözlerini sert bir dil ile red eden bilgin Otto Bötlingk oldu. Halbuki bunun Yakut Grameri adlı eseri İçia yardımda bulunan Midendorff Yakulistandan ayrıldıktan otuz yıl sonra, hatırında kalan Yakutça sözlerle Türkistan Özbek ve kırgızlariyle anlaşabildiğim itiraf etmiştir (Fergane havzasına dair taslaklar, Petresburg 1882, S. 406).
    Yakutlar, kendilerine saka, saha ve Ürenha adım verirler. Bunlara Yakut adı Ruslar tarafından verilmiştir. Yakut kelimesinin de Sakha'nın Moğolca cem edatı olan (ut) lahikasiyle birleşmesinden meydana geldiğini ileri sürenler vardır. Pekarski'nin Yakut Dili Lûgati işte bu Türklerin lehçesinde bulunan kelimeleri toplamış bir eserdir.
    Akademi azasından Bötlingk'in Yakut diline dair klasik eserinin intişarından sonra Yakutçanın pek fakir bir dil olduğu, bütün kelimelerin sayısı üçbini geçmediği söyleniyordu. Halbuki Pekarskiy Yakutça üzerine çalışmağa başladığı ilk yıllarda bu iddianın çürük olduğunu anlamıştır (Mukaddeme, s. II).
    Pekarskiy'nin çalışma arkadaşı D. Popov da (Yakut Dilinin tükenmez bir deniz olduğu) nu söylemiştir.
    Pekarskiy eserinin temelini Böhtlingk'in Yakat lûgati teşkil ediyor. Elli yıllık çalışma mahsulleri bu temel üzerine toplanmıştır.
    Fonitik harfler meselesinde Pekarskiy ile arkadaşı Popov arasında uzun süren bir münakaşa olmuştur. Pekarskiy, Böhtlingk'in harflerini kullanmak istediği halde, Popov Rus misyonerlerinin kullandıkları harflerden ayrılmak istememiştir. Fakat, nihayet o da 70 yaşına geldikten sonra Böhtlingk usulünü kabul etmiştir. Pekarskiy lûgatmdaki Yakutça sözler pek az bir farkla Böhtlingk'in fonitik harfleri usulünde işaretlenen Rus Akademik harflerile tesbit edilmiş ve Böhtlingk'in harflerinden inhiraf ettiği noktalar da ayrıca gösterilmiştir.
    Pekarskiy lügatinin ilk fasikülü 1899 da Yakotsk'ta basılmıştır. Eser derhal Îlimler Akademisinin dikkatini celbetmiş, bunun daha ilmi bir şekilde işlenmesi ve basılması için tedbirler alınmıştır. Radloff ve Salemann gibi beynelmilel meşhur âlimler bu eserin akademi neşriyatı arasında bulunmasını istemişlerdir. Sürgünde bulunan Pekarski akademinin tavassut ve yardımiylc 1905 te Petersburg'a getirilmiştir. Lügatin birinci fasikülü de tekrar işleherek 1907 de akademi damgaslyle neşredilmiştir. Pekarskly akademik türkiyatçılarla temasından sonra eserini tekrar gözden geçirmiş, Petersburg'un gürültülü hayatı onu sevdiği mevzudân ayırmamıştır. Yakutistan'da nasıl çalıştı ise, Petersbürğ'da da öyle çalışmıştır. Petersburg değil; akademi hayâtı onun hayatında ancak bir değişiklik yapıyor. Bu hayat, onu daha çok ilmi disipline riayet ve hürmete bağlıyor. Lügatin ikinci fasikülü 1909 da, üçüncü iasikulü 1912 de, dördüncü îasikülü 1910 da, beşinci 1917 de altıncı 1923 te, yedinci 1925 te, sckinci 1926 da, dokozuncu ve onuncu 1927 de onbirinci. 1928 de, on ikinci 1929 da, on üçüncü fasikülü de 1980 da çıkmıştır.
    Şu suretle üç ciltlik lügatin basımı tam yirmi üç yılda İkmal edilmiş oluyor. Müellif eserin son fasikülüne kadar Yakut diline dâir çıkmakta olan yeni tetkikleri ve eserleri de takip etmiştir. Binaealeyh mehazları arasında 1920 de neşredilen eserler de vardır.
    Eserim tashihi ve diğer Türk lehçeleriyle mukayesesi İçin Radolff, Aleksandr Samoyloviç, Poppe, Malov, Vladimirtsev... gibi müsteşrikler yardımda bulunmuşlardır.
    Pekarski'nin Yakut lûgati eski Türk dilinin hususiyetlerini ve etnografyasını tetkik edenler için bir hazine teşkil eder.
    Pekarski'den önce yakutlara dair tetkiklerile meşhur olan Seroşevski yakutların destan (Epope) lerinin zenginliğinden ve destanlardaki bazı sözlerin manası unutulmağa başladığından bahsetmişti (Yakutlar, Petresburg 1896). Pekarskiy de mukiddemesinde bu sözleri tekrar etmektedir.
    Kayda şayandır ki Pekarskiy bu destanları ve halk edebiyatını tetkik ettikten sonra misyonerlerin Yakutcaya tercüme ettikleri mukaddes kitaplardan istifade ettiğine pişman olmuştur. Çünkü bu kitaplar yakutcaya tercüme edilirken yakut lehçesinin kurallarına göre değil, mukaddes kitapların ibarelerine göre çevirmişlerdir. Bu gibi dini eserlerde mütercimler mukaddes kitapları tahrif etmekten korkarak yakut dilinin hususiyetine bakmadan aynen çevirmeğe çalışmışlardır.
    Pekarskiy lügati türk lehçe lûgatları arasında eşi görülmemiş bir eserdir. Bu lügat hakkında, Sovyetlerin ulûm akademisi azasından Oldenburg haklı olarak, (Yakut lûgali gibi bir kamusa malik olan şark milletleri pek nadir bulunur) demiştir. Bu eşer yalnız konuşma eiündeki sözler değil, destanlar, eski ilâhiler ve eski tanrılara dair rivayet edilen efsanelerde tasadüf edilen arşayık kelimeler, Yakut panteonuna giren bütün ilâhların ve yakutların işgal ettiği sahadaki bütün dağ, ırmak, çay, orman, köy, yayla ve saire isimleri de almmışlır.
    Yukarda yazdığımız gibi, yakutlar orta Asya ve Altay türklerinden pek erken ayrılıp Siberya'nın ücra bir köşesine sığınmış olduklarından islâm kültürünün istilâ ettiği sabanın dışarısında kalmışlardır.
    Bunların yakın komşuları sayılan altaylı ve ycniseyli türklerin lehçelerinde arapça ve acemce keümer bulunur. Eski türk dininin ananelerine sadık kalan dağlı altaylılarm bile, dini rivayetlerinde arapça ve acemce olması muhtemel görülen sözler vardır. Yakutlarda ise acem - arap kültürü tesiri görülmüyor. Bu lehçede yabancı olduğunda şüphe olmiyan kelimeler son asırda girmiş ve balâ da girmekte olan rusça kelimelerdir. Yabanci olması muhtemel bulunan eski kelimelerden bir kaçma dair mutalealariınızı yazmak isteyoruz.
    1) Toyon: Bu kelime büyük ilâhlara (iyi ve kötü tanrılara) sıfat olarak kullanılıyor Art Toyon, Arkak Toyon, Tan Taralay Toyon, Ulu Toyon, Bour Toyon ve saire gibi. Uygur Buda metinlerinde ve Divanı Lûgatittürk'te tesadüf edilen bu kelimeyi Avrupalı türklyatçılar Çince rahip manasmdaki Tay-yen kelimesinin bozuntusu sayarlar (Bang, lndex. 47). Eğer bu iddia doğru ise yakutçadaki Toyon kelimesi budizmin pek eski hatırası sayılabilir. Fakat, turkoloğlarm iddiasına reğmen, Buda metinlerindeki Toyın (rahip) kelimesi de eski türkçe bir kelime olsa gerektir. Toym kelimesi, budizmin intişarından önce Divanı Lûgalitturkün Tudun kelimesine verdiği “köyün kâhyası, su taksim edici (cilt III, S. 335) manaya yakın bir manada kullanılmış olur. Eski Bulgar, Avar ve Hazarlarda Tuzun bir unvan olarak kullanıldığı görülüyor. Orhon kitabelerinde de bir rütbe adı olarak Tudun, kelimesi vardır. Yakutçadaki Toyon kelimesine gelince; bunun pek çok müştakkatı olduğu görülüyor. Alelade sözlerde efendi ve bey yerine kullanılıyor. Dilimizde hâkim, hükümet sürmek, memuriyet, idare, muhakeme, muhakemeye müracaat... gibi sözlerle ifade edilen bir çok mefhumlar yakutçada Toyon kelimesinin muhtelif müştaklariyle ifade olunuyor. Şayanı dikkattir ki Toyon kelimesi Pekarski'nin verdiği malûmata göre, elendi ve bey manasında bütün Şimali şarki Asya ve şimali garbi Amerika kavimleri arasında kullanılıyormuş. Bize göre, Toyon kelimesi eski türkçe bir kelime olup, yakutlarda kullanıldığı gîbl tanrı ve kabile reisi (bey) manasını ifade etmiştir. Türkçe Buda metinlerinde rahip manasına kullanılması yeni devirlere aittir. Kâşgarlı Mahmut zamanında Todun ile Toyın, kelimelerinin hu kökten geldiği unutulmuş, ayrı ve mütsakil kelime sayılmışlardır. İhtimalki, Anadolu Alevilerinin ve bazı Türkmen oymaklarının kullandıkları mana ile Torun —halife kelimesini de Tozùn—Toyun, kelimesinin «r» li şekli olabilir (Tozun —Torun kelimeleriyle de mukayese ediniz).
    2) Makta: Yakut türkçesine arapçadan geçtiği zanuedilebilecek kelimelerden mühimleri maktamak (metetmek), mal (servet ve mülk), Tası (tazir, tedip) kelimeleridir. Halbuki, Pckarski lügatinden bunların da arapça ile katiyen münasebetleri olmadığı görülmektedir.
    Maktamak (metetmek) kelimesi Anadolu türkçesinden başka bütün türk lehçelerinde müşterektir. Yakutlarda bu kelimenin pek çok müştakları olduğu görülmektedir.
    Mahtabıl — teşekkür; mahlabıllak — metedilmiş; mahtai (v) — meth ve sena etmek, hürmet göstermek; maktayı — hayret etmek; Mahtal — minnet, meth; mahtagai — kaside, methiye; mahlan (v) — kendisini metetmek ve ilâh (II. 1539-1540). Bu kelime türklerle komşu olan ve eski zamanlardanberl türk kültürü tesiri altında bulunan moğol ve mançularda da aynı manada kullanıldığı gösterilmiştir (Mançu dilinde maktambı — metetmek; moğolcada magtagal — kaside, methiye; Büretçede maktaha (v)—metetmek).
    3) Mal: Mal kelimesi de bütün orta Asya Turani kavimlerinde müşterek bir kelimedir. Rus âlimlerinden E. D. Polivanov bu kelimenin Kora dilinde at manasında kullanıldığını yazıyor ve bazan mari şeklinde söylendiğine göre eski şeklinin de mar olduğuna hükmediyor. Moğolcada at manasmdaki morin, kalmukçadaki moren, rusçadaki merin, (iğdiş edilmiş at) kelimelerinin kökünü mal, mar olarak tesbit ediyor (Âli mekteplerde Şarkiyat öğrenen talebeler için lisaniyata methal, Leningrat 1928, S. 52).
    Yakutçada melasin — takdis, işret meclisi, ayan ve merasimle yapılan ziyafet (II. 1510) olduğuna göre mal kökünün pek eski devirlere ircaı lâzım gelir.
    4) Tasiri (III; 2600 - değnekle ceza verme, tazir, tedip). Bu kelimenin de arapça tazir kelimesiyle alakası olmadığı görülüyor. Bu kelime şamar vurmak manasmdakl Tasiy (v) dendir ki âltaycadâ Taymak moğoleadatası, Büreiçede Taşa aynı manadadır.
                                                                                  ---
    Malumdur ki eski türkçedeki biti (yazi, kitabet) kelimesi, türkoloğlara ve sinoloğlara göre, cince piel kelimesinin türkçeleştirilmiş şeklidir (Bang, index. 15). Pekarskiy lügatinde bu kelimenin daha eski manasını gösteren bir çok kelimeler vardır ki türkoloğların iddiasına karşı şüphelerimizi takviye etmektedir:
    Bitten (v), Bütten (v) — alâmet veyahut bir işarete malik, olmak; bir işarete bakarak anlamak ve bilmek.
    Bittab — alâmetlere ve işaretlere bakıp istikbali keşfetme istidadına malik insan; rüya yorucu.
    Biçik — ziynet, oyma (altayca: Yazı, kitap).
    Bit — istikbali keşfe yarıyan alâmet, nişan, işaret
    Büt — alâmet, işaret, kehânet.
    Görülüyor ki biti kelemesinin türkçe kökü daha eski ve yazınm daha keşîolunnıadığı bir devre aittir. Yazı ve kitabet ise Yakutçada suruk, yazmak suruy kelimelerile ifade olunur (Çuvaşçada Sur yazmak).
    Yakutçaya son yıllarda giren kelimelerin hepsi rusçadır. Bunlar yüzde 15 i buluyorlar.
    Yakut dili, yeni kelimeler yaratmakta başka türk lehçelerine nazaran fevkalâde büyük bir kudret gösterdiği görülmektedir. Meselâ Ayı (iyi, mukaddes, halketmc) kelimelerinden:
    Ayı Toyon — Mukaddes (arı) tanrı.
    Ayısıt — insanlara refah ve saadet temin eden ilâhların heyeti mecmuası ve çocuk hâmisi ilâbe.
    Ayılah — işe yarıyan mahlûk, allahla birleşen.
    Ayıs — muavenet, yardım.
    Ayaçcı — dünyanın halikı.
    Ayılamak — iyilik etmek.
    Ayılgı — fizyonomi. vicdan, karakter., gibi kelimeler üremiştir.
    Ruscadan aldığı kelimeleri bile Yakutçada bulunan bir kökle bağlaması da dikkate değer. Meselâ, rusca apteka (eczahane) kelimesini Emtieke diye Yakutlaştırmıştır ki em (ilâç, yardım> kelimesine bağlamıştır (Pek, S. 262).
    Pekarskiy lûgatmda Yahut mitolojisinde zikredilen binden fazla ruh ve ilâh atlan ve kültle ilişikli sözler vardır. Bu gibi kelemeler muhtelif eserlerden (eserinin mukaddimesinde ve III üncü cildin sonunda gösterilen biblioğrafyaya göre Pekarskiy yakutlara dair yazılan 118 kitaptan istifade etmiştir) ve müellifin bizzat topladığı halk rivayetlerinden misaller getirilmek suretiyle iyzah edilmiştir ki. Yakutlarda saklanan eski türk mitolojisini öğrenmek ve bu güne kadar öğrenilen kısmını kontrol etmek için kıymetli maddeler vermektedir. Seroşefskiy ve Troşimanskiy gibi âlimlerin Yakut diline ait yazdıkları eserlere dayanarak Avrupa'da ve oradan da naklen bizde eski türk diline ve mltolojisine ait klişe halinde tekrar edilen bütün malûmatın yeni baştan tetkikini Pekarskiy lügati türkolojinin yeni meselesi olarak meydana koymaktadır.
    Pekarskiy lügatide başka türk lehçelerile mukayeseyi de göz: önünde tuttuğu halde bu cihet istenildiği derecede mükemmel olamamıştır. Bu cihetin mükemmel olmamasından dolayıdır ki bazı kelimeler istifham damgasını taşıyorlar. Meselâ (arızalı, yokuşlu) manasında olan adın kelimesine 1,30 istifham konulmuştur. Çağatay onda ve kırgızcadaki adır kelimesile mukayese edilirse fikrimize göre, istifhama lüzum kalmazdı. Bu kelime ile bir kökten olduğu zannedilen adarıy ve adar (ı) kelimeleri de başka, türklerdekl adra ve adraymak kelimeleriyle mukayese edilebilirdi (Rad. I).
    Pekarskiy bazı öz Yakutça sözlerin Ruscadan alındığını zan: etmiştir. Bunlardan biri ebet sözüdür (S. 217). Bunun rusca Ved'deu bozulmuş olacağına zahip olmuştur. Halbuki bu kelime garp türkçesinde evet, divanı lûgatüttürkdeki met, kazan türkçesindeki bet süzlerinin Yakutçadaki şekli olduğu açık ve bellidir.
    Son günlerde aldığımız malûmata göre, Pekarskiy bu yılın yazında ölmüş ve menkûliğe kavuşmuştur. Göya bu zat Yakut lûgatı'ni bitirmek için yaşamış gibi onun ikmalini müteakip bu acuna veda etmiştir.
    Hayatını türk boylarından birinin tetkikine hasreden ihtiyar ve saygılı bilginini adı bütün türk ilim dünyası tarafından daima hürmetle anılacaktır. Onun yalnız eseri değil, bütün bayatı türk kültürü sabasında çalışan ve çalışmak istiyen gençlik için bir numune olmağa değer.
    Yirmi yaşında; menfada, Siberya'nm en soğuk mmtakasında yabancı bir millet ve bin bir sefalet içinde başladığı iş üzerinde sebat ve azimle yarım asır çalışan Pekarskiy hakikaten hepimiz için numune olabilir. Bizim bütün kusurlarımız, ırki zekâmızda değil, her sene bir mevzua, hücum ederek altı ay sonra diğer mevzua geçmemizde, bir sahada sebat göstermememizdedir. Büyük ve ölmez işler azim ve sebat mahsulüdür.
    Abdûlkadir İnan
    /Türkiyat Mecmuası. İstanbul Üniversitesi Türkiyat Enstitüsü tarafından çıkarılır. 1926-1933. Cilt. III. İstanbul. 1935. S. 293-300./

                           V. ТРАНСПОРТ ЯКУТИИ ДО ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
    962. В С-Петербургском Сибирском собрании. — СВ, 1911, № 9/10, стр. 68-77.
    Условия перевозки чая приаянскими тунгусами из порта Аян в с. Нелькан. (По докладу Э. К. Пекарского «Из жизни приаянских тунгусов»).
                                                        1. Водный транспорт
    1031. [Пекарский, Э. К.] Z. Ольско-Колымский путь. — СВ, 1908, № 47; 48, стр. 17-21.
    Организация водного сообщения с Колымским краем по проекту Нордштерна.
                               III. Алфавитный указатель авторов и личных имен,
                встречающихся в тексте библиографических описаний и аннотаций
    Пекарский, Э. К.: 962, 1031.
    /Грибановский Н. Н.  Библиография Якутии. Ч. II. Экономика. Вып. 2. Промышленность, транспорт, хозяйство, связи, торговля, кооперация, финансы. Москва-Ленинград. 1935. С. 47, 51, 212./

                                  ПИОНЕР ЯКУТСКОГО КРАЕВЕДЕНИЯ И. А. ХУДЯКОВ
                                                       (К 60-ЛЕТИЮ СО ДНЯ СМЕРТИ)
                                                                       (1842—1876)
    Когда И. А. Худяков попал весной 1867 г. в верхоянскую ссылку, ему было только 25 лет. Он уже успел занять к этому времени довольно видное место среди русских фольклористов.
    В 1860 г. он издал первый выпуск «Великорусских сказок», в 1861 г. — второй, а в 1862 г., когда ему минуло лишь 20 лет, — третий. В этих сказках он уже выступал как самостоятельный собиратель народного творчества непосредственно у его истоков — в деревне.
    В 1861 г. он издал «Великорусские загадки», а в 1862 г. подготовил к печати «Сборник народных легенд», «зарезанный» цензурой. Архимандрит, на усмотрение которого был передан сборник, заявил: «Это — материализм», и не пропустил его в печать.
    Однако научная деятельность Худякова скоро оборвалась. Он был из тех пионеров-шестидесятников, которые задумали «боротся с правительством, низвергнуть его, создать новый порядок вещей». В апреле 1866 г. он оказался в Петропавловской крепости, а через год в Верхоянске.
    Вместо Петербурга он очутился в «городе», все население которого состояло из 160 с чем-то якутов, из русских там были исправник, поп да фельдшер.
    Худяков и в Петербурге жил в нужде: длинный ящик, наполненный книгами, служил ему днем библиотекой, а ночью, кроватью. В Верхоянске он жил в якутской юрте, рядом со скотиной; не получая пособия от казны, он был «поставлен в невозможность по приобретению для своего пропитания хлеба и других самых необходимых жизненных предметов» [* Сообщение якутского губернатора осенью 1870 г.].
    «Мысль, однако, не поддается никакому ограничению», — писал в ссылке Худяков. Прибыв в Верхоянск, он первым делом подводит итоги прожитому: он пишет автобиографию и заканчивает ее 10 декабря 1867 г. [* Автобиография была впервые напечатана в Женеве в 1882 г. В 1930 г. она издана в СССР «Молодой гвардией» под заглавием «Записки каракозовца».].
    В то же время он готовится к краеведческой работе на новом месте: он всецело отдается изучению якутского языка.
    «Первое время своего пребывания здесь, — рассказывает знавший его в Верхоянске Горохов, — Худяков ни с кем из русских не хотел знакомиться... Я застал Худякова окруженным якутами, при детском шуме и крике. Он заговорил со мной на ломаном якутском языке, сказав, что он теперь избегает встречаться с русскими, чтобы не говорить по-русски».
    Он уже тогда записывал якутские слова для своего будущего русско-якутского словаря. К весне 1868 г. уже был готов словарь в 5 тыс. слов, но в печати он не появился: власти не считали возможным предавать гласности произведения «политических преступников».
    Так были похоронены в полицейских канцеляриях все краеведческие и филологические сочинения Худякова верхоянского периода: якутская грамматика, статьи «Описание г. Верхоянска и округа» и «Об устройстве в Сибири железной дороги», написанные уже в 1867 г.» и пр.
    Пытался И. А. Худяков расширить свою краеведческую работу за пределы литературы. Он оказал существенную помощь барону Майделю, который изучал северо-восточную часть Якутии в 1868-1870 гг. Худяков производил для него термометрические и барометрические наблюдения в Верхоянске. На основании его наблюдений была вычислена температура Верхоянска;
    Был даже момент, когда у Худякова блеснула надежда стать участником ученой экспедиции, отправлявшейся в Чукотский край. Но и здесь вмешалась рука начальства: генерал-губернатор Восточной Сибири заменил ученого Худякова... миссионером Аргентовым.
    «Человек, способный чувствовать, — писал Худяков в конце своей автобиографии, — поймег, какие тяжелые чувства должны сопровождать мою жизнь, и потому я часто повторяю мысленно желание Михайлова, обращенное к молодой России:
                                                           «Будь борьба успешней ваша
                                                            Встреть в бою победа- вас,
                                                            И минуй вас эта чаша:,
                                                            Отравляющая нас».
    Худяков был окончательно отравлен этой чашей: он сошел с ума в Верхоянске и умер в Иркутской больнице для умалишенных 19 сентября (1 октября) 1876 г.
    Одному произведению Худякова верхоянского периода посчастливилось стать достоянием общества: мы говорим об известном «Верхоянском, сборнике».
    Давно было известно, что Худяков, живя в Верхоянске, собирал и записывал якутские сказки, загадки, песни и пословицы. По-видимому, результат этой работы попал в канцелярию якутского губернатора в виде рукописи на 93 листах — «материалов для характеристики местного языка, поэзии и обычаев». В недрах какой-то канцелярии и пропала эта рукопись, и все попытки отыскать ее оказались тщетными.
    К счастью, другая рукопись Худякова такого же характера оказалась в руках знакомой Худякова по Верхоянску Гороховой. Эта рукопись и была наконец напечатана в 1890 г.
    «Верхоянский сборник» содержит в основном образцы якутского народного творчества: пословицы и поговорки, песни, загадки (230), саги и сказки. В последних отделах «Сборника» находятся некоторые русские сказки в якутской передаче и русские сказки и песни, записанные со слов русских, живших в селении «Русское Устье» близ впадения Индигирки в Ледовитый океан.
    Знаменитый литературовед А. Н. Пыпин писал об этом произведений И. А. Худякова:
    «Верхоянский сборник» представляет собою плод громадного труда и до сих пор стоит совершенно одиноким в своей области. Бог весть, когда найдется другой подобный исследователь, который с такою подготовкою, такою любовью и в столь обширных размерах соберет и обработает народную поэзию и якутов и тамошних русских».
    Если «Верхоянскому сборнику» суждено было появиться в свет хотя бы с опозданием свыше чем на 20 лет, то для нас, по-видимому, навсегда погибла другая большая якутская работа Худякова — «Описание Верхоянского округа».
    Она в числе прочих работ ссыльного Худякова была представлена генерал-губернатору Восточной Сибири, который нашел «неудобным помещать в печати статьи государственного преступника».
    Как видно из изложенного, гораздо больше приходится говорить о погибшем верхоянском наследстве Худякова, чем о сохранившемся. Тем не менее Худяков должен занять видное место среди пионеров якутского краеведения.
    Его перу принадлежит первое крупное собрание образцов словесного творчества якутов в оригинале и в переводе на русский язык. Его труд дал возможность Э. К. Пекарскому познакомиться с верхоянским говаром и использовать его при обработке своего знаменитого якутского словаря. Наконец, и это, может быть, самое важное, Худяков своим примером показал дорогу плеяде ссыльных, позднейших обследователей Якутии: тому же Пекарскому, Ионову, Левенталю, Кону, Ястремскому и многим другим.
    «Большое дерево, — говорит китайская пословица, — начинается с тонкого стебля; далекое путешествие — с одного шага».
    Деятельность И. А. Худякова была одним из первых и крупных, шагов на пути якутского краеведения.
    Г. Лурье
    /Советское краеведение. № 11. Москва. 1936. С. 107-108./

                                                         ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА
    Предлагаемый вниманию читателей сборник образцов якутского народного творчества является первым томом задуманной инициаторами этого издания серии по фольклору северных народностей СССР.
    Своей основной задачей составители сборника поставили дать такое качество перевода, при котором последний, отвечая всем требованиям научного перевода, явился бы одновременно и вполне литературно-художественным. Этой главной задачей был обусловлен и принятый бригадный метод работы, состоявший в общих чертах в следующем.
    А. А. Попов, владеющий якутским языком и автор части записей подлинных текстов, знакомил не знающую этого языка Б. М. Тагер с этими текстами путем многократного чтения их вслух. Чтение это сопровождалось возможно более точной разметкой ударных и неударных, долгих и кратких слогов, в результате чего возникала точная ритмическая запись, передававшая своеобразные напевы якутской народной речи. Поповым же был выполнен и точный, максимально приближенный к подлинникам, так называемый подстрочный (дословный) перевод текстов.
    Работа Е. М. Тагер состояла в соединении этих двух материалов (ритмической записи и дословного перевода) в один, отвечающий требованиям художественного слова, литературно воспринимаемый текст. В этом тексте, который возник в результате изучения как ритмической, так и словесной фактуры подлинников, необходимо было отразить высокий и торжественный строй якутской народной поэзии, сохранить ее напевы и богатые образы и метафоры, передать на русском языке инструментовку подлинников и соблюсти, наконец, характерные синтаксические особенности языка. Разнообразные и сложные трудности этой двойной — научной и художественней — работы были разрешены Е. М. Тагер путем изучения якутской грамматики и ряда консультаций с А. А. Поповым и ныне покойным крупнейшим знатоком якутского языка — академиком О. К. Пекарским.
    Обработанные таким путем образцы переводов поступали на окончательную редактуру к М. А. Сергееву, выполнившему и организацию всего материала.
    Настоящее издание является, таким образом, результатом совместной и согласованной в мельчайших своих деталях работы его участников — исследователя-этнографа, литератора-переводчика и редактора-североведа. Кропотливый труд этот, сопровождавшийся неоднократными пересмотрами, проверками и переработками, занял свыше двух лет.
    Что касается содержания сборника, то последнее состоит в основном из неопубликованных до сих пор материалов. Они дополнены, как это видно из «Указателя текстов», несколькими произведениями из изданных ранее сборников народного творчества якутов (сборника С. В. Ястребинского «Образцы народного творчества якутов» и «Верхоянского сборника» И. Худякова).
    Составители издания выражают благодарность Музею Института антропологии и этнографии Академии Наук СССР за разрешение использовать хранящиеся в Музее экспонаты в качестве материала для заставок и виньеток к настоящему изданию, а равно якуту студенту Г. А. Неустроеву за разнообразную помощь в работе.
    [С. 5-6.]
                                   ЯКУТСКАЯ СТАРИННАЯ УСТНАЯ ЛИТЕРАТУРА
                                 I. Из истории изучения якутов, их языка и литературы
    Политический ссыльный царского времени в бывшую Якутскую область, В. Л. Серошевский, писал в девяностых годах прошлого века, что «литература об Якутской области разрослась в настоящее время до размеров целой библиотеки; можно насчитать более полутора тысяч номеров книг, брошюр, статей, вышедших отдельными выпусками или разбросанных в периодических научных и популярных изданиях. К сожалению, добрая треть, если не больше, представляет компиляции или повторение одних и тех же первоисточников» [* В. Л. Серошевский, Якуты. Опыт этнографического исследования, т. I, СПб, 1896, стр. XI. Т. II остался неизданным.]. Другой политический ссыльный, В. М. Ионов, один из лучших знатоков Якутии, характеризовал в 1914 году обширный (в 719 страниц, с рисунками) труд самого В. Л. Серошевского (Якуты» тоже как, в значительной своей части, компиляцию и подверг резкой критике главы X-ХV, посвященные описанию родового строя, семьи, устного художественного творчества и верований [* В. М. Ионов, Обзор литературы по верованиям якутов. Журнал «Живая старина», 1914, в. 3-4, стр. 317-372.], заключив свою статью словами (стр. 372): «Из этих качеств труда В. Л. Серошевского непосредственно и с полной очевидностью вытекает, что на его работах нельзя строить, на них нельзя ссылаться».
    Признавая вслед за В. М. Ионовым большие недостатки в работе В. Л. Серошевского, особенно в отношении передачи терминов и выражений на якутском языке, я, однако, не считаю возможным полностью ее игнорировать, в частности по вопросу об устной художественной литературе якутов, как не игнорировал ее Э. К. Пекарский и другие.
    В более позднем, коллективном труде, подводящем итоги изученности страны якутов к 1927 году [* Издательство Академии Наук СССР, Ленинград, 1927.], в сборнике статей «Якутия» (746 страниц с рисунками и картами), который по ряду вопросов заменяет и дополняет труд В. Л. Серошевского, устное художественное творчество якутов вовсе не затронуто, хотя печатные материалы на эту тему за время после выхода труда В. Л. Серошевского значительно возросли, как увеличилась и вообще историко-этнологическая литература о якутах [* См. П. П. Хороших, Якуты. Опыт указателя историко-этнологичеческой литературы о якутской народности. Под редакцией и с предисловием Э. К. Пекарского, Иркутск, 1924, стр. 48. Фольклора касается № 451-518. Указатель имеет немало пропусков.].
    Первое и особое место по заслугам в деле изучения языка и устного художественного творчества якутов принадлежит третьему политическому ссыльному прошлого века, умершему 29 июня 1934 года, почетному члену Академии Наук СССР, Э. К. Пекарскому [* См. мою заметку «Памяти Э. К. Пекарского», «Известия Акад. Наук СССР», 1934. Отделение общественных наук, стр. 743.]. Примерами из устной литературы насыщен его капитальный, известный специалистам всего мира и переводимый в настоящее время на турецкий язык «Словарь якутского языка», «едва ли не самый монументальный из лингвистических трудов» по языкам северо-восточной Азии, как писал о нем академик В. В. Бартольд [* «сокровищница языка якутов» — по отзыву академика В. В. Радлова [* «Живая Старина», год XVI, в. 4, Ленинград, 1908, стр. 65. Словарь издан Академией Наук СССР и состоит из тринадцати выпусков (1907-1930 гг.), содержащих до двадцати пяти тысяч слов.]. «Немного народов Востока имеют еще такие словари... Якутский словарь навсегда связан с именем Эдуарда Карловича Пекарского, который положил на него почти пятьдесят лет своей жизни, так как с 1881 года он начал работу над словарем», — писал академик С. Ф. Ольденбург [* Предисловие к в. 13 Словаря.]. Строго говоря, капитальный труд Э. К. Пекарского представляет в значительной степени материалы по якутскому словарю, которые подлежат еще дальнейшей обработке.
    Под редакцией Э. К. Пекарского изданы Академией Наук СССР «Образцы народной литературы якутов» на якутском языке, собранные как самим Э. К. Пекарским (т. I в пяти выпусках, 1907-1911 годов), так и И. А. Худяковым (т. II в двух выпусках, 1913 и 1918 годов) и Б. Н. Васильевым (т. III в одном выпуске, 1916 год).
    Первое крупное собрание образцов словесного творчества якутов в переводе на русский язык политического ссыльного И. А. Худякова «Верхоянский сборник» (сказки, песни, загадки, пословицы) было издано в 1890 году.
    Работе славной плеяды политических ссыльных по изучению якутов, их хозяйства, быта, обычного права, языка и литературы, плеяды, к которой, кроме вышеперечисленных, деятелей, относятся также Виташевский, Левенталь, Ястремский, И. И. Майнов, Осмоловский, Иохельсон, Ефремов и др., предшествовала, как первое по времени крупное научно-исследовательское предприятие в этой области, снаряженная Академией Наук для исследования крайнего севера и востока Сибири экспедиция 1842-1845 годов во главе с профессором Киевского университета, естественником по специальности, впоследствии академиком А. Ф. Миддендорфом [* А. Ф. Миддендорф, Путешествие на север и восток Сибири, ч. 2,. отд. VI, СПб., 1878.], которая, по словам академика В. В. Бартольда [* Истории изучения Востока, стр. 235.], относящимся к 1925 году, «до сих пор занимает первое место среди ученых путешествий; в Сибирь, совершенных в XIX веке». На основе собранных Миддендорфом материалов по языку и литературе якутов академик Бетлингк, по специальности лингвист-индианист, написал и издал классический труд на немецком языке [* Uber die Sprache der Jakuten, 1851.] «О языке якутов».
    В предисловии к своему труду «Якуты» В. Л. Серошевский писал (стр. XI): «Самую существенную помощь и самые ценные указания я получил в трудах высокоуважаемого покойного А. Ф. Миддендорфа... Все это побудило меня посвятить мой труд незабвенному ученому». Оговариваясь, что «к сожалению, научная ценность обширного труда г. Серошевского не соответствует высоким заслугам путешественника, памяти которого труд этот посвящен», Э. К. Пекарский [* Миддендорф к его якутские тексты, Записки Вост. Отд. Русск. Археол. Общ., т. XVIII, 1908, стр. 045.] заявляет: «Можно, без преувеличения сказать, что именно Миддендорa положил начало основательному изучению быта якутов». О труде же Бетлингка следует сказать, что он не только положил начало научному изучению якутского языка, но и открыл новую для XIX века эру в исследовании системы тюркских языков вообще, подобно тому как следующую эру в этом исследовании в XX веке, после Октябрьской революции, открыл академик Н. Я. Марр своей работой по чувашскому языку и своими дальнейшими туркологическими изысканиями. Автор нового учения о языке в связи с историей мышления и материальной культуры, академик Марр, не обращался к определению места якутского языка ни в системе тюркских языков, ни в едином процессе языкотворчества вообще, но он дал в 1922 году заметку [* Журнал «Христианский Восток», т. VI, в. 8, 1922, стр. 852-353.] «Якутские параллели к бытовым религиозным явлениям у кавказских яфетидов» в связи со статьей В. М. Ионова «Дух — хозяин леса у якутов». Институт языка и мышления имени академика Н. Я. Марра при Всесоюзной Академии Наук уделил внимание якутам в новейшем своем издании «Язык и мышление. I» (1933 год), поместив статью якутского ученого Г. Ксенофонтова «Расшифровка двух памятников орхонской письменности из западного Прибайкалья», в которой автор пытается прочесть эти памятники с помощью своего родного якутского языка, о чем речь будет еще дальше.
    Выдающаяся работа по изучению якутов в дореволюционное время была проделана так называемой Сибиряковской экспедицией 1894-1896 годов, организованной Восточно-Сибирским Отделом Русского Географического Общества под руководством политического ссыльного, известного Д. А. Клеменца. Большинство материалов этой экспедиции, составлявших по плану издательства тринадцать томов, оказались за отсутствием средств не изданными или увидели свет значительно позже, отчасти после Октябрьской революции, в изданиях Академии Наук, частью же утрачены.
    К числу первых по времени собирателей якутского фольклора надо причислить известного декабриста и писателя A. А. Бестужева (Марлинского), прожившего в Якутске в политической ссылке полтора года (1828-1829). Он напечатал в 1891 году небольшую статью [* Полное собрание сочинений Марлинского, изд. А. А. Каспари, в двух томах, т. II. стр. 305-306.] про якутский кумысный праздник — «Сибирские нравы. Исых», обработал в стихах якутскую легенду [* Н. Котляревский, Декабристы. Кн. А. Одоевский и А. Бестужев, 1907, стр. 153,161, 234-235. Кубалов, Декабристы в Якутской области. Сборник трудов профессоров и преподавателей Гос. Иркутского университета, в. 2, 1921, стр. 130-131.] «Саатарь», приступил к изучению якутского языка и сообщил ряд этнографических материалов в письмах к родным и знакомым [* М. Семевский, Александр Бестужев в Якутске, «Русский Вестник», т. V, 1870, стр. 213-264.].
    Октябрьская революция, открывшая перед якутским народом путь к новому, счастливому будущему, внесла решительное изменение и в дело научного изучения Якутии во всех отношениях.
    Сравнительно с великими задачами хозяйственного и культурного строительства, ставшими перед трудящимися Якутии после окончания гражданской войны во исполнение требований национальной политики Ленина-Сталина, изученность природных богатств этой страны и особенностей ее населения, несмотря на ряд перечисленных выше научных предприятий, оказалась совершенно недостаточной. По инициативе Совета Народных Комиссаров Якутской АССР Всесоюзная Академия Наук провела в 1925-1931 годах комплексное экспедиционное обследование Якутии, в результате которого появилась в свет целая новая библиотека печатных трудов по ЯАССР, заключающих в себе материалы не только данной экспедиции, но и некоторых предшествующих путешествий. Состоявшей при Академии Наук Комиссией по изучению ЯАССР под председательством сначала академика С. Ф. Ольденбурга, а затем академика В. Л. Комарова, издано более тридцати выпусков «Материалов» и до пятнадцати томов «Трудов». Словесному художественному творчеству якутов посвящен т. VII «Трудов» (1929 год) — «Образцы народной литературы якутов» С. В. Ястремского (только в переводе на русский язык) со статьей того же автора «Народное творчество якутов» (стр. 1-10) и с предисловием профессора С. Е. Малова. Нельзя не пожалеть, что С. В. Ястремский не последовал примеру академика Б. Я. Владимирцова, давшего подробную вступительную статью к своему «Монголо-ойратскому героическому эпосу» (1923 год) и что он не осветил в отношении якутского словесного художественного творчества ряда вопросов, затронутых в отношении ойратского эпоса академиком Владимировым: с какими классами якутского народа связаны различные виды литературы; имеются ли профессиональные исполнители отдельных видов литературы, если имеются, то как они подготовляются к своей профессии, какова биография хотя бы некоторых из них, каков репертуар отдельных певцов; в какой стадии расцвета или упадка находятся отдельные виды литературы в различных районах Якутии в связи с переменами в общественном строе якутов и как эти перемены отражаются на содержании и форме соответствующих произведений; при каких обстоятельствах, в какой обстановке и каким образом (сказывание, пение, сопровождение аккомпанементом на музыкальных инструментах) исполняются те или иные произведения, и как на них реагируют присутствующие; проявляют или не проявляют исполнители литературных произведений, и в частности профессионалы, известной доли личного творчества и т. д. Проф. Малов в своем предисловии вскользь коснулся лишь небольшой части этих вопросов.
    Том IV тех же «Трудов» Якутской Комиссии Академии Наук (1929 год) заключает в себе «Материалы по обычному праву и по общественному быту якутов», собранные Д. М. Павлиновым, Н. А. Виташевским и А. Г. Левенталем, двумя последними главным образом во время упомянутой выше Сибиряковской экспедиции конца XIX века. В предисловии к этому труду И. И. Майнов дал историю изучения якутского обычного права и привел подробную справку о судьбе Сибиряковской экспедиции. В материалах Н. А. Виташевского имеется указание (стр. 135), что к числу «специалистов», пользовавшихся в семье особыми правами, относились кузнецы, писаря, шаманы, лекаря и сказочники.
    При разработке некоторых вопросов обычного права Н. А. Виташевскпй пользовался данными устной художественной литературы (например, стр. 168, 207).
    Как известно, политические ссыльные, сделавшие очень много для изучения якутов, принадлежали преимущественно к группе народников, и это обстоятельство определенно отразилось на освещении собранных материалов в смысле известной идеализации якутской «общины» и игнорирования классового характера якутского общества XVII-XIX веков.
    В работах В. Ф. Трощанского, особенно в его «Набросках о. якутах Якутского округа» (1911 год), бросается в глаза необоснованное или неправильно обосновываемое подчеркивание «первобытности» якутов (стр. 19) и даже, можно сказать, известная «европейская» «якутофобия», выражающаяся в причислении якутов к «низшей расе» (стр. 86, 98), к «действительным дикарям» (стр. 40), к народам, находящимся «в зоологическом периоде» (стр. 36, 49). С особым удовольствием в связи с этим прочел я в новом труде иркутского профессора Н. Н. Козмина, полученном мною как раз во время составления настоящего предисловия, «К вопросу о турецко-монгольском феодализме» (1934 год) следующие строки: «В отношении сибирских туземцев... в буржуазной этнографической литературе установилось совершенно определенное представление как о живших, да и продолжающих жить, в условиях патриархально-родового строя. Их быт представляется как быт «примитивный», а хозяйство — еще не вышедшим из рамок замкнуто-натурального и насыщенным элементами «первобытного коммунизма»... Почтенные «ученые» мужи считают большинство сибирских туземцев первобытными дикарями... Что всего курьезнее, аналогичные представления популярны и среди части самой туземной интеллигенции... Поэтому, чтобы правильно оценивать историческую перспективу, нужно отбросить мысль, что население Сибири... представляло дикарей... И турки, и монголы, и тунгусы не раз создавали сильные государства и жили... для своего времени достаточно высокой культурной жизнью» (стр. 78-90). Дал отповедь Трощанскому и якутский ученый, ранее упоминавшийся Г. В. Ксенофонтов, в своей книге «Хрестес. Шаманизм и христианство» (1929 год), язвительно коснувшись попутно моего собственного практического описания (1916 год) якутского звука «кх» с неосторожным, как я теперь понял, с моей стороны использованием, без всякого злого намерения, стиха Крыловской басни «Ворона и лиса» (стр. 141).
    По мере роста успехов хозяйственного и культурного строительства в ЯАССР растут и крепнут научные учреждения и научные кадры в самой Якутии, прежде всего в ее столице — Якутске, ширится участие самих якутов в научном изучении своей страны, развивается местная научная литература на русском и якутском языках по различным дисциплинам и в том числе по литературоведению, включая фольклор.
    Отдельные представители якутской национальной интеллигенции, преимущественно из среды полуфеодалов-тойонов, содействовали изучению их языка и литературы и до Октябрьской революции, особенно после 1905 года, когда усилилось национальное движение среди якутов и когда зародилась некоторая печатная литература на якутском языке.
    Следующие якуты содействовали Э. К. Пекарскому в составлении его словаря и в собирании образцов устной литературы: Б. Д. Николаев, В. Е. Оросин, сообщивший между прочим заклинание при игре в карты, И. В. Оросин, ведший в 1892 году дневник погоды на якутском языке, И. Е. Оросин, К. Е. Оросин, записывавший сказки, П. Ф. Порядин, автор якутско-русского словаря 1877 года (рукопись), Н. С. и С. В. Слепцовы.
    Особого упоминания заслуживает знаток быта, языка и литературы якутов, поныне здравствующая в Москве якутская женщина Мария Николаевна Слепцова-Андросова-Ионова, которая много содействовала своими знаниями работам своего мужа В. М. Ионова и его друга Э. К. Пекарского и которая после Октябрьской революции участвовала в переводе на якутский язык брошюр по сельскому хозяйству. Якут С. А. Новгородов, ныне покойный [* См. написанный мною его некролог в журнале «Жизнь национальностей» (1924, кн. 1): «Памяти первого якутского ученого лингвиста».], речь о котором еще впереди, получивший высшее образование в Ленинградском университете и в Институте живых восточных языков, в свои студенческие годы напечатал две работы по якутскому фольклору: «Дух — хозяин леса у якутов» (1914 год) и «Призывание Баяная» (1916 год).
    В послеоктябрьское время дал ряд интересных печатных работ по истории и религиозному фольклору якутов член Восточно-Сибирского Отдела Географического Общества, упоминавшийся ранее Г. В. Ксенофонтов: «Легенды и рассказы о шаманах» (вышло двумя изданиями в 1928 и 1930 годах), «Хрестес. Шаманизм и христианство» (1926 год) и др.
    Ряд материалов по языку и фольклору якутов обнародовал якутский поэт А. Б. Кулаковский, в том числе обширное собрание на якутском языке с переводом на русский «Якутские пословицы и поговорки» в «Сборнике трудов исследовательского общества» «Sаqа Kеskilе», в. 2 (Якутск, 1925 год). Современный якутский поэт и лингвист П. А. Оюнский дал в том же научном якутском органе, основанном в 1925 году, статью: «Якутская сказка, ее сюжет и содержание» (1927 год).
    С полным основанием можно сказать, что в настоящее время первое место в изучении языка, литературы и верований якутов принадлежит самим якутам, которые и ранее широко содействовали приезжим исследователям в их изучении истории якутской культуры.
                                          II. Якутская устная художественная литература
    Якуты не имели к моменту завоевания их страны русскими в XVII веке национальной письменности, но в их языке сохраняются: 1) весьма древнее по форме, родное слово для обозначения «начертания, письма, буквы, писания, грамоты, книги» — «сурук», которое еще чувашеведом Золотницким было сопоставлено, чего не заметил Э. К. Пекарский, с чувашским словом в значении «письмо, записка» — «сьыру» и которому в других языках тюркской системы соответствуют слова «йазгу», «джазув» и т. д., и 2) еще одно слово «бичик», которое по-якутски значит «узор», «украшение», а по-монгольски («бицик») и в некоторых языках тюркской системы (уйгурском и др.) «битиг» — «письмо». У якутов кроме того существуют предания об утрате ими некогда своего письма. Вот отрывок одного такого предания: [* Э. К. Пекарский, Из преданий о жизни якутов до встречи их с русскими (Записки Русск. Геогр. Общества по отделению этнографии, т. XXXIV, Сборник в честь семидесятилетия Г. Н. Потанина, 1909, стр. 115. Имя Огой, иначе Омогон, ср. с названием бурятского рода (кости) Обогон (Бурятоведение, № 3-4, 1927, стр. 85).] «Среди бурят Омогой, сын Каяранга, отличался большим умом и тяжелым, упрямым нравом. У него было три жены, четверо сыновей, две дочери и много невесток. Враждуя и ссорясь со своими сородичами, он стал думать о том, что хорошо было бы найти подходящее место в какой-нибудь отдаленной земле и поселиться там. И вот, посоветовавшись с друзьями-сородичами и домочадцами, он склонил их на свою сторону, и они бежали, не зная даже, куда именно они направляются. Идя таким образом, набрели они на большую реку (Лену), по течению которой пошли, дальше. Во время этого путешествия они потеряли свои тогдашние ученые письмена». По другому преданию [* М. Овчинников, Из материалов по этнографии якутов. I. Легенды, сказки, предания («Этнографическое Обозрение», 1897, кн 3, кн. XXXIV), стр. 148.] Эллей, появившийся на Лене после Омогоя (или Омогона) и происходивший из бурят [* Э. Пекарский, Предания о том, откуда произошли якуты, Иркутск, 1923, стр. 5.], сообщил Омогою, что на своей прежней родине он был бы грамотным и обладал бы книгами, но он бросил свои книги в реку, когда бежал из дому. По третьему преданию, изданному Э. К. Пекарским [* См. выше сноску 3.], Омогон принадлежал к племени киргизов, а Эллей, как указано выше, и его отец Дархан — к племени бурят. Во время бегства на реку Лену Дархан заболел и умер, а его сын Эллей, согласно завещанию отца, «уложил отца в висячий гроб вместе с их письменами» (стр. 6). Якутский писатель Оюнский в своей статье, которую я упоминал в конце главы первой, приводит интересные данные из героических поэм — «олонгхо» о том (стр. 138), что первый легендарный якутский «повествователь» был грамотным и пользовался для писания орлиным пером, что, по некоторым версиям, у него были «каменные скрижали», что вторым грамотным лицом был «Огонь Джурантай» и что, по смутным преданиям, у якутов существовали «берестяные и зеленые ведомости».
    В собрании пословиц, изданных Э. К. Пекарским в якутском тексте с польским переводом [* Rocznik Orjentalistyczny, II, Львов, 1925, стр. 197, № 68.], имеется интересная пословица с упоминанием слова «сурук» (письмо), очевидно из числа сравнительно новых:
    «У русских расписка (сурук), а у якутов — слово».
    Г. В. Ксенофонтов в своих докладах на тему «Происхождение якутов» ссылался на упоминаемые в «олонгхо» восьмигранные каменные столбы с письменами и рассматривал эти упоминания наряду с преданиями об утрате якутами письменности, как свидетельства уйгурского происхождения якутов [* Бурятоведение, I-III (V-VIII), 1928, стр. 279.], а в ранее отмеченной нами статье в сборнике «Язык и мышление» остроумно пытается приписать предкам якутов в западном Прибайкалье надписи енисейско-орхонским алфавитом или древними турецкими рунами на двух каменных пряслицах (веретенных катушках).
    Российские миссионеры, проводники руссификации, распространяли среди якутов через переводы на якутский язык религиозных христианских книг сначала церковно-славянский, затем русский алфавит. Политические ссыльные, занимавшиеся изучением якутского языка на основе грамматики и словаря академика Бетлингка, познакомили представителей якутской интеллигенции с алфавитом Бетлингка, в основе которого лежал также русский алфавит, осложненный рядом дополнительных букв. «Бетлингская транскрипция» применялась якутами в национальном письме и в печати при возникновении после 1905 года печатной национальной литературы, которая до Октябрьской революции не получила значительного развития.
    После Февральской революции 1917 года питомец Ленинградского университета, якут С. А. Новгородов, убедил якутское учительство принять составленный им якутский алфавит на основе латинского, но с рядом крайне условных знаков, применяемых исключительно в западноевропейской научной транскрипции. Новгородовский алфавит применялся в Якутии и после Октябрьской революции до 1922 года, когда он был заменен более простым и практичным «новым алфавитом» на латинской же основе, распространявшимся Всесоюзным Центральным Комитетом нового алфавита при ЦИКе СССР.
    В настоящее время развивается якутская печатная литература, школьно-учебная, научно-популярная, научная, политическая, художественная, вырабатывается и развивается новый якутский литературный язык.
    Произведения художественной литературы якутов, утративших, по сказаниям, свою старую письменность в незапамятные времена и приобревших новую письменность совсем недавно, существовали до завоевания Якутии русскими и долго после этого в устной форме (фольклор), передаваясь из поколения в поколение по памяти и подвергаясь при передаче различным изменениям в зависимости прежде всего от происходивших изменений в состоянии якутского общества и его классов.
    Литературные произведения, представленные в настоящем сборнике, будучи записаны на протяжении второй половины XIX и начала XX века русскими и другими европейскими исследователями Якутии или представителями современной якутской интеллигенции, принадлежат якутской литературе периода разложения родового строя, полностью, однако, до недавнего еще времени не исчезнувшего, зачатков раннего феодализма, не получившего дальнейшего развития, и зарождения в условиях российского колониального режима якутской торговой буржуазии, получившей только после революции 1905 года некоторую, весьма слабую возможность создавать новую национальную литературу. Таким образом, перед нами находятся образцы литературы докапиталистического общества, принадлежащей народу, не объединившемуся в феодальное государство, разделенному на роды и родовые группы, но сознававшему свое племенное «урянхайско-якутское» (ураангай-сах) единство при наличии вместе с тем внутри этого единства класса эксплуататоров-тойонов и класса эксплуатируемых.
    Отражая в себе пережиточно еще более старые периоды истории якутов и их культуры, литература рассматриваемого нами периода, определенно переходного, состоит из ряда отделов (жанров), на состоянии которых более или менее по-разному сказывается этот переходный характер отошедшей ныне в историю эпохи.
    Столетия хозяйничанья в Якутии агентов российской колониальной политики — чиновников, миссионеров и коммерсантов — были временем, когда национальная якутская культура не только не развивалась, но с возрастающею силой угнеталась и падала, и это обстоятельство ускоряло внутренний процесс отживания и разложения отдельных видов якутской литературы феодально-родового периода...
    Мне самому, к сожалению, не приходилось еще бывать в Якутии и слушать исполнение старинных литературных произведений на месте из уст якутских сказителей, но, знакомясь впервые с этими произведениями по докладам Э. К. Пекарского в Ленинграде и сравнивая их с аналогичными произведениями тех тюркских народов, среди которых я путешествовал и фольклорную литературу которых я изучал, я выносил впечатление, что героический эпос якутов, несмотря на все неблагоприятные обстоятельства, сохранился в еще более художественно богатом и своеобразном состоянии, чем у киргизов Средней Азии с их пользующейся заслуженной известностью героической поэмой Манас или у тюрков Алтая с их героическими сказками [* См. Н. Я. Никифоров, Аносский сборник. Собрание сказок алтайцев. С примечаниями Г. Н. Потанина (Записки Зап.-Сиб. Отд. Геогр. Общества, т. XXXVII), Омск, 1915. См. еще «Алтайский эпос. Когутай», «Асаdemia», 1935, с хорошими, но излишне «монголофильскими» введением и комментариями проф. Н. К. Дмитриева.].
    Большинство видов (жанров) якутской старинной литературы упоминается в героических поэмах, хорошо воспроизводящих старую якутскую жизнь и составляющих наиболее интересный и ценный в художественном отношении отдел старинной якутской литературы, как явствует и из вышеприведенных отзывов...
    Современное состояние изученности устной якутской литературы, и в частности эпоса, не дает возможности осветить в настоящем предисловии ряд вопросов, поставленных мною в предыдущей главе в связи со сборником С. Ястремского. Литературоведческие организации Ленинграда, Москвы и Якутска должны принять срочные меры к планомерному и интенсивному собиранию и исследованию остатков якутской литературы докапиталистического периода во всем ее многогранном объеме на всей территории обитания якутов, с соблюдением всех требований, предъявляемых к такому изучению современным литературоведением [* См. А. Н. Лозанова, К ближайшим задачам советской фольклористики («Советская Этнография», 1932, № 2). Проф. Андреев, Фольклор. Программа-задания для заочного отделения языка и литературы пединститутов, 1933.]...
    До сих пор в литературе по якутоведению не установлены еще с достаточной точностью и не характеризованы жанры якутской докапиталистической художественной литературы. Относящаяся к этому вопросу якутская терминология (олонгхо и т. д.), подробно представленная в словаре Э. К. Пекарского и в других работах, также является пока сырым, неисследованным надлежащим образом материалом. Новейшая попытка классификации некоторых жанров с учетом и якутской терминологии принадлежит Э. К. Пекарскому [* Сергею Федоровичу Ольденбургу к пятидесятилетию научно-общественной деятельности. Сборник статей, Ленинград, 1934, стр. 421.]:  «Якутская сказка». Признаваясь в том, что он, в подражание Худякову, сам объединил в первом томе своих «Образцов якутской народной литературы» под одним названием «олонгхо» три рода якутских произведений, Э. К. Пекарский отмечает (стр. 423), что якуты применяют «к своим сказочным произведениям» четыре термина: 1) «былыр» — «былое», то есть повествования, отчасти легендарные, отчасти исторические, иногда со следами художественной обработки. Худяков называл эти произведения «сагами», которые представлены в его «Верхоянском сборнике» пятью образцами: «Бярть-Хара» (в этом повествовании среди других якутских героев упоминается и Тыгын, организовавший сопротивление русским при их первом появлении в Якутии), «Хоро» (прародители якутов) и др. Очевидно, эти произведения относятся к категории якутских сказаний, преданий, легенд, и истоки их более поздние, чем олонгхо. 2) «Устуория» — сказки, проникшие к якутам от русских, например о Жар-птице, Иван-царевиче. К этой же категории относятся якутами рассказы о Петре I, легенда об Александре Македонском и др. Серошевский говорит (стр. 603): «Сторья (история), которая в сущности не что иное, как русская объякученная сказка, бледнее всех остальных по изложению. Она переполнена руссицизмами и какая-то вялая в действии». 3) «Кэпсээн», по словам Э. К. Пекарского, «якутская сказка, сильно русифицированная. Если устуория — русская сказка, попавшая в якутский оборот, то кэпсээн — якутская сказка, подвергшаяся изменению под влиянием русских, привнесений» (стр. 424). Я считаю, что такая характеристика «кэпсээн» может относиться далеко не ко всем произведениям этой категории. Во-первых, в категорию «кэпсээн» входят не только сказки, но и, судя по словарю Э. К. Пекарского, «сказания, анекдоты, предания, легенды, былины», как мне представляется, связанные своим бытованием, в отличие от олонгхо, со средою широких трудящихся масс. Серошевский (стр. 604) объявляет «кэпсээн» «настоящей якутской сказкой», а Виташевский [* «Живая старина», год XXI (1912), в. 2-3, стр. 451.] считает «кэпсээн» «рассказом». Во-вторых, не все «кэпсээн» руссифицированы. Так, Серошевский указывает (стр. 604), что «самые остроумные якутские кэпсээны, в которых больше всего заметно отличие их от сторьи и олонгхо (былины), это — сказки из животного мира», и вот, в частности, среди последних сказок имеются такие, в которых нельзя обнаружить никаких «русских привнесений». 4) «Олонгхо», на которых Э. К. Пекарский в разбираемой статье подробно не останавливается (стр. 426), не давая и перевода этого якутского термина, имеющего, по словарю Пекарского, значения: «героическая былина, эпическая песня о подвигах богатырей, героическая поэма, имеющая стихотворный размер, сказка, вымышленный рассказ, история, басня». По-моему, олонгхо — эпические поэмы в прозе со стихотворными вставками — песнями, сочиненные особым эпическим языком на потребу господствующего класса — тойонов. Опыт классификации Э. К. Пекарского базируется в основном на данных Серошевского. Последний в разных местах своей книги «Якуты» то подробно, то вскользь касается следующих видов якутской устной литературы: 1) предания (стр. 190, 209, 252, 450, 463) и легенды (стр. 523); 2) сказки (стр. 252) и 3) былины (стр. 252, 449); 4) песни (стр. 449, 462): песни свадебные (стр. 542), колыбельные (стр. 529), «кумысовые песни» (стр. 463), «родовые военные песни», (стр. 471), мужские и женские любовные песни (стр. 582); 5) причитания по умершим (стр. 515-516); 6) детские скороговорки (стр. 533). В специальной главе «Народное словесное творчество» (стр. 587-613) Серошевский подробнее говорит о песнях мужских и женских, которые распадаются на героические, любовные, описательные, игривые, плясовые, шаманские, торжественные хоровые гимны (стр. 590), и описывает при этом песенные состязания. Аккомпанирования на музыкальном инструменте не существует, так как единственный якутский музыкальный инструмент — «хамыс», соответствующий украинской друмле, для аккомпанемента не годится...
    При установлении различий между олонгхо и кэпсээн, попытки чего делались Серошевским и вслед за ним Э. К. Пекарским в упоминавшейся выше статье «Якутская сказка» (стр. 425), необходимо считаться с тем, что олонгхо, соответствующие в известной степени русским былинам, являются достоянием преимущественно господствующего класса тойонов якутского общества периода начатков раннего феодализма и плодом творчества профессионалов-олонгхосут, обслуживавших тойонов, с использованием материалов и дофеодальной формации, а в разнообразном составе кэпсээн имеются, с одной стороны, связанные с дофеодальным периодом сказки мифологического характера, в том числе отмеченные Серошевским «животные сказки», а с другой стороны, среди других произведений, те же олонгхо, но изменившие свою форму (простой язык, отсутствие пения, сокращенный размер) в связи с проникновением их в другую социальную среду — в трудящиеся массы...
    При классовом характере якутского общества в момент завоевания Якутии в XVII веке русскими, значительно позднее записанные якутские пословицы должны также носить на себе отпечаток классовости, но, насколько мне известно, с этой стороны якутские пословицы еще не изучались.
    В среде аристократов, знати сложилась, надо думать, пословица Верхоянского сборника (стр. 6) и «Образцов» Ястремского (стр. 181, 193): «Орленок всегда орел: вороненок всегда ворон» [* Эта пословица имеется и в собрании Э. К. Пекарского (Rocznik Orjentalistyczny, II, стр. 200, № 98).]. В недрах трудящихся и эксплуатируемых масс должна была сложиться пословица сборника Худякова (стр. 9) и А. Е. Кулаковского (стр. 17, № 83): «С верхового берет плетку, с пешехода — посох», как и пословица в «Образцах» Ястремского (стр. 180, № 147): «Богатый, и варнаком будь, — господин; бедный, и умным будь, — дурак, как говорится» [* Вариант в сборнике Кулаковского (стр. 20, № 16): «Хозяин юрты, хоть и варнак, а все же владыка (басылык); хозяин шалаша, хоть и разбойник, а все же барин» (тойон).], или пословица сборника Кулаковского (стр. 19, № 8): «Богатый не жалеет бедняка, бедняк не жалеет богача»...
    Не замечал я в литературе по якутам и якутских скороговорок, о которых упоминает Серошевский (стр. 533). Нет примеров на скороговорки и в словаре Э. К. Пекарского при словах: «чабыргах» — «скороговорка» и «чабыргах-таа» — «говорить скороговоркою».
    Г. В. Ксенофонтов в своих «Легендах» (стр. 112) сообщает, что «якуты отличают обыкновенное пение от шаманского. Последнее передается словом «кутурар», что значит — бесноваться. Напев при кутурар значительно отличается от простого пения: поют грубым голосом, порывисто, с беспрестанным мотанием головой, не глядя на людей». В словаре Э. К. Пекарского, кроме глагола «кутур» — «шаманить», приводится еще выражение «тоюк туой» — «импровизировать шаманский напев»...
    Не останавливаясь на вопросе о метре якутского стихосложения, ограничусь указанием на то, что в стихах богато применяется аллитерация, выражающаяся прежде всего в том, что все слова внутри стиха начинаются с одного и того же звука, а затем в том, что гласные в одном стихе бывают только твердые или только мягкие, и, наконец, в том, что новые стихи начинаются одними и теми же звуками. Вот отрывок из хороводной песни на кумысном празднике по записи Миддендорфа в издании и переводе Э. К. Пекарского [* Эд. Пекарский, Миддендорф и его якутские тексты (Записки Вост. Отд, Археол. Общества, т. XVIII, 1908), стр. 049 и 053. Русская транскрипция мною переделана на латинскую.].
                                                                       Kägä käksyätä,
                                                                       Ötön üöttä,
                                                                       Toyon čorguyda,
                                                                       Kuragačči kuyaarda,
                                                                       Küörägäy kölčüydä...
                                                                           Кукушка закуковала,
                                                                           Горлица заворковала,
                                                                           Орел заклектал.
                                                                           Кулик закуликал,
                                                                           Жаворонок стал делать трели...
    «Правила якутского стихосложения» А. Е. Кулаковского, опубликованные в 1925 году [* Сборник трудов Исследовательского Общества «Sаqа Kеs Kilе», в. 1, Якутск, 1923, стр. 76.], дают достаточно полное представление о форме якутских стихов, хотя вопрос о метре нуждается в дальнейшем исследовании.
                                                               III. О настоящем сборнике
    По просьбе составителей настоящего сборника я взял на себя смелость написать к нему предисловие, хотя и не принадлежу к числу знатоков якутского языка и якутской литературы.
    Сборник составлен при участии моего бывшего ученика по Географическому Факультету Ленинградского Госуниверситета, сотрудника Института антропологии и этнографии Всесоюзной Академии Наук, специалиста по якутам и уроженца Якутии, автора ряда работ по этнографии Сибири, А. А. Попова.
    В сборнике представлены все главнейшие отделы старинной якутской литературы, литературы докапиталистического общества: героические поэмы (олонгхо), сказки (кэпсээн), предания и легенды (былыр), песни (ырыа), шаманские заклинания (алгыс), поговорки и пословицы (öс хосооно), загадки (таабрыын). В конце сборника, наряду с примечаниями, указателем якутских слов и оборотов речи и указателем собственных имен, дан и указатель источников настоящего сборника со всеми подробностями. Большинство произведений сборника издается впервые по переводам, исполненным А. А. Поповым. Часть произведений и в якутских оригиналах записана тем же А. А. Поповым; часть записана студентом Ленинградского Института Автомобильно-дорожного транспорта, якутом Г. А. Неустроевым; по одному произведению записано студентом Ленинградского Педагогического Института им. Герцена, якутом Н. Романовым, и студентом Ленинградского Института народов Севера при ЦИК СССР, якутом Г. Никитиным.
    Составители сборника стремились не только издать главным образом доселе неизвестные образцы якутской литературы, но и представить их в художественной обработке на русском языке, без искажения их якутского колорита.
    В такой же переработке даны в сборнике и некоторые ранее изданные переводы С. В. Ястремского, И. А. Худякова и др. Художественная обработка производилась Е. М. Тагер.
    Чтобы подготовить читателей к ознакомлению с двумя героическими поэмами (олонгхо), самыми крупными по объему произведениями сборника, освоение которых затрудняется сложностью их построения, я даю их краткое содержание, в дополнение к «остову-плану», предложенному профессором С. Е. Маловым в предисловии к «Образцам» С. В. Ястремского.
    Поэма первая. Эр-Соготох (герой-одиночка) был создан без отца и без матери. После того как он побывал у священного дуба и поговорил со своей старшей сестрой, духом земли — кормилицей, созидательницей, к нему явились с неба среди грома от Айыы-Тойона три вестника на белых конях и сообщили ему повеление своего господина ехать на запад к родоначальнику девяти кузнецов, Черному-Кузнецу-Гибель-Дуодарба, и заказать ему кольчугу, саблю, лук, стрелы и булаву с ядром. Выполнив этот заказ, Черный-Кузнец-Дуодарба потребовал в качестве платы дочь старика демона Арсаан-Дуолана, девицу Никы-Харахсын, и Эр-Соготох поехал далее на запад, в страну мрака, чтобы добыть для Черного-Кузнеца эту девицу. Победив в борьбе сына Арсаан-Дуолана, которого отец освободил для борьбы из оков, Эр-Соготох получил девицу, вернулся на лыжах к Кузнецу, и тот, взяв девицу, отпустил героя с пожеланием ему счастья и с рядом наставлений. Снова явились небесные вестники от Белого-Создателя-Господина — деда героя и от Ясной-Почтенной-Госпожи — бабки героя и передали их повеление ехать на восток за своей суженой, за дочерью Медного-Божьего-Господина по имени Мотылек-Красотка-Белая-Юкэйдээн. Получив у священного дуба напутствие от своей старшей сестры — владычицы земли, герой поехал на восток и по дороге повстречался со спустившимся с облаков демоном по имени Громадный-Верзила, который направлялся к Медному-Божьему-Господину сватом от соперника Эр-Соготоха, Господина Кулута, сына Почтенного-Громадного-Господина. Устроили состязание в стрельбе из луков. Эр-Соготох победил, прибыл к отцу суженой, узнал, что у него имеется второй соперник, владыка моря, Нюргун Могучий, отправился на север, чтобы его уничтожить, а Кулут, его первый соперник, ранее его направился туда же и с той же целью, но, узнав о поездке Эр-Соготоха, отлетел на небо, так как считал этого соперника непобедимым.
    Близ северного моря Эр-Соготох убил караульную птицу, племянницу Нюргуна, в гнезде на Гибель-Осине обернулся в Гибель-Ерша, переплыл море до бугра, где жил Нюргун, а оттуда перелетел соколом на восточный край моря, вступил в борьбу на «пальмах» — боевых ножах с одноногим и одноглазым демоном, который оказался Нюргуном, победил его с помощью небесных вестников, но старуха-мать Нюргуна воскресила своего сына и баюкала его в колыбели. Эр-Соготох вторично убил Нюргуна, на этот раз вместе с его матерью, но не сразу вернулся с суженой, а предварительно, по указанию Гибель-Черного-Ворона, спас дочь Харахаан-Господина, по имени Хаачылаан-Куо, от сына демона Длинноногого, за владениями Юедюеня, хозяина Червивого Моря, с помощью Юедюеня, превратил последнего из старика в молодого и женил его на спасенной красавице. Наконец, Эр-Соготох направился на юг и женился сам на своей суженой Белой-Юкэйдээн. По дороге из родительского дома на запад в землю мужа красавица рассказала Эр-Соготоху виденный ею зловещий сон; муж не обратил внимания на сон и в результате чар таинственной женщины лишился своей красавицы, которую похитил демон-владетель Ледовитого моря Джессин-Богатырь. Будучи беременной от Эр-Соготоха, жена его отказалась отдаться демону-похитителю под предлогом беременности.
    Спустившиеся с неба три шаманки вывели Эр-Соготоха из зачарованного состояния, и он отправился на серых лыжах искать свою похищенную жену, а той порой красавица родила прекрасного сына, которому дала по указанию трех небесных шаманок имя Басымджи-Богатырь. Демон-похититель хотел его съесть, но красавица сумела отговорить его от этого. Еще дважды спасался ребенок от покушений демона, превращаясь то в лисицу, то в Ексекю-Птицу. Возмужавший Басьшджи вступил в единоборство с демоном. В этот момент прибыл Эр-Соготох, увез жену, а Басымджи стал одолевать демона, который, чтобы спасти свою жизнь, согласился пойти к Басымджи в работники, превратился в однорогого быка, и Басымджи поехал на нем верхом на юг к своему отцу, а приехав, убил демона-быка. Девять дней пировали.
    Три небесных вестника на белых конях явились к Басымджи-Богатырю, доставили ему молодого коня Джабын-Тугуй, рожденного от небесного жеребца Хан-Джэргэстэя, и передали повеление ехать на восток за суженою по имени Ясная-Туналынгса, дочерью Джагалыыма-Богатого-Господина. Молодой богатырь, доселе нагой, оделся в шкуру убитого им отцовского быка Тойон-Той болуну, захватил лук и налуч своего отца, сел на коня, простился с родителями и устремился на восток по материку, по долине, потом по тундре прибыл к золотой юрте Красивого-Богатого-Господина. Устроив костер из священного дуба, Басымджи стал жарить на нем лучших жеребца, кобылу, быка и корову хозяина усадьбы. Домочадцы хозяина отказались из страха вступить в переговоры с гостем, сам хозяин-старик не мог выйти к нему из-за своей тучности, пошла к нему старуха-служанка, обратившись в жертвенную корову, узнала его имя, его происхождение и цель его приезда.
    Красивый-Богатый-Господин не возражал против брака, но появился соперник, потомок Гибель-Боя шамана и Гибель-Зла шаманки, сын Арсаан-Дуолана и Глыбы-Громады-Госпожи, по имени Мерзлый-Торольджун-богатырь. Месяц длилось единоборство. Басымджи победил, получил красавицу Солнце-Ясное и вернулся к родителям. Девять дней пировали, а затем «богато и широко зажили».
    Поэма вторая. «Шаманки Уолумар и Айгыр» (запись Э. К. Пекарского, 1886 года). Жили в теплых краях в полном довольстве, проводя время в играх, в прогулках, на конях по имени Щебечущие-Подорожники, две сестры шаманки Уолумар и Айгыр. Однажды младшая увидела кошмарный сон, рассказала его старшей сестре, та пошаманила, а потом обе они про сон забыли. Раз подъехали они к священному дубу, и тут сон сбылся. С неба пала железная кобыла, родила зеленое место и исчезла. Старшая разрезала место, появился демон и увез Уолумар. Айгыр же осталась дома, стала шаманить — камлать об ушедших, а затем отправилась им вслед сначала лесами, потом сенокосами, наконец, тундрой, вступила в борьбу с демоном и спасла сестру. Снова появился демон и увел Уолумар, а Айгыр превратилась в стерха и полетела за ними, но, увидав, что оба спустились в подземный мир вместе с конем Подорожником, вернулась домой. Уолумар спаслась на своем коне, улетела из-под земли, оставив демона с его женой, Бабой-Ягой, попала на двор к богачу Баай-Харахаан-Тойону, застала в его доме больного его сына, красавца Кюн-Эрилика, исцелила его своим камланьем, предварительно получив от отца его обещание женить на ней Кюн-Эрилика, в то время как присутствовавший шаман Кыыкыллаан оказался бессильным исцелить Кюн-Эрилика, да и сам стал умирать. Уолумар согласилась исцелить и Кыыкыллаан-шамана, если он отдаст ей своего сына, лучшего человека Бэрэт-Бэргэна. Кыыкыллаан исцелился, а сын его Бэрэт-Бэргэн и Кюн-Эрилик таинственно исчезли, шаманка Уолумар вернулась домой к сестре Айгыр. Погадали на гадальных ложках, и ложки «на счастливую сторону пали». Уолумар поворожила, и появилось два красавца. Кюн-Эрилик стал мужем старшей шаманки, а Бэрэт-Бэргэн — младшей. Красавцы стали собственниками-владельцами земель и скота, а шаманки — по дому хозяйками. Родилось у шаманок по сыну. Богиня родов нарекла сыну Кюн-Эрилика имя Кюлюктэй-Бэргэн, а сыну Бэрэт-Бэргэна — имя Бэрбээкэй-Бэргэн..
    Снова увидала Айгыр зловещий сон, Уолумар пошаманила, предупредила отцов об опасности и не выпускала из дому сыновей. Прибежали мужчины к священному дубу, и вещий сон сбылся. С облака к дубу пала железная кобыла, породила зеленое место, оборотилась в восемь железных верблюжат и в восемь концов неба разлетелась, а зеленое место лопнуло, и появился страшный сидящий человек, который оказался Суодалба, посланным с неба для ухода за детьми в качестве дядьки. Когда дети подросли, они заявили родителям, что отправляются на восток к Джагалын-Баай-Тойону и Томороон-Баай-Тойону. К последнему прибыл свататься за дочку его Буура-Дохсун, сын Грозного Грома, а с востока прибыл еще Мученый-Казненный Эр-Соготох, говорили они. Поехали на конях Подорожниках, а Суодалба следовал за ними пешком и ухаживал. Достигли жилища Джагалын-Баай-Тойона и его жены Джагалыыма-Баай-Хотун, и Бэрбээкэй-Бэргэн женился на их дочери (Нарын-Нюргустай) Айталын-Куо без всякой борьбы. Молодые богатыри поехали дальше на восток доставать в жены Кюлюктэй-Бэргэну дочь Томороон-Баай-Тойона по имени Туярыма-Куо. Произошло состязание скороходов: со стороны Кюлюктэй-Бэргэна бежал Суодалба, со стороны его соперника Буура-Дохсуна — Джэргэльгэн, из коих победил первый. Состязались в борьбе: со стороны Кюлюктэй-Бэргэна — Суодалба, со стороны соперника — Сюдюё-Ботур, и снова победил Суодалба. Суодалба в вечерней суматохе увез дочь хозяина, молодые богатыри вслед за ним выехали, а Буура-Дохсун послал свою девицу Кыбый-Эрэмэх, чтобы передала Суодалбе его требование оставить Туярыма-Куо, но Суодалба изнасиловал вестницу, а девицу Туярым-Куо повез дальше и по дороге отбил нападение сватов Буура-Дохсуна по имени Кытыгырас-Бараанча и Хаарджыт-Сокол, да и самого Буура-Дохсуна. Прибыли два богатыря и их дядька с красавицей к Джагылын-Баай-Тойону. Девять дней тянулся свадебный пир Бэрэбэкэй-Бэргэна и Айталын-Куо. Джагалын-Баай-Тойон отправил к Томороон-Баай-Тойону своего конюха Этири-Май с предложенном разрешить свадьбу Кюлюктэй-Бэргэна и Туярымы-Куо, и тот привез согласие. Суодалба поехал вперед известить родителей своих питомцев о происшедшем, а затем прибыли и богатыри с женами и приданым. Начался великий пир. Суодалба в награду за свою службу попросил у Уолумар-шаманки себе в жены ее тайную дочь и, не получив ответа, скрылся в лес. Когда Кюн-Эрилик и Бэрэт-Бэргэн его нашли, он их прогнал.
    Конец этой второй поэмы, по-видимому, сообщен собирателю в сокращенном и испорченном виде.
    Из этих двух героических поэм особенно популярной и распространенной среди якутов является первая — «Эр-Соготох», судя по тому, что она имеется в ряде собраний во многих вариантах, как это отмечено профессором С. Е. Маловым в предисловии к «Образцам» Ястремского (стр. II-III). Сокращенный пересказ этой поэмы в форме сказки, как полагает профессор С. Е. Малов, или, по-моему, вернее — в виде предания в издании В. Л. Приклонского [* «Живая старина», II, 1890, стр, 174-176. Еще три варианта там же, III, 1891, стр. 165-174.], изображает Эр-Соготоха как первого якута, «с седьмого неба сотворенного» (стр. 174), от которого «произошли теперешние якуты» (стр. 176). Нельзя не сопоставить этого варианта поэмы «Эр-Соготох» со «Сказапием о происхождении якутов», записанным в 1907 году И. Н. Малыгиным и изданным в его переводе Э. К. Пекарским [* Предания о том, откуда произошли якуты, Иркутск, 1925.].
    В этом сказании один из легендарных предков якутов, бурят Эллей, о котором мы уже упоминали во второй главе, именуется «Эр-Соготох-Эллей» (стр. 5), как он именуется и в «Сказаниях о древних богатырях и битвах» настоящего сборника...
    А. Н. Самойлович
    [С. 7-24, 27-37.]
                                                               ДВЕ ШАМАНКИ
                                     УКАЗАТЕЛЬ ТЕКСТОВ, ЗАПИСЕЙ И ПЕРЕВОДОВ
                                  ОБРАЗЦОВ ЯКУТСКОГО НАРОДНОГО ТВОРЧЕСТВА
    Олонгхо (былина, эпическая поэма) Эр-Соготох (Одинокий) записана С. В. Ястремским в 1895 году в Дюпсюнском улусе Якутского округа (б. Якутской области) от певца Г. Н. Свинобоева, родом из Мегинского улуса Мегеренского наслега Якутского округа. Былина диктовалась в течение шести дней. Первоначальный прозаический перевод сделан С. В. Ястремским при помощи жителя Оспетского наслега Дюпсинского улуса, знатока якутского фольклора, якута А. П. Афанасьева, организовавшего встречу Г. Н. Свинобоева с С. В. Ястремским. Перевод С. В. Ястремского опубликован в Трудах Комиссии по изучению Якутской АССР, т. VII, «Образцы народной литературы якутов», издание Академии наук СССР, Ленинград, 1929. В настоящем издании перевод С. В. Ястремского дается с некоторыми сокращениями повторений.
    Олонгхо «Две шаманки» записана Э. К. Пекарским в 1886 году от певца Н. Абрамова, якута Жулейского наслега, Боторусского улуса Якутского округа. Якутский текст опубликован в изданных Академией наук «Образцах народной литературы якутов», т. I, СПб, 1908. Прозаический перевод С. В. Ястремского напечатан в вышеуказанном сборнике комиссии по изучению Якутской АССР, т. VII, «Образцы народной литературы якутов». Переводчик при выполнении, этого труда пользовался помощью А. П. Афанасьева и словарем якутского языка Э. Пекарского.
    В настоящем издании перевод обоих олонгхо дан в литературной обработке, преследующей максимальное приближение к подлиннику путем возможного сохранения его лексики, ритмики и синтаксического строя; восстановлены, в частности, стихотворные монологи — песни, обезличенные прежним переводом...
    «Лучшее из лучших». Очень распространенная детская сказка, которую одну из первых рассказывают в раннем детстве. Запись на якутском языке Г. А. Неустроева, который слышал ее в детстве в селении Енер у сказочника, старика Давида (Давида Кононовича Васильева). Перевод А. А. Попова. Русский перевод этой сказки Э. К. Пекарского был опубликован в «Живой старине» (1906, в. 2) и значительно отличается от принятой в настоящем издании записи...
    «Песня о реке» — импровизация 13-летнего якутского мальчика, Николая Петрова. Записал в 1894 году на якутском языке Н. А. Виташевский, во втором Игидейском наслеге Баягантайского улуса. Запись представлена для настоящего издания Э. К. Пекарским, переведена А. А. Поповым...
    «Благословение невесте»  — из собрания Н. П. Припузова передана Э. К. Пекарским. Переведена с якутского А. А. Поповым.
    [C. 317-319.]
    /Якутский фольклор. Тексты и переводы А. А. Попова. Литературная обработка Е. М. Тагер. Общая редакция М. А. Сергеева. Вступительная стаья Акад. А. Н. Самойловича. Москва. 1936. С. 6, 8, 10, 14-17, 20, 22-23, 28-30, 34, 317-319./




    ПЕКАРСКИЙ, Эдуард Карлович (1858-1934) — лингвист этнограф-якутовед. Учился в Харьковском Ветеринарном Институте. В 1881 за рев. работу в кружках землевольцев был сослан в Якут. обл., где пробыл до 1895. В ссылке занимался изучением быта и яз. якутов. Участвовал в Якутской (Сибиряковской), в Нелькано-Аянской экспедициях (1903) и др. Жил в Л., работал ученым хранителем в Ин-те Востоковедения Акад. Наук. В 1931 избран в почетные академики. Гл. труды: Словарь якутского языка, вв. 1-VIII, изд. Акад. Наук; Образцы народной литературы якутов, тт. I-III, 1907-1908, изд. Акад. Наук; Якутские тексты, собр. Н. Припузовым (перевод на польский яз.), «Востоковедный Ежегодник», т. I, Краков, 1916-18; Якутские пословицы и поговорки (перевод на польский яз.), там же, т. II, Львов; кроме того, большое количество статей в научных журналах («Этнографическое Обозрение», «Живая Старина», «Изв. Об-ва Археологии, Этнографии и Истории при Казанском Университете», «Каторга и Ссылка», «Сб. Музея Антропологии и Этнографии Акад. Наук» и др.).
    О нем: Poppe, N. Eduard Piekarski «Ungarische Jahrbücher» Band VII, Нeft 3-4; К.M.А. Революционер-ученый, «Сб. Тр. Исследовательского Об-ва «Саха-Кескеле», т. I, Якутск, 1917. Отзыв акад. В. В. Радлова о трудах Э. К. Пекарского, «Отчет Р. Г. Об-ва», СПб., 1911; Азадовский, М. К. Э. К. Пекарский (некролог), «Сов. Этнография», Л., 1934, 5.
    /Сибирская советская энциклопедия. T. IV. Новосибирск (Москва). 1937. Стб. 273./


    Проф. А. А. Сухов
                                                         ОБ ОДНОМ СЛОВАРЕ (1)
                 (Критический разбор «Словаря якутского языка» Э. К. Пекарского)
    Рецензируемый в настоящей статье словарь представляет плод труда пятидесяти лет его главного автора и очень многих лет работы его соавторов и многочисленных помощников. Одно только издание словаря (13 выпусков) заняло почти четверть века (с 1907 г. по 1930 г.). В результате на 3858 столбцах мы видим свыше 25 тысяч якутских слов с их разночтениями и богатый сравнительный материал из других турецких языков, а также из тунгусского, маньчжурского и, особенно, монгольского и бурятского. Последнее объясняется тем, что в корректуре и комментировании приняли участие академики К. Г. Залеман, B. В. Радлов, В. В. Бартольд, А. Н. Самойлович, т. е. наиболее крупные специалисты по туркологии, а затем такие знатоки монгольского и родственных ему языков, как В. Ф. Катанов, Б. Я. Владимиров и др. В числе главнейших сотрудников Э. К. Пекарского следует назвать его обоих соавторов — В. М. Ионова и Д. Д. Попова, многих бывших при царизме в Якутской ссылке, в первую очередь народовольца C. В. Ястремского, а также некоторых якутов, напр. С. А. Новгородова, специалиста-филолога.
    Словарь издан Академией наук, причем последние выпуски финансировались правительством Якутской АССР, чрезвычайно заинтересованным в опубликовании такого монументального сочинения. Академик С. Ольденбург, подпись которого (как непременного секретаря) фигурирует почти на всех выпусках, начиная с первого, написал к последнему тринадцатому выпуску небольшое предисловие. Там мы читаем: «Заканчивается большое научное дело, имеющее и широкое практическое применение, — Якутский народ получает прекрасный, вполне научно обработанный словарь... Немного народов Востока имеет еще такие словари. Задуманный и выполненный в значительной мере в обстановке политической ссылки старого времени, он служит ярким доказательством того, как много может сделать, при соответствующих знаниях, систематический труд и любовь к делу».
    Итак, мы имеем горячую рекомендацию Всесоюзной академии наук словарю, начатому под наблюдением и при участии еще императорской Академии наук. На последнем выпуске мы видим распоряжение о печатании, подписанное новым непременным секретарем, академиком советской эпохи В. Волгиным. И вот, при всем нашем уважении к трудолюбию и знаниям как самого Э. К. Пекарского, так и плеяды его помощников, при всем нашем пиэтете к отзывам Академии и академиков, мы, после подробного ознакомления с разбираемым многотомным трудом, должны со всей категоричностью заявить: наша Академия обязана была, по крайней мере в предисловии, отметить то чуждое советской науке, то враждебное революции и социализму, что мутным потоком залило многие страницы словаря.
    И без углубленного исследовательского подхода многое заставляет насторожиться сколько-нибудь вдумчивого критика. Прежде всего, кто один из соавторов Э. К. Пекарского? Протоиерей Д. Д. Попов. Да не просто протоиерей, а один из ревностнейших миссионеров, перу которого принадлежит несколько собраний проповедей (на якутском языке) и похвальное слово в честь «праведника, святого архиерея отца Иннокентия» («Кене кырдыксыт сибэтиэй архырыай (агха) Иннокентий ахтыта хайагхаллардах»). Он же перевел на якутский язык «Книгу премудрости Иисуса, сына Сирахова», вдохновившую позднейших составителей разных «домостроев». Такой матерый представитель православия и, разумеется, самодержавия и «народности» (читай — российского квасного патриотизма и черносотенного национализма) должен был оставить свою печать, отображение своего реакционного миросозерцания на всей работе. Чем пользовался Э. К. Пекарский в качестве источников и пособий? Предоставим слово ему (предисловие к 1-му выпуску):
    «Как человек, привыкший пользоваться книгами, я сверх заимствований из живой якутской речи старался запастись доступными для меня печатными источниками, именно: «Краткой грамматикой якутского языка» протоиерея (опять) Д. Хитрова и переводами святых книг на якутский язык».
     В то время как якуты не имели на своем языке ни одного печатного произведения, господа отцы духовные двинули на них целую лавину «произведений» религиозного содержания на языке.., о котором скажем ниже. Сперва Иркутск (1821 г.), а затем столица империи Санкт-Петербург (1814 г.) подарили якутам по катехизису, потом Москва отправила на далекую окраину, в 1858 г., переводы книги бытия, Евангелия, деяний апостольских, требника, «божественной литургии св. Иоанна Златоуста» и особенно «указание пути в царствие небесное». Такие книги в условиях сибирской действительности были в высшей степени «ценны» для коренного населения, вымиравшего от благодеяний царизма, церкви и капитализма! Не отставала от Москвы и Казань со своим «каноном» и «часами св. пасхи» на якутском языке (1883 г.) и прочими «духовными дарами» того же рода.
    Все только что перечисленные и ряд неперечисленных «источников» щедро использованы Э. К. Пекарским, несмотря на его собственное признание их, мягко выражаясь, «несостоятельности». Он сам пишет (в цитированном уже предисловии): «Ближайшее знакомство со сказочным и песенным языком заставило меня пожалеть о том времени, которое я употребил на штудирование переводов святых книг, переводчики которых старались передавать церковно-славянский текст слишком буквально, насилуя якутский язык невозможным образом. Например, выражение «возвел очи горе (вверх)» переведено через «харахтарын юсэ кетехте», что по-якутски означало бы: «взявши в руки глаза, он поднял их вверх»... Якуты этих переводов не понимают... Даже русский интеллигентный человек, хорошо понимающий по-якутски, не может понять якутский текст переводов, не имея под рукой русского или церковно-славянского текстов (таковы в особенности псалтырь и «деяния апостолов»).
    Совершенно правильно. Беда лишь в том, что Э. К. Пекарский не только не очистил своего словаря от такого филологического хлама, но засорил им целые страницы, представляющиеся в таких случаях настоящими выдержками из миссионерских и тому подобных писаний.
    В качестве одного из красноречивых примеров приведу (с некоторыми сокращениями) прелести, значащиеся на столбцах 3849-3850, отпечатанные в 1930 г., т. е. уже в начале великого «первого пятилетия»:
    Ытыкта — а) жертвовать, б) чтить, чествовать, почитать, величать, прославлять, поклоняться чему, святить и т. п.
    Ытыктыр — почитание, честь, вера.
      «Тангараны ы» — богопочтение.
      «Т. ытыктабыт» — угодник.
      «Тангараны ытыктабат» — нечестивый, безбожие.
      «Кристиэси ытыктыр джон» — христиане.
      «Олору ытыктама. юнгюмэ» — да непоклонишися им и да не послужиши им.
      «Ытыктан» — с благоговением.
      «Тангараны ытыктан олор» — жить по-христиански.
      «Ытыктанар» — поклоняемый, славимый; честь, вера.
      «Ытыктаннын атынг эньэнэ» — да святится имя твое.
      «Ытыктыначчы» —споклоняемый.
    Не правда ли, нечто вроде проповеди об «истине христианства», проповеди, пересыпанной выдержками из заповедей, «отче наш» и «верую», и имеющей специальное назначение в пору ликвидации эксплуататорских классов. Ведь последние не раз выставляли себя «овцами стада христова», преследуемыми «безбожной властью советской».
    Такую же «душистую» страницу мы находим в выпуске 8-м (столбцы 2197-2198), изданном уже на средства правительства Якутской АССР в 1926 г.
    «Сибэт» (русское «свят») — трижды произносится во время грома.
    «Сибэтиэй» — святой, святейший (о синоде), преподобный, угодник, святость, святыня, святилище.
    «Бэрт сибэтиэй» — пресвятой, пречистый.
    «Сибэтиэй  агалар» — святые отцы и т. д.
    Приведем еще один из многих образцов махровой поповщины, пышным цветом распустившейся в словаре (выпуск 9-й, 1927 г., столбцы 2404-2407).
    «Сюрэх» — крест.
    «Сюрэхтэ — крестить, крещать.
    «Огону сюрэхтэ» — принимать младенца из купели.
    «Сюрэхтэбит уола, кыса» — его крестник, крестница.
    «Тангараны уга сюрэхтир кюн» — крещение.
    «Сюрэхтэн» — креститься, крещаться.
    «Бисиги эн аккар сюрэхтэммиппыт» — мы крещены в твое имя.
    «Сюрэхтэммит (киси)» — крещенный, христианин. «Санга С» — новокрещенный.
    Однако едва ли не самым замечательным представляется столбец 2552 (выпуск 10-й, 1927 г.).
    «Тангара», — в) бог, божество, божеское естество, икона, образ.
    «Тангарата суох» — безбожный, безбожник.
    «Крэс тангара» — распятие.
    «Юс мерсюеннэх тангара» — троица.
    «Юрдюк тангара» — всевышнее существо.
    «Тангара аса» — дары святые.
    г) святой, священный. — «Т. у.» — святая вода;
    д) праздник. «Улахан Т.» — большой праздник (например рождество).
    «Т. кюн» — праздничный день, праздник, воскресенье.
    «Чичах тангарата» — благовещение.
    «Ынах тангарата» — коровий праздник 11(24) февраля.
    «Буластар» — Власий праздник.
    «Тангарала» — а) боготворить, б) почить, скончаться (о царе).
    «Тангаралабыт» — усопший.
    Здесь проводится господами поповскими филологами идея о сопричислении всякого умершего царя к богам, что и означает буквально слово «Тангарала».
    «Тангаралах» — божественный (о причащении).
    «Юнгэр Т.», «юнгэр суттах киси» — человек, имеющий божество, которому молится, и судилище, в котором судится, т. е. человек общественный и нравственный, не дикарь и т. д.
    Итак, комментатор хочет внушить нам, будто люди без религии — дикари. Поповщина распоясалась вовсю, прикрывшись мантией учености.
    Нам думается, что тезис об огромном влиянии миссионерской фразеологии на словарь доказан полностью, даже без приведения дополнительных цитат, а в этой фразеологии выражается и определенная идеология, интегральными частями которой являются, кроме православия и отстаивания всеми силами самодержавия и черносотенного национализма, также низведение женщины на уровень рабы и ненависть к трудящимся и к их партии. Факты — упрямая вещь, и мы снова перейдем к фактам. Начнем с дальнейших примеров прославления в словаре царского достоинства, царских учреждений и царских порядков.
    Выпуск 7-й (1925 г., столбцы 2094-2095) дарит нас между прочим такими перлами:
    «Сар» — царь, император.
    «Саръ Кестекюн» — царь Константин, день 21 мая (старый стиль).
    «Сара» — а) обниматься светом, зарей, проясняться, светать:
    б) испустить дух, «почить в бозе».
    «Омук ырахтакыта сарабыт» — иностранный император преставился.
    Почему выбран «царь Константин», ясно, если вспомнить, что именно этот римский кесарь сделал христианство господствующей религией. Еще раз перед нами идея апофеоза, т. е. обращения умирающих монархов в богов. Отмечаем попутно любопытную черточку: в цитате говорится не об российском, а об иностранном императоре. Словечко «иностранный» выглядит, как умышленно вставленное... на всякий случай.
    Выпуск 13-й (столбец 3814, 1930 г.):
    «Ырахтагхы» — далекий, государь, император, король и т. д.
    «Юрюнг Ы.» — белый или русский царь.
    «Юрюнг кюн Ы.» — белый солнце-государь.
    «Ы. гиэнэ» — принадлежащий государю, казенный (это оказывается тождественным для составителей словаря в 1930 г.
    Идея «белого царя», наиболее реакционная и наиболее увязанная с российским империализмом и его захватами на востоке, подается нам в самой беззастенчивой форме. Хорошо «освещал» «белый солнце-государь» все земли, ему подвластные, в том числе злополучную Якутию, своими «благодетельными лучами». Только коммунистическая партия и советская власть избавили Якутию от этого мертвящего гнета, а нам «объективные собиратели» слов и словесных сочетаний продолжают подносить выдуманную агентами российского царизма сказку.
    Выпуск 10-й (1927 г., столбцы 2706-2707):
    «Тойон» — а) господин, владыка, правитель, чиновник, администратор, князь, князей, старшина, начальник, военачальник, предводитель, вождь; царь, господь, владыка (небесный); барин, боярин, вельможа, хозяин (чего), старший (в доме, семье), муж (по отношению к жене).
    «Улахан тойон» — начальник губернии, губернатор, князь;
    «Хан Т.» — сановник.
    «Агабыт тойоно» — архиерей...
    д) начальство, «Тойоно суох» — безначалие (буквальный перевод — «без царя» или «без губернатора»).
    «Салайан тойоннур» — правительствующий (синод).
    Муж — хозяин и владыка жены.
    К женщине вообще словарь до невероятности груб. Некоторые выражения с трудом поддаются цитированию. Наиболее невинной является пословица: «Джахтар киси саната асынагар кылгас» — «У женщины ум короче волос». Эту удивительную «мудрость» составители словаря нашли уместным привести несколько раз (столбцы 164, 1386, 2067). Дальше прямо как будто из какой-нибудь проповеди выхвачено: «Джахтар хараха инин буоругар туолар» — «Око женщины насыщается в могильной земле» (столбец 2819). Очевидно пресловутая женская жадность требует с точки зрения ее мужа-хозяина соответствующих мер, и вот мы встречаемся еще с одним изумительным изречением (столбец 2600, 1927 г.): «Джахтар тасырын таптыр» — «Женщина любит потасовку, т. е. (объясняет словарь) становится лучше, если ее «проучивать». Пусть нам кто-нибудь попробует указать, что словарь сделался научнее от таких образцов языка. По нашему мнению, можно было бы для иллюстрации различных смысловых оттенков подобрать другие примеры, где бы не прославлялась кулачная расправа хозяина дома с женой и детьми. Однако, все это цветочки, а вот и ягодки.
    «Сирэгхэс» — в) оскорбительное слово по отношению к женскому полу — разорванная, изношенная, не сохранившая девственности, женщина нехорошего поведения. б...ь» (в словаре пишется полностью— А. С.);
    «С. уола» — сукин сын.
    Столбец 2401 (тот же выпуск):
    «Сюптюр» — а) слизь влагалища и т. п.; б) вкус и запах мочи;
    в) чрезвычайно бранное слово — «вонючка, вонючая распутница, мерзавка, шлюха, «б...ь» и т. д.
    «С. уола» — бастрюк, пригульный, небрачнорожденный.
    Мы не будем приводить других не менее цветистых образчиков, хорошо показывающих, чего искали о женщине и о браке в сокровищнице якутского языка некоторые его «исследователи», в то время как, конечно, была возможность найти совершенно противоположные мысли не только в советской якутской печати и в выступлениях советских ораторов, но и в дореволюционных пословицах самих якутских женщин, закабаленных тогда тираном-мужем при наущении русского попа и якутского шамана.
    На детей, которые родились вне «священного брака», «благословенного» попом, раскаленная, грязная фантазия ханжей, наложивших свою лапу на текст словаря, сумела тоже вылить не одно ведро помоев. Пусть судят читатели. В том же 9-м выпуске в столбце 2396 значится:
    Сюöк» — а) шерсть на конце бычьего «рenis’а:» б) выб-док, выб-дыш, незаконнорожденное дитя, незаконный ребенок и пр.
    Нам думается, что позиция переводчиков с якутского на русский язык совершенно ясна. Это именно они — авторы беспардонной брани, не говоря уже о терминах вроде «незаконный ребенок» и т. п.
    Та же самая черносотенная линия выдерживается словарем и в национальном вопросе. Притом здесь звериный великодержавный российский шовинизм дополнительно сочетается с якутским национализмом.
    Нас не удивляет, что еврей именуется в 3-м выпуске словаря, отпечатанном в 1912 г. жидом (столбец 833); «джит» по русски — жид «ыжыт», «ысыт», «ісіт».
    Императорская Академия наук, выполняя заказы царизма, приобщалась таким образом к черносотенной клике, возглавлявшейся союзом «Русского народа», «Михаила Архангела» и «Белого знамени». Не изумимся мы и тому, что та же коллекция «сочных» словечек повторена в 4-м выпуске (столбец 972) в 1916 г. в разгар мировой войны, когда, взбешенная неудачами на фронте, реакция пыталась свалить всю вину на «инородца» и повела усиленную кампанию против евреев, немецких колонистов, кавказцев и т. д. Однако простительно наше недоумение, когда мы читаем в 7-м выпуске, опубликованном в 1925 г. (столбец 1834) следующее:
    «омук» — принадлежащий к народу идя племени, люди вообще, народ, племя, род.
    «Джеребей омук» — «джид» (исит, ысыт) «омук» — евреи, еврейская нация...
    «Хохуол омук» — хохлы, малороссы.
    Таким образом через 7 лет после Великого Октября составители и редактора словаря позволили себе глумиться и над евреями и над украинцами. Подчеркнем, что 7-й выпуск издавался уже на средства правительства Якутской АССР.
    Прошло еще 5 лет, и в заключительном 13-м выпуске в 1930 г. снова появились и «хохол (хохуол, столбец 3540) и «жид» (столбец 3838: «ысыт», «ыжыт» по русски — жид) и вдобавок «чухна», чтобы не оставить без оскорбительной клички также финнов (ст. 3682).
    Настойчивость, показывающая, что мы имеем дело с системой, а не со случайностью. К той же системе относится, как увидим ниже, и довольно искусно проводимое помещение в непосредственном соседстве слов, обозначающих явления и понятия, «не нравящиеся» реакционерам, со словами и фразами бранного содержания.
    В столбце 2236 (1926 г.) мы читаем подряд:
    «Абасы сірэ» — район, занимаемый демонами.
    «Джит омук сиригэр» — в земле иудеев, в Иудее.
    Попадается слово «сыган» — цыган (столбец 2432). Казалось бы можно было или ограничиться таким простым переводом или остановиться на численности и быте цыган в Якутии. Не тут-то было. Комментаторы на сей случай приводят пояснительную цитату из дореволюционной газеты «Якутский Край»: «На такое ужасное дело решились: один пришедший с каторги русский и два цыгана». Доходит текст до татарина, и снова выходка в том же роде:
    «Татар» — татарин.
    Татар эппиэтигэр дылы» (столбец 2603) — умеет держать ответ, как татарин перед судом. «Здесь имеются в виду те татары, — услужливо поясняет словарь, — которые, пробыв в качестве сосланных на поселение уголовных преступников, занимались воровством и конокрадством».
    Не миновали такого же подхода к себе и якуты. Из 13-го выпуска (столбец 3582) мы узнаем глагол «чармаи» — «неестественно тянуться в высоту, стремиться к блеску без средств к этому»; «ситеэн хотон чар майан эрдэхэ» значит: «он начал стремиться к блеску», например (комментарии словаря), «желает иметь русский дом и вообще жить опрятно». Якут выставляется таким образом «грязным дикарем», по сравнению с которым сибирский русский крестьянин живет будто бы до изумительности чисто.
    Приходим к проявлениям якутского шовинизма. Наибольшее презрение со стороны последнего досталось тунгусам, т. е. непосредственным соседям якутов. «Омук-туйар бара дуо» — спрашивает герой одной песни (столбец 1835). — «Разве может быть такая судьба, чтобы обламутеть» (т. е. стать тунгусом. — А. С.). Столбцы словаря так и пестрят словами, «служащими для обрисовки походки тунгусов, их неуклюжести в поступках и действиях» (цитирую ст. 2286); так термин «саджагхар» (столбец 2023) должен обозначать, как идет тунгус — «с опущенным задом и подогнутыми ногами». Приводится и ряд бранных кличек для тунгусов, например, сугун сах — «голубиный кал» (столбец 2134).
    По отношению к русским не очень лестно звучит глагол «тонг нуй» (ст. 2730) — «делаться неумелым («мерзлым»), как все русское». Между прочим точный перевод был бы: «делаться мерзлым, малоподвижным», но переводчик-националист перестарался и добавил то, что ему понравилось. Вряд ли заслуживают сохранения в якутском языке слова «луча», «лучча» и т. п. (ст. 1482), которыми подобно «нуча», «нучча», обозначали русских, при этом не якуты, а тунгусы и маньчжуры.
    Известный исследователь якутского языка Бетлинг видел тут искажение слова «русский». Однако по-тунгуски оно значит «чучело», «пугало», «урод». Маньчжуры назвали русских при первых сношениях с ними на Амуре в XVII столетии именем «лоча» —демон, преследующий людей. Обо всем этом словарь нам подробно рассказывает, но не объясняет, почему именно тунгусы, маньчжуры и множество других народов видели тогда в русских демонов, чудовищ и т. п. Между тем ясно, что грабители-казаки (вроде Хабарова, Пояркова и др.), царские воеводы, стаи миссионеров, легион купцов-добытчиков и прочие охотники до легкой деньги, как саранча обсевшие сибирские и приамурские просторы, могли показаться местному населению настоящими «исчадиями ада». Последовавшие века царского режима ни коим образом не способствовали изменению этого представления. Вымирание большинства коренных племен при царизме и капитализме слишком общеизвестно, чтобы о нем говорить подробно.
    Октябрьская социалистическая революция радикально изменила положение дел, создав все условия для материального и культурного развития трудящихся масс всех народов СССР, в том числе Сибири, Якутии и Дальнего Востока. Против Октября поднялись не только силы внутренней контрреволюции, но и объединенные империалистические державы, составлявшие Антанту. Японский империализм, опираясь на свою белогвардейскую агентуру, удерживался в Приморье до половины 1922 г., а в северной части Сахалина — даже до половины 1925 г. Нити от японского штаба протягивались и в Якутию к тойонам и баям, которые оказывали бешеное сопротивление социалистической революции, лишавшей их возможности грабить своих соплеменников в доле с завоевателями. И вот выше приведенный комментарий к слову «луча» печатается именно в такой момент — в 1923 г. (выпуск 6-й). Социалистическая Россия под руководством Ленина и ленинской партии принесла освобождение от всяческой эксплуатации миллионам до того закабаленным массам, а чей-то тойонско-байский голос повторяет старую кличку, сделавшуюся в новых условиях контрреволюционной клеветой. В столбце 2260 (выпуск 8-й, 1926 г.) мы находим уже знакомый нам прием:
    «Согхуру» — юг, полдень;
    «С. дайды» — южная страна, Россия;
    «С. богхо» — сильнейший южный абасы (чорт. — А. С.)
    Итак «на юге», в России властвует «абасы». Российские черносотенцы и римский папа не раз объявляли большевизм дьявольским навождением.
    Октябрь оказался непосильным противником для тойона, бая и шамана. «Нуччаттан куттанар юйэ кэллэ» — «Настало время, когда приходится бояться русских», — читаем мы в 11-м выпуске (1928 г., столбец 3109); там же нам объявляют, что «настал день погибели трижды красивейших, нежнейших и благородных этой страны от рук всяких хищников-удальцов».
    Неважно, из каких источников взяты эти фразы; принципиальное значение имеет, когда они (без каких бы то ни было оговорок) и в какой социальной обстановке напечатаны. В 1928 г. они имели и теперь продолжают иметь определенный характер сожаления об ушедших «золотых деньках» бывших якутских верхов, которым пришлось и приходится бояться «русских», т. е. представителей советской власти всех национальностей.
    Катастрофу своего класса очередные эксплуататоры всегда были склонны отождествлять с гибелью культуры и даже народа или человечества. Мы знаем, какие иеремиады по поводу неминуемой гибели цивилизации (читай — капитализма) вышли из-под пера разных идеологов буржуазии типа Шпенглера. Аналогичные мысли в аналогичных условиях развиваются и якутскими Шпенглерами. В 1927 г. (выпуск 10-й, столбец 2744) вышло с типографского станка такое утверждение: «саха джон»... сир бор юрдюттэн ёлён баранан тохтон торуллан бараныар диэри... — «якутский народ, уменьшаясь в численности вследствие смертности и выхода из счета до исчезновения с поверхности земли» (фраза не окончена.— А. С.).
    Снова ничего не сказано, о какой эпохе идет речь, но читателю внушается, будто вымирание якутов происходит именно теперь, при советской власти. Эта чудовищная реакционная ложь резко противоречит фактам всестороннего роста якутского народа при советской власти, роста численного, материального и культурного, но она нужна определенным кругам для того, чтобы одеть защитников тойонско-байских привилегий в мантии национальных героев-борцов за свою будто бы гибнущую нацию.
    К слову сказать, якутские трудящиеся массы в словаре голоса не получили. Чаще всего о них говорят бай, тойон и их идеологи. Ведь и знаменитые якутские былины «олонхо» представляют по существу рыцарский эпос, воспевая подвиги героев-полубогов, предполагаемых предков якутской знати.
    Прежде чем перейти к высказываниям словаря об якутской бедноте, отметим сочувствие его к «белым» союзникам из бывшей российской верхушки.
    Выпуск 8-й (1926 г.), ст. 2271:
    «Сололох» — состоящий на службе.
    «С. тойон» — чиновный господин, чиновник, вельможа...
    «Юрдюк с.» — высокопоставленный, сановитый, превосходительный.
    «Юрюнг с. киси» — человек с белым (благородным) назначением, с чистым именем, со славным саном.
    Снова скажем: определенный подбор не столько якутских слов, сколько довольно произвольно приданных им русских значений, должен вызывать в читателе определенные чувства и симпатии.
    Как же имущие якуты, все эти тойоны, князцы, баи, шаманы, а вместе с ними и российские эксплуататорские слои, относятся к якутской бедноте? Вот описываются такие «итимджи» или «кумалан», — бедняки, жившие за счет рода. Это были или разорившиеся хозяева или нетрудоспособные дети и старики, получавшие не милостыню («умнä»), а помощь («кёмё»). Сородичи их кормили и одевали за исполнение мелких поручений. Они жили обыкновенно у какого-нибудь богача (столбец 983). Господин протоиерей Дмитриан Попов, соавтор Э. К. Пекарского, спокойно квалифицирует таких несчастливцев, которыми помыкали богачи, как «дармоедов» (столбец 1213). Этот поп, типичный мирской захребетник, осмелился назвать дармоедами когда-то наиболее горемычную часть якутского улуса.
    Как трудовая масса сама относилась к своим богачам, можно судить лишь по немногим случайно проникшим в словарь фразам.
    Выпуск 8-й (1926 г.), столбец 2292:
    «Сот» — тереть...
    «Соххор харагхын утун суппут, дохолонг сюсюёгхюн утун суппут» — «он у кривого отнял слезу глаза, у хромого — сок суставов» (про тойонов). Записано конечно не попом, а народовольцем С. Я. Ястремским.
    Тойоны имели вокруг себя слуг и приживальщиков, бывших у них на побегушках. Частенько батрачил на него «олорчох-уол» — «бедняк, приходивший работать из-за еды» (столбец 1822). Нередко богач платил за неимущего соседа налоги и тот попадал к нему в кабалу.
    Выпуск 10-й (1927 г.), ст. 2721:
    «Толур» — выкуп, взнос податей богачей за бедного, который за это подряжается под сено, масло и пр.; защита, заслуга.
    Так благожелательно расценивает словарь кабальную сделку. Без всякой оценки остается другой вид эксплуатации байством бедноты, тоже ранее сильно распространенный. Бедняк, не имевший своего скота, получал от богача несколько голов и заботился о них и об их приплоде за право пользования всем удоем или частью его. (Это называлось «сюёсюню ит», столбец 977). Для этого ему приходилось хлопотать у общества о покосе. Тойон, в своих же интересах, помогал своему дешевому пастуху получить покос, и снова его «добродетель» вознаграждалась: «джахтар эрэйэ былга барар, эрэ дойду ылбытын исин» — «труд женщины идет в придачу за то, что муж ее (от общества) получал покос (т. е. она должна работать бесплатно в пользу того, кто этому содействовал)» (столбец 607).
    И приходилось идти на такую неволю, потому, что бедняк знал: «джылы туорур асым суох» — «у меня нет съестных припасов, чтобы прожить год» (столбец 1588). Пробовал иногда бедняк смягчить как-нибудь сердце того или другого богача, напоминал ему о разных родственных связях, но встречал только насмешку: «джадангы-урумсах» — «бедняк любит обнаруживать родственность» (столбец 3072).
    Когда байство лишилось таких источников сытого и беззаботного существования, оно конечно сочло себя ограбленным. Встречаемся мы в словаре с отражением и этого настроения.
    Выпуск 13-й (1930 г.), ст. 3642.
    «Чонткуй» а) опустеть, вовсе обокранным бывать; «Мас чонткуйан — халбыта» — (о богатом когда-то человеке) совершенно обеднеть, остаться без крова; б) скучать.
    «Заскучал» бай. Теперь ему не приходится смеяться над уставившимся на него раболепным приживальщиком, будто он «чолбонго чолойбут» — «на утреннюю звезду загляделся» (столбец 3637). Злоба гложет бая и он резко говорить про соседа, обратившегося к нему по ошибке со словом «табарыс» (товарищ): мин киниэхэ табарыса суох кисибин, тэнгэ суох кисибин» — «я ему не товарищ, не ровня» (столбец 2511).
    Еще бы, раньше соберутся бывало баи и начинают вести счет своих родственных степеней и убеждаются лишний раз, что они «родня людей родовитых» («уджуор джон урдустара», столбец 3067). Ничего не стоит перед ними «ама джон» — простой народ. Если жена простого безродного человека («ама киси») рожала, то про нее говорили презрительно «асайда» — производить на свет «отродье», а не «теруе», как выражались в таком случае о супруге знатного якута (столбец 170). Для ребенка же бедняка у «благородных» не было имени ласковее, как «багхаджы асайа» («хамово отродье»); там же или «абасы асайа» («чертово отродье»).
    После всего сказанного понятно, что в словаре, имеющем известные нам уже установки по отношению к религии, монархии, к вопросам женскому, национальному и прочим, всему советскому посчастливиться не могло. Вот, например, слово «сэбиэскэй» — советский. Взглянем, в каком окружении оно помешается (выпуск 8-й, 1926 г., столбец 2143):
    «Сэбиэскэй» (русск.) — советский (власть, республика). «Себиэт (русск.) — «сабыат» — совет; «сэбиэттэр» — советы (наслежные, улусные).
    «Сэбиэтиньик» — советник: «С. Тойоттор» — советники (областного управления) («Якутский край», 1907 г.).
    «Сэбикинэй — болтать языком, молоть, пустословить (о быстроговорящем и легкомысленном юноше.
    В то время как автора необычайно щедры на разъяснения любой мельчайшей детали шаманских церемоний, здесь они, когда речь пошла о советах, будто в рот воды набрали. Из следования одного комментируемого слова за другим можно даже заключить о тождестве члена совета нынешнего с царским советником областного управления. К этой путанице, отнюдь не только филологической, добавляется «словечко», которое не раз говорилось и шепталось старорежимными старцами о «новых временах», когда правят-де везде «молодые пустословы».
    Еще показательнее другой пример (тот же выпуск):
    «Сэсиэлискэй ереспюблюкэ» — Социалистическая республика.
    «Сет» — неблагополучие, невзгода, худое последствие, грех;
    «Сэт-кэнчиэ» — наказание, кара, строгое наказание.
    «Сэт-сэлэн» — неизбежное наказание, необходимая расплата.
    «Сэтинг-сэленинг сиппит (туол бут)» — твоя тяжелая расплата назрела, чаша терпения по отношению к тебе (много грешившему против народных поверий) переполнилась.
    Как видим, никаких пояснений к термину «Социалистическая республика» не дано. Зато непосредственно следующее слово снабжено такими комментирующими его выражениями, что получается нечто вроде антисоветского воззвания. Притом в самих якутских образцах нет ни «чаши терпения, которая переполнилась», ни тем более «грехов против народных поверий». Это добавлено кем-то из работников словаря «от себя», вероятно для большей выразительности и без того прозрачной мысли.
    После этого нас не удивит, когда после перечисления советских народных комиссариатов следует словечко «сут-сат» — стыд, стыд и срам, стыд и поругание (столбец 2373); когда термин «пролетарий» передается «юлэсит», что означает между прочим «раб» и «слуга» (ст. 3116), когда ленинизм («Лиэнин ÿёрэгхэ»), переводится так, что это равносильно «катехизису Ленина» (столбец 3151). Если последние два примера взяты из новейшей якутской литературы советской эпохи, то нельзя будет признать такую терминологию удачной. Термины «хомсомуол» («комсомол»), «хомуньус» («коммунист») И другие, идут без комментариев.
    В предисловии к словарю Э. К. Пекарский пишет, что он «исходил из того простого предположения, что в языке народа всего полнее отражается его душа». Он думал: «чем больше будет собрано якутских слов, тем точнее будет объяснено каждое из них, тем более ценный материал будет дан другим исследователям для понимания «души якутского народа».
    Прежде всего «душа народа» — понятие идеалистическое и ведущее нас прямо к современным нам расовым теориям германского фашизма. Допустим, однако, что Э. К. Пекарский подразумевал под «душой» не мистическую духовную сущность, а общее миросозерцание народа, его идеологию в широком смысле. В таком случае его предприятие было заранее обречено на неуспех, так как в классовом обществе никакой общенародной идеологии быть не может, выдается же за таковую всегда миросозерцание правящей верхушки, захватывающей в свои руки также моральное и духовное воспитание масс. Только диктатура пролетариата поведет нас к бесклассовому обществу и общенародной идеологии.
    Действительно, если говорить о «душе якутского народа», то чью «душу» отразил словарь? Конечно эксплуататорскую «душу» байско-тойонских кругов. Но дело вышло еще хуже: российский поп-черносотенец вопит в словаре голосом, почти заглушающим все другие голоса. Почему же в словаре получили преобладание именно эти фразеологические и вместе с тем идеологические элементы? Ответ на это должен найтись в классовой природе кадров, работавших над словарем, в их слабом сопротивлении реакции или в симпатиях их к ней. Всякая научная работа имеет свой классовый характер, свое классовое лицо. Со страниц разбираемого нами коллективного полувекового труда смотрит целая вереница врагов Октября. И этого не заметили ни Академия наук СССР, ни ее непременные секретари, ни Якутское советское правительство, ни якутские коммунисты. А ведь этот словарь становится одной из основ для социалистического строительства на культурном фронте у одного из самых талантливых народов турецкой семьи. Нельзя смотреть только на обложки фундаментальных изданий по филологии (и по всякой другой отрасли знания) или самое большее пробегать наскоро глазами предисловия к ним, а затеи ставить свою подпись и печать. От ответственных по их положению людей советская общественность требует и сознания этой ответственности и ответственного отношения к делу. Иначе своим легкомыслием они помогут классовому врагу пролетариата в его подрывной работе.
    Идеологическая критика словаря есть одновременно и его филологическая критика, потому что из классового отношения к действительности зависят подбор и истолкование словесного материала. К сказанному выше добавим еще несколько замечаний. И без того поповский характер некоторых столбцов еще более подчеркивается дичайшим славянизмом; «добре страдальчествовать» (столбец 3203) «сделалось брение из плюновения» (ст. 2361), «гонание» (столбец 2516) (вместо «загадка»), «ту славу да улучу» (столбец 2686) и т. д. Затем без конца говорится о шаманах и шаманизме, причем дело доходит до курьезов. Посмотрим например на столбец 2409: «сюргюр» — почти такая же вещь, что и «джалбыр» (кнут), употребляемый белыми шаманками при воскрешении мертвых. Словарь спокойнее спокойного констатирует наличность столь изумительной специальности и переходит... к очередным словам.
    Из других дефектов менее серьезного порядка мы укажем:
    а) на некоторую бедность турецких параллелей в первых выпусках;
    б) на почти полное отсутствие китайских параллелей.
    Между тем последние иногда прямо необходимы. Возьмем, например:
    1. «Джон» — народ, люди. Здесь дается для сравнения бурятское «зонг» и монгольское «чон», но пропущены хакасское «чен» и китайское «жен».
    2. «Джиэ» — дом. Нет параллелей, кроме весьма отдаленной тунгусской, а между тем напрашивается китайское «чиа».
    3. «Сэниэ» — сила, монгольское «чинэгэ», бурятское «шинэ». Чем хуже китайское «чин»?
    4. «Сиэ» — есть; даны маньчжурские «чжэ» и турецкие параллели («йэ», «чи»); китайское «чи» не дано.
    Эти примеры можно было бы умножить. Вывод: кроме тюркологов монголоведов в будущем словаре должны принять участие и китаеведы.
    Кончая свой разбор словаря Э. К. Пекарского, мы выражаем желание увидеть новый словарь, построенный на твердых марксистско-ленинских принципах, наш словарь, советский словарь. А якутский язык заслуживает особого внимания ввиду своего редкого богатства. По своему грамматическому совершенству он занимает едва ли не первое место среди турецких языков, особенно по глагольным формам. Это богатство во всем своем объеме должно послужить построению якутской культуры, национальной по форме, интернациональной, социалистической по содержанию.
    ********
    1. В план работы Института входит переиздание «Словаря якутского языка» Э. К. Пекарского. Поэтому Институт считает необходимым подвергнуть словарь критическому разбору. Статья профессора А. А. Сухова печатается с целью вызвать отклик и указания со стороны всех заинтересованных в переиздании словаря о внесении необходимых исправлений и уточнений.
    /Сборник трудов научно-исследовательского института языка и культуры при СНК ЯАССР. Вып. 1. Якутск. 1937. С. 157-167./


                                                  АЛЕКСЕЕВ В ЖУЛЕЙСКОМ НАСЛЕГЕ,
                                                                БАТУРУССКОГО УЛУСА
    ... Как работник Алексеев несомненно, был человеком опытным и знающим свое дело, в особенности в вопросах обработки земли, косьбы и домашнего хозяйства. Мы уже говорили о том, что Алексеев отличался необычайной физической силой, Пекарский Э. К. сообщает [* Пекарский Э. К., Рабочий Петр Алексеев, «Былое», 1922 г., № 19, стр. 102.], что он был свидетелем того, как якуты пробовали тягаться с Алексеевым на палке, причем все их попытки «перетянуть» Алексеева оканчивались полной неудачей. Однажды, один из якутов, Егор Абрамов (впоследствии оказавшийся убийцей Алексеева), обладавший также большой физической силой, позволил себе в чем-то упрекнуть Алексеева, заявив, что так-де «государственные преступники не поступают». Алексеев, увидев в слова! Абрамова как бы оскорбление звания государственного преступника, схватил его за шиворот и поднял его вверх со словами: «Видишь, что я могу с тобой сделать?». Смертельно перепуганный Абрамов сдавленным голосом прохрипел «вижу», и после этого Алексеев опустил его на землю.
    Крепкое здоровье и большая физическая сила позволяли Алексееву отличаться во время косьбы; в течение дня Алексеев успевал накосить такое количество сена, что лучший якутский косарь едва накашивал половину этого количества.
    В Жулейском наслеге интеллектуальные запросы Алексеева находили свое удовлетворение в близком общении с ссыльными, общении, носившем осмысленный и содержательный характер. В наслегах Батурусского улуса жило много государственных ссыльных, с которыми Алексеев часто встречался и имел духовное общение. Достаточно назвать ссыльных, с которыми имел. общение Алексеев — Пекарского Э. К., Майнова П. И., Ионова В. М., Новицкого М. Э., — чтобы увидеть, что это общение могло дать большую пищу уму и воображению Алексеева. Многие из перечисленных ссыльных имели книги и журналы и, конечно, Алексеев, с присущей ему любознательностью, жаждой знания, не мог не пользоваться этими культурными благами и расширять свой умственный кругозор. Среди своих товарищей ссыльных, а также среди жулейских наслежников Алексеев пользовался большой популярностью, авторитетом и должным уважением. Этому очень много помогала душевная мягкость Алексеева, его честность, прямолинейность, непреклонная воля, необычайная трудоспособность в связи с большой физической силой, которая так почиталась среди местного населения.
    Алексеев особенно близок был к Пекарскому Э. К. с которым очень часто виделся и беседовал. Однажды в августе 1891 года Алексеев решил посетить Пекарского во время покоса. Приехавший верхом на покос, где  косил Пекарский, Алексеев поделился с ним своей радостью о том, что он уже откосился и решил пригласить к себе Пекарского с целью отпраздновать окончание работы, для чего у него сохранилась бутылка хорошего вина. У Пекарского на покосе работали татары и якуты. Взяв у одного из косцов косу, которая была Алексееву не по росту, он решил показать, как нужно косить по-настоящему, по-крестьянски. Пройдя несколько поросов, Алексеев показал пример косьбы, которая, совершенно была неизвестна местным работникам; это были замечательные взмахи косы, захватывавшие невероятное количество сена. Во время полуденного отдыха и чаепития Алексеев с какой-то глухой тоской говорил о том, как хорошо работать в компании, по-семейному, когда есть с кем обменяться приятельским словом, а затем вновь приняться за работу. Ходили слухи о том, что Алексеев во время своих поездок в Якутск, а оттуда в с. Павловское увлекался довольно серьезно одной из обитательниц с. Павловского и даже подумывал было обзавестись семьей. Прощаясь с Пекарским, Алексеев каким-то прощально-назидательным тоном, повторил несколько раза «Работайте, работайте!». «Это было, — пишет Пекарский, — последнее мое с ним свидание и последние слышанные мною от него слова [* Пекарский Э. К., Рабочий Петр Алексеев, «Былое», 1922 г., № 19, стр. 103.].
                                                          УБИЙСТВО АЛЕКСЕЕВА
    Отношения Алексеева к местным жителям, по свидетельству Пекарского, были хорошие. Мы имеем сведения о том, что Алексеев очень любил бедняков якутов Никиту Чыраса и Дмитрия Чохорова, помогавших ему по хозяйству, в особенности при постройке юрты. Услугами этих бедняков он пользовался при уборке хлеба, обменивался с ними продуктами, всегда щедро их угощал и аккуратно с ними расплачивался за услуги. Алексеев часто бывал у соседа Миши Борисова, у которого любил пить кумыс.
    Несколько иначе сложились отношения Алексеева к его ближайшим соседям Федоту Сидорову и Егору Абрамову. Последние, принадлежа к кулацкой верхушке, имея постоянную связь с уголовными элементами, занимались систематическими грабежами и убийствами. Подстрекаемые местными баями и тойонами, они видели в Алексееве представителя трудящейся массы, который стремится собственными усилиями и трудом выбиться на дорогу счастливой и зажиточной жизни. Свою ненависть к трудящимся Абрамов и Сидоров перенесли на Алексеева и, после ряда мелких столкновений, Алексеев, как известно, был убит 16 августа 1891 года.
    Убийство Алексеева нельзя расценивать как акт враждебного отношения якутской бедноты, к политссыльным, Тем более нельзя его рассматривать, как это делали некоторые политссыльные, как акт шовинистический, служивший доказательством ненависти якутов, к русским (Серошевский В., Казакевич К.). Убийцы Алексеева — Абрамов и Сидоров принадлежали к разряду кулаков. Абрамов — старшина наслега, имевший около 20 голов скота, человек состоявший в тесном связи с уголовными ссыльными, совершавший вместе с ними покражи, убийства и грабежи,. Сидоров принадлежал к князьям, имел 85 голов скота, воровством занимался вместе со своим отцом Сидором. Эти люди оторваны были от остальной якутской массы, жившей в полном согласии с политссыльными, их ненависть к Алексееву была выражением ненависти баев, тойонов и князей к трудящейся массе, представителем которой и был Алексеев. Было, бы величайшей ошибкой думать (как это делают Серошевский и Казакевич), что убийство Алексеева — результат «ненависти якутов ко всякому селящемуся на их землю русскому. Такая склонности к огульному обвинению целой народности, такие уродливые проявления классового высокомерия и шовинизма доказывают отсутствие у указанных лиц понимания объективных условий суровой действительности якутской политссылки. Алексеев погиб жертвой постыдной провокационной политики царского самодержавия, натравливавшего тайонов на трудовое якутское население, он пал жертвой классовой ненависти тойонов и князей к трудящимся, он пал жертвой уголовщины, которая является проклятым наследием царского самодержавия.
    Убийство Алексеева носило столь жестокий и зверский характер, столь злонамеренный и обдуманный, что, читая сообщения современников Алексеева и судебные акты об этом убийстве, невольно приходишь в ужас при мысли о том, в какую страшную эпоху жил Алексеев и с какими людьми ему приходилось иметь дело.
    Обстоятельства этого, неслыханного по своей жестокости, убийства настолько интересны, что мы постараемся восстановить их с возможной полнотой. В первой половине августа 1891 года Пекарский, вспомнив о приглашении Алексеева заехать к нему и отпраздновать окончание покоса, отправился в юрту Алексеева. Не доезжая полверсты до места жительства Алексеева, Пекарский встретил всадника якута, который, заметив Пекарского, заметно старался уклониться от встречи с ним. Удивленный таким поведением якута, который вообще никогда не уклонялся от встречи с всадником, едущим по одной с ним дороге, Пекарский постарался нагнать его. К удивлению Пекарского, всадник, избегавший встречи с ним, оказался Федотом Сидоровым. Поведение Сидорова показалось Пекарскому крайне подозрительным: он был с Пекарским крайне холоден и сдержан и, вопреки своей обычной привычке очень много болтать, был очень смущен и молчалив. Сидоров был содержателем местной обывательской станции и недавно выбран был в родовые старшины и был лицом официальным. Прибыв к юрте Алексеева, Пекарский убедился в том, что юрта пуста и Алексеева в ней не оказалось. Чуя недоброе, Пекарский сообщил о своих подозрениях ближайшим товарищам Алексеева по ссылке Трощанскому и Ионову, которые посоветовали ему сообщить о своих, тревогах в Жулейское родовое управление и еще раз подробно осмотреть юрту Алексеева.
    В Жулейском родовом управлении Пекарский вновь встретился с Федотом Сидоровым, который на вопрос о времени и обстоятельствах отъезда Алексеева ответил, что Алексеев якобы уехал в город, минуя Чурапчу, с попутчиком, которого встретил на Терасинской станции. Решив еще раз осмотреть юрту Алексеева, Пекарский взял с собой родовича Михаила Калмыкова, соседа Алексеева, и сообщил родовому управлению о своем намерении осмотреть юрту Алексеева. Пекарского и Калмыкова сопровождал Сидоров. При осмотре юрты никаких видимых признаков грабежа или убийства не оказалось. Через окно в юрте можно было заметить беспорядок: постель была неубрана, посуда тоже, на постели валялся номер газеты, которую, видимо, читал Алексеев, на письменном столе валялись очки, без которых Алексеев никуда не уезжал, у косяка перегородки висел нож с поясом, без которого Алексеев также никуда не выезжал. Все эти данные говорили о том, что Алексеев не мог далеко уехать от своей усадьбы. Поведение Сидорова, во время осмотра усадьбы, показалось Пекарскому еще более подозрительным: он нервничал, препятствовал подробному осмотру, утверждая, что мол все в целости и, поэтому, здесь смотреть больше нечего...
    Подозрения Пекарского, а также тревога, поднятая Чурапчинскими товарищами Алексеева, повели к тому, что полиция поручила участковому заседателю Атласову П. произвести дознание, причем представителями от политссыльных были назначены Новицкий М. Э. и Пекарский Э. К.
    Следствием установлены были некоторые факты очень, подозрительного свойства, напр., ссыльный поляк Рудницкий видел Егора Абрамова, который, вскоре после исчезновения Алексеева, проезжал через станцию Терасинскую, везя с собой не менее ведра водки и много разнообразных съестных припасов. Это обстоятельство не могло не показаться подозрительным, ибо Абрамов вечно страдал безденежьем.
    У председателя следственной комиссии, прежде всего, возникла мысль — не бежал ли Алексеев с Якутской области? Однако, эту мысль Атласов должен был отбросить в виду того, что в случае, побега, товарищи Алексеева не поднимали бы тревоги, а просто молчали бы. Кроме того, подробный осмотр юрты Алексеева убедил комиссию в том, что побег не мог иметь места. Очень интересно донесение Атласова в Якутское окружное полицейское управление о произведенном, осмотре юрты Алексеева: «Вследствие предписания полицейского управления от 23 сентября 1891 г. за № 942 о производстве следствия в виду отлучки государственного преступника Петра Алексеева, я немедленно выехал в Жулейский наслег Батурусского улуса, расспрашивая у проживающих по тракту жителей, не видал ли кто-либо Алексеева, проезжавшим мимо них. Прибывши на место, я собрал сведения от местных жителей, проживающих по трактам Чурапчинскому, Хаяхсытскому, Жехсогонскому и Игидейскому, но никто из живущих по таковым не только не видал Алексеева проезжавшим со дня его отлучки из наслега, но и ничего вплоть до моего прибытия ие слыхали о кем, что подтвердили участковый выборный и родоначальники Жулейского наслега, которые до этого старались собирать сведения в разных направлениях по случаю невозвращения Алексеева, намеревавшегося, как это было им известно, со слов последнего, отправиться на Чурапчу. Далее, внутренний и наружный осмотр занимаемого Алексеевым помещения, произведенный в присутствии участкового выборного и родоначальников, а также домашняя обстановка, при которой Алексеев отлучился из дому, как-то: присутствие синих очков на письменном столе, без коих, как объяснил Пекарский, Алексеев не отлучался на далекое расстояние, и ключика от единственного запертого ящика, наличность теплой одежды и обуви, запас скошенного Алексеевым нынешним летом сена и отгулявшаяся корова, которую Алексеев бросил без всякого распоряжения относительно ухода за нею, — невольно навели меня на мысль, что, если Алексеев и отлучился, то отнюдь не имел в виду продолжительной отлучки и что отсутствие его не может быть объяснено ничем иным, как случившимся с ним несчастием. Это соображение заставило меня тотчас же приступить к производству формального следствия, которое уже теперь, хотя далеко не законченное, дало, достаточно оснований для внутреннего убеждения в том, что Алексеев убит в пределах своего наслега. В силу такого вынесенного мною из данных следствия убеждения, мною сделано было строгое распоряжение о принятии всех мер к розыску трупа Алексеева, к каковому розыску было приступлено обществом Жулейского наслега 6-го октября, который и продолжается. Заседатель П. Атласов» [* Дело Якутского окр. полиц. управления, 1891 г., № 38, л.л. 84-85.].
    Как видно из донесения, Атласов сразу стал на правильный путь производства дознания, и догадки его относительно причины исчезновения Алексеева были совершенно правильны. Между тем, осмотр юрты Алексеева дал неожиданный результат: на письменном столе Алексеева найдена была записка, полученная Алексеевым, незадолго до его исчезновения, от выборного Романа Большакова с просьбой одолжить два кирпича чаю. Допрошенный по этому поводу Роман Большаков показал, что он действительно просил у Алексеева взаймы чаю, в котором сильно нуждался, так как недавно занимал чай у матери. Однако, допрошенная поэтому поводу мать Большакова категорически отрицала всякую возможность займа у нее сыном чая. Расхождение в показаниях сына и матери Большаковых принимало крайне неприятный для них оборот. Отец Романа Большакова, боясь, что его сына впутают в эту историю, к которой он был непричастен, со всей решительностью указал на Егора Абрамова, которого все подозревают в убийстве Алексеева.
    На предварительном следствий Егор Абрамов дал показания, которые возбудили против него подозрения в причастности к убийству. Будучи старшиной, лицом официальным, Абрамов, спрошенный по поводу исчезновения Алексеева, отозвался полным незнанием того, куда и как мог уехать Алексеев. Во время допроса Абрамов вел себя крайне подозрительно. С целью скрыть свое волнение, Абрамов во время допроса беспрерывно нюхал табак, которого раньше никогда не употреблял. На вопрос, почему он нюхает табак, которого он раньше не употреблял, Абрамов ответил, что он делает это для того, чтоб прочистить больные глаза. Во время допроса Абрамов как-то неестественно мигал глазами, стараясь скрыть свои взгляды от других. Присутствовавший во время допроса Пекарский сообщает следующее: «Абрамов как раз стоял против меня, а я полулежал на лавке и в упор смотрел на него. Правый глаз Абрамова вперил свой взор в меня, а я также пронизывал его своим взглядом. И вот, во время этого совсем непродолжительного обмена взглядами, я вполне ясно прочел для себя в глазах Абрамова, что передо мной стоит и смотрит на меня не кто другой, как убийца моего товарища Алексеева. По временам, во время допроса Абрамов так быстро поворачивался, словно боялся, что вот, вот ему всадят нож в спину [* Пекарский Э. К., Рабочий Петр Алексеев, «Былое», 1922 г., № 19, стр. 108.]. С целью проверить, какое впечатление произведет на Абрамова чтение предписания позиции о производстве следствия, ему дали прочитать эту бумагу. Поведение Абрамова во время чтения бумаги не оставляло ни малейшего сомнения в его виновности: он запинался почти на каждом слове, испуганно озирался по сторонам, при упоминании фамилии Алексеева он приходил в необычайное волнение, как бы видя перед собой призрак убитого... Когда Абрамову сообщили, что дальше ему читать бумагу нельзя и прикрыли рукой дальнейший текст написанного, Абрамов окончательно растерялся и как-то затих.
    В Якутском Центрархиве сохранился любопытный документ из дела Якутского окружного суда «По обвинению Сидорова и Абрамова по 4 п. 1453 ст. Улож. о наказаниях» (нач. 23 сентября 1891 г.), в котором приводится показание Пекарского Э. К. по поводу отношения Алексеева к Абрамову и Сидорову. Заседатель Атласов П., придя к убеждению, что причиной исчезновения Алексеева является не побег, а убийство, обратился к Пекарскому со следующим запросом: «Покорно прошу Вас на сем же сообщить мне, что вы знаете о ссоре государственного ссыльного Петра Алексеева со старшиной Жулейского наслега Егором Абрамовым и не знаете ли с кем из инородцев Жулейского наслега Алексеев имел ссору. Заседатель П. Атласов» [* Дело Якутск. окр. суда, по обвинению Сидорова и Абрамова по 4 п. 1453 ст. Улож. о наказаниях, л. 42.]. В ответ на этот запрос Пекарский дал следующий ответ, который, в виду его большой документальной важности, мы приводим здесь целиком: «На настоящий запрос имею честь сообщить, что мне, со слов товарища моего Алексеева, известны два случая ссоры его со старшиной Жулейского наслега. Первый случай был вызван тем обстоятельством, что старшина этот, Егор Абрамов, распечатал, с целью узнать содержание, сданное ему, как содержателю станка, заявление Алексеева на имя Батурусской инородной управы. Такой поступок Абрамова до того раздражил Алексеева, что последний, подняв его, Абрамова, за шиворот сказал: «Ты знаешь, что я могу с тобой сделать?». Получив ответ «знаю», Алексеев оставил Абрамова в покое и по-прежнему допускал его к себе. Второй случай ссоры был вызван невыполнением со стороны Абрамова условия относительно доения принадлежащей Алексееву коровы, вследствие чего Алексеев не хотел иметь никаких дел с Абрамовым, но, благодаря вмешательству родоначальников и остальных почетных родовичей и настоятельной просьбы их, между Алексеевым и Абрамовым, во время прошлогоднего осеннего собрания, произошло примирение с троекратным, по якутскому обычаю, лобзанием. Хотя Алексеев вообще был очень плохого мнения о нравственных качествах Абрамова и считал его плутом-артистом среди остальных его сородичей, но тем не менее терпел его общество, многое покупал у него и, по мере сил, помогал ему ссудою взаимообразно денег, чаю и проч., так что Абрамов, по-моему мнению, должен был быть доволен Алексеевым. Но мне известен, со слов, Алексеева, случай столкновения его с другим якутом Жулейского насслега, Федотом Сидоровым, избранным в старшины, который нанес Алексееву жестокое оскорбление предложением доставлять ему молоко даром после того, как Алексеев упрекнул Сидорова за то, что последний запросив с него чуть ли не 30 с чем-то рублей за молоко от одной коровы в течение минувшего лета. Алексеев так был раздражен, что долго не мог выносить присутствия Сидорова, несмотря даже на вмешательство наслега, к которому Сидоров, кажется; обращался с просьбой примирить его с Алексеевым, как самим ближайшим своим соседом. За напрасное, утруждение общества Алексеев настоял на присуждении с Сидорова полведра водки, которую Сидоров должен был угощать и угощал свое общество. Хотя Сидоров и рассказывал мне, проезжая в мой наслег по обязанности содержателя станка в своем наслеге, что с Алексеевым он будто бы примирился, но сам Алексеев факт примирения отрицал и отзывался, о Сидорове, как о человеке чрезвычайно скупом и до невероятности жадном, присутствие которого и навязчивость с предложением своих услуг его, Алексеева, крайне тяготит, так что Алексеев намерен был даже, в случае какого-либо нового неблаговидного поступка со стороны Сидорова, просить наслежное общество об удалении Сидорова со станка и назначении на его место другого. Если при всем том Алексеев поддерживал отношение с такими людьми, как Абрамов и Сидоров, то это объясняется, во-первых, тем, что они самые близкие соседи его, услугами которых Алексеев, как человек совершенно одинокий, поневоле должен был пользоваться и, во-вторых, тем, что с ними, как с должностными лицами (один состоял старшиной, а другой был кандидатом в старшины) Алексеев вынужден был неизбежно так или иначе сталкиваться. Из остальных знакомых, Алексеева, круг которых был очень ограничен, я не знаю ни одного, о ком бы Алексеев, хотя бы только дурно отзывался, не говоря уже о ссорах; отношения между Алексеевым и его знакомыми якутами были вообще хорошие, но отнюдь не фамильярные. Госуд. ссыльнёй Э. Пекарский» [* Якутск. Центрархив. Дело Як. окр. суда по обв. Сидорова и Абрамова, лист 42-43.].
    Этот документ проливает очень яркий свет на отношения Алексеева к его убийцам Абрамову и Сидорову, а затем свидетельствует о том авторитете и уважении, какими пользовался Алексеев среди Жулейских наслежников, которые принимают, меры к примирению Алексеева с должностными лицами, какими являлись Абрамов и Сидоров.
    Между тем, производство следствия по поводу исчезновения Алексеева продолжалось. Так как производство следствия в родовом управлении сопряжено было с большими неудобствами в виду того, что здесь легко можно подслушать, то заседатель решил производство следствия перенести в инородную управу, причем местным властям отданы были следующие распоряжения: во-первых, искать в озерах и стогах сена труп Алексеева, во-вторых, живой или мертвый Алексеев должен быть найден, в противном случае в наслег будут присланы казаки, которые выпустят рыбные озера и разорят наслег и, в-третьих, за отъездом заседателя, наблюдение за выполнением означенных мероприятий возлагается на членов следственной комиссии Новицкого и Пекарского.
    Поиски трупа Алексеева в озерах не дали никаких результатов. Озера обыскивались при помощи неводов под руководством шаманки, которая, несмотря на весь свой авторитет, не могла указать местонахождения трупа, утверждая, что он переходит с места на место. Поиски в сметанных на покосах Алексеева стогах также не дали никаких результатов. Абрамов, принимавший участие в поисках, проявлял особую энергию и кипучую деятельность, стараясь отвлечь от себя подозрение и обратить на себя внимание членов следственной кампании. Однако, в его поведении заметны были крайняя растерянность и какая-то неуверенность, точно также и в поведении Федота Сидорова, на что обратили внимание староста и писарь родового управления, высказавшиеся в том смысле, что Сидоров не менее Абрамова замешан в это дело.
    Причастность Сидорова к убийству Алексеева стала очевидной после следующего случая. После Алексеева осталась корова, которую решено было продать. Корову решил купить Пекарский, выставивший свою цену. Других претендентов не было и Пекарский, не имея при себе денег в достаточном для уплаты количестве, обратился к Абрамову с просьбой возвратить ему, Пекарскому, взятый у него долг с тем, чтобы можно было немедленно внести плату за корову. Абрамов, о чем то поговорил с Сидоровым и последний вышел, возвратясь через некоторое время и принеся с собой пятирублевую бумажку, совершенно новую, такую, какой выдавалось ссыльным ежемесячное пособие и какое получил покойный Алексеев. Писарь, получив бумажку, немедленно записал ее номер с целью сличить ее с другими такими же бумажками в порядке соседних номеров, если таковые найдутся у кого-либо.
    Дальнейшее следствие в инородной управе производилось Амгинским волостным писарем Киренским В. В., энергичным и опытным в этом деле человеком, и дало интересные подробности. Так, некоторые из свидетелей, вызванных Киренским, дали очень ценные показания по поводу пиршества, имевшего место у Абрамова, вскоре после исчезновения Алексеева. Абрамов, недавно возвратившийся из города, собрал к себе знакомых и сородичей, которых угощал как «городчик» (т. е. возвратившийся из города) водкой. Опьянев в достаточной степени, Абрамов, по обычаю якутов, начал петь песнь-импровизацию, в которой Абрамов воспевал русского богатыря, необыкновенной силы и богатства. Богатырь этот жил в одном улусе, где были также богатыри якуты, победившие его и присвоившие себе его богатство. Русский богатырь, — пел опьяневший Абрамов, — лежит ныне бездыханный в дремучем лесу и никогда больше не встанет, его никто больше не увидит ни конного, ни пешего, и из юрты его никогда больше не будет выходить дым. Обращаясь к родичам и знакомым Абрамов просит — простить, богатырей за то беспокойство, которое будет им доставлено, благодаря исчезновению русского богатыря. Пройдет еще немного времени, — продолжал свою импровизацию певец, — вся окрестность наполнится стуком кованных телег, на которых понаедут люди с блестящими пуговицами и начнут спрашивать — куда девался русский богатырь. Но никто ничего не скажет, так как никто не знает, куда девался русский богатырь. Знают об этом только два богатыря, но кто они, об атом вы узнаете только лотом. Свидетели якуты, передававшие это содержание песни, единогласно утверждали, что в ней Абрамов пел об убийстве Алексеева.
    Обыски, произведенные в юртах Абрамова и Сидорова, дали также очень ценные и неожиданные результаты. Так, при обыске юрты Абрамова, найдены были рабочие рукавицы, на которых оказались следы жира и крови. Сидоров, все-время упорно отрицавший свое участие в деле исчезновения Алексеева, неожиданно выдал себя. Он вступил в беседу с нарочным, отправлявшимся в Жулейский наслег и просил его напомнить жене о 42-х рублях, которые были у нее на руках. Во время обыска у Сидорова, жена, последнего, ссылаясь на свое незнание, отрицала наличие у нее каких бы то ни было денег, но когда ей сказали, что Сидоров велел ей напомнить об имеющихся у нее 42-х рублях, она крайне удивилась тому, что у властей имеются сведения о деньгах и немедленно принесла деньги новенькими пятирублевыми бумажками, к которым как раз, в порядке номеров, подошла та бумажка, которую Сидоров принес Абрамову для уплаты за корову Алексеева. Кроме того, осмотр зипуна Сидорова обнаружил массу кровяных следов, наличие которых Сидоров объяснял тем, что он запачкал зипун кровью убитых им на охоте уток.
    Следствие, руководимое заседателем Атласовым и писарем Киренским, а также представителями от ссыльных; энергично, подвигалось вперед и давало все новые и новые улики против Абрамова и Сидорова. Абрамов, в виду неопровержимых улик и массы новых свидетельских показаний запутывался все больше и больше и в конце концов, решил чистосердечно сознаться в своем преступлении. Сидоров же все время продолжал упорствовать и отрицать свое участие в убийстве Алексеева. Что касается до Абрамова, то, под тяжестью неопровержимых улик, боясь за свою участь и надеясь смягчить ее чистосердечным признанием, на коленях перед председателем дал свои показания о совершенном им, совместно с Сидоровым, убийстве Алексеева.
    Кошмарное убийство Алексеева, неслыханное по своей жестокости и зверству, совершено было, при следующих обстоятельствах. Однажды Сидоров сообщил Абрамову, что он, Сидоров, видел через окно, как Алексеев у себя, в юрте, раскладывал на столе кредитные бумажки, которых, по подсчету Сидорова, было не менее 2-3 тысяч рублей. Сидоров предложил Абрамову заманить Алексеева в глухое место, убить его и деньги разделить пополам. Заговорщикам известно было, что Алексеев интересуется ближайшей дорогой в Чурапчу и убийцы решили, что один из них, Сидоров, рано утром, постучится в окно к Алексееву и предложит ему немедленно ехать с ним, если он желает узнать ближайшую дорогу в Чурапчу, так как он, Сидоров, немедленно должен ехать в этом направлении. На том и порешили, 16 августа 1891 г. Сидоров рано утром постучал к Алексееву и предложил ему ехать вместе с ним ближайшей дорогой в Чурапчу. Ничего не подозревавший Алексеев охотно согласился и поехал вместе с Сидоровым верхами. Отъехав версты 3-4 от жилища Алексеева, они как бы случайно натолкнулись на Абрамова, который с косой на плечах собирался было косить елань (поляну) в лесу. Абрамов, обрадовавшись «неожиданной» встрече, отбросил косу в остожье и вступил в беседу с Алексеевым. Появилась водка, пить которую Сидоров совершенно отказался, а Абрамов и Алексеев понемногу выпили. После беседы и закуски Сидоров и Алексеев собрались в дальнейшую дорогу. В это время Абрамов, державший, коня Алексеева, заметил, что у коня ослабела подпруга. Алексеев нагнулся подтянуть подпругу и Сидоров, воспользовавшись этим моментом, всадил Алексееву нож в спину. Алексееву нельзя было броситься вперед, так как мешала лошадь, а Сидоров всадивший нож, держал его не выпуская и поэтому Алексееву пришлось повернуться и тем нанести себе еще более глубокую рану. Алексееву, обладавшему огромной силой, все же удалось повернуться, схватить Сидорова и. подмять его под себя, причем Сидоров успел нанести ему вторую рану в живот. Абрамов растерялся и хотел было удрать на лошади Алексеева, но в это время раздался властный и настойчивый крик Сидорова: «Коли, коли!» Повинуясь этому голосу, Абрамов схватил Алексеева за волосы, пытаясь пригнуть его к земле, и в это время всадил свой нож Алексееву в крестец и стал водить ножом поперек, пока Алексеев не выпустил из рук Сидорова. Поднявшись на ноги, Алексеев пошел по дороге, как бы ища чего-то. Убийцы, зная огромную физическую силу Алексеева, боялись, что он, найдя кол или дубину, убьет их обоих. Сидоров, опомнившись, бросился за ним в погоню и стал наносить ослабевшему, тяжело раненому, истекавшему кровью Алексееву одну рану за другой, куда попало. Алексеев все более и более замедлял шаги, и, наконец, обессиленный упал, истекая кровью. Тогда Сидоров нанес ему последний, смертельный удар в левый бок. Покончив с Алексеевым, убийцы воткнули свои ножи в землю около придорожной лиственницы и приступили к грабежу: найденные у Алексеева деньги в количестве 107 рублей разделили пополам. Труп Алексеева связали контесами (лошадиными поводами), притянули голову к ногам и затем, продев палку, унесли в глубь леса, где труп бросили в глубокую лесную яму, завалив ее валежником и всяким лесным буреломом. Часы Алексеева убийцы бросили в озеро, а коня увели далеко в лес и продержавши привязанным два дня (чтобы сало не испортилось), убили и мясо поделили пополам, при чем часть мяса спрятали в лесных ямах, сохраняющих под лесным мхом лед в течение всего лета.
    Таковы были обстоятельства этого беспримерного по своей жестокости убийства. Осталось еще произвести некоторые дополнительные расследования: разыскать труп убитого Алексеева, найти орудия убийства и добиться сознания Сидорова, который, несмотря на свое весьма активное участие в убийстве, продолжал упорно отрицать свою, вину. Что касается до орудий убийства, то по указанию Абрамова, они были разысканы и Абрамов сразу признал свой нож. Сидоров продолжал все время запираться и отговариваться незнанием даже после того, как его жена признала нож принадлежащим ему, Сидорову. Кроме того, жена Сидорова сообщила следственной комиссии, что муж заставил ее носить свои летние штаны, и, на требование; комиссии предъявить их, она ответила, что штаны на ней и она не может их предъявить, так как у ней в данное время — менструация. Комиссия отсюда, вправе была сделать заключение, что Сидоров заставил жену носить свои штаны с целью скрыть следы крови на них.
    Очень важным являлось показание матери Абрамова, которая, рассказывая о подозрительном поведении своего сына, сообщила комиссии о том, что к Абрамову неоднократно приходил Сидоров, поил его водкой и уговаривал убить; Алексеева. Несмотря на все эти улики, Сидоров, как закоренелый преступник, упорно продолжал отрицать свое участие в убийстве Алексеева.
    Наконец, приступлено было к розыску трупа Алексеева. С этой целью следственная комиссия, в составе заседателя, выборного, одного казака и двух политссыльных направилась; в Жулейский наслег в сопровождении обоих убийц. Сидоров, со связанными руками, под караулом, оставлен был в родовом управлении, а комиссия, в сопровождении Абрамова, который должен был указать место нахождения трупа, отправилась к месту убийства. Пекарский, бывший в составе комиссии, так описывает розыски трупа Алексеева: «Место, где был спрятав труп Алексеева, мне очень памятно: оно представляет небольшую прогалину на пригорке, выходящем на большую елань (поляну). Налево от этой прогалины шла почти непроходимая тайга, густо поросшая крупными и мелкими лиственницами, между которых лежала масса бурелома. Туда же, в перпендикулярном направлении, и повел нас Абрамов, как-то дико осматриваясь по сторонам, как бы стараясь распознать то место, где они, убийцы, спрятали свою жертву. С замиранием сердца я думаю: „а вдруг Абрамову придет в голову сказать, что он не может найти”, но, наконец, он остановился и тихо сказал: „здесь”. Место было забросано валежником и хвоей до, того, что вряд ли без; указания кто-нибудь мог бы догадаться, что здесь скрыт труп. Когда отвалили набросанные на труп гнилые и полугнилые бревна, обломки ветвей и мох с хвоей, то самое направление, в котором лежал труп, можно было узнать лишь тогда, когда кто-то наткнулся руками на торчавшие на поверхности ноги. Так как труп успел примерзнуть к земле, то его пришлось вырубать при помощи ломов. Труп был добыт в виде огромной мерзлой глыбы, которую с большой осторожностью взвалили на сани и отправились в юрту покойного. Обратный путь мне пришлось совершать в одних санях с Абрамовым. Абрамов просил меня посоветовать, как ему добиться облегчения своей участи. Я мог лишь сказать ему, что он, в виду чистосердечного раскаяния, будет подвергнут меньшему наказанию, чем его товарищ по убийству. По прибытии в родовое управление, власти, с заседателем во главе, отправились в юрту Алексеева, куда был внесен труп, и положен на стол. В юрту был введен Сидоров. На вопрос заседателя, знает ли он, кто это лежит, Сидоров ответил: „Да, знаю”. —„Кто же?” — „Алексеев”, — ответил Сидоров. — „Где его голова?” — „Здесь”. — „Где ноги?” — „Там.” — „Кто его убил?” — „Не знаю”. — „Ты не участвовал?” — „Нет”, — последовал ответ” [* Пекарский Э. К., Рабочий Петр Алексеев, «Былое», 1922 г., № 19, стр. 116.].
    Запирательство Сидорова, его упорство, в конце концов, приняло явно отвратительные формы. Когда формальности c опознанием трупа были закончены и около него оставлен был караул, Сидоров при выходе комиссии из юрты, подобострастно подбежал к заседателю и имел наглость уверять его в том, что во всем этом деле он подозревает Абрамова, который якобы обещал ему, Сидорову, уплатить деньги, если он будет молчать в случае какого-либо подозрения, которое могло бы пасть на Абрамова. Это была последняя попытка Сидорова отвести от себя подозрение и свалить вину на своего соучастника.
    Однако, по составлении надлежащего акта, преступники: были взяты под стражу и, в сопровождении казаков, были немедленно отправлены в Якутск и заключены в тюрьму. Следственное дело об убийстве Алексеева представлено была в Якутское окружное полицейское управление, которое постановило следующее: «Якутское окр. полицейское управление, рассмотрев представленные земским заседателем 2 участка Атласовым при донесении от 10 декабря за № 1968 следственное дело об убийстве в Жулейском наслеге, Батурусского улуса государственного преступника Алексеева Петра инородцами Егором Абрамовым и Федотом Сидоровым, нашло, что по делу сему обвиняются старшина Жулейского наслега, Батурусского улуса. Федор Сидоров и инородец того же наслега и улуса Егор Абрамов в преступлениях, предусмотренных п. 3 и 4 ст. 1453 Улож. о наказ, и что обвиняемые, по распоряжению следователя, в видах пресечения способов уклониться от следствия и суда, содержатся в тюрьме» [* Дело Якутск. окр. полиц. управл., 1891 г., № 57, л. 1-2.].
    Спустя, некоторое время после нахождения трупа, произведено было судебно-медицинское вскрытие трупа Алексеева окружным врачом Несмеловым. При вскрытии присутствовали те же политссыльные Новицкий М. Э. и Пекарский Э. К. Однако до вскрытия необходимо было очистить труп от примерзших комьев земли, которые загрязнили все тело. С этой целью труп спущен был в пруд и путем подледного движения от одной проруби к другой он до известной степени был отмыт от загрязнивших его комьев земли. Когда труп оттаял в жарко натопленной для этой цели юрте Алексеева, приступлено было к медицинскому вскрытию. Труп, вследствие множества ран, оказался совершенно обескровленным и изуродованным до неузнаваемости. Согласно подсчету врача на трупе оказалось 22 раны. Наиболее крупные раны нанесены были с обоих боков и. зияли в виде огромных круглых дыр. Рана, нанесенная Абрамовым в крестец, имела в длину 2½ вершка и в ширину 1½ вершка. Общее телосложение Алексеева врач определил как в высшей степени крепкое, атлетическое.
    После соблюдения всех формальностей, связанных с вскрытием и составления надлежащего акта, дано было распоряжение о предании тела земле. Политссыльные Новицкий и Пекарский похоронили Алексеева около часовни Жулейского наслега, с левой ее стороны. Пекарский утвердил на могиле камень с датой, именем и отчеством покойного, а также распорядился о постройке над могилой деревянной ограды с навесом.
                                                                       -----------
    В настоящее время усадьба знаменитого русского революционера-рабочего Петра Алексеева, вместе с его юртой, находится в Таттинском районе, в Жулейцах, в местности «Булгунняхтах», в 35 километрах на запад от с. Ытык-Кель, на территории-колхоза «Единение силы» («Күүһү түмүү» [* Описание усадьбы П. Алексеева и ее современного состояния сделано сотрудником Института Языка и Культуры П. В. Поповым.].
    Усадьба расположена среди довольно обширного поля, на небольшом кургане. Состоит она из юрты и амбара, окружена низкой изгородью. Размер юрты (не считая ширины нар у стен) — 4,60 x 4,95. м. Внутри, у четырех углов, вместо обычных столбов, на которых держится потолок — рубленные в лапу угольники, между которыми вдоль стен проходят довольно широкие нары (орон). Стены и потолки сделаны из круглого леса, матницы обтесаны в четыре грани, пол устлан гладко выструганными плахами. С южной стороны — три окна, с западной и северной стороны по одному окну размером 0,42 x 0,39 м. С восточной стороны — входная дверь у северного угла — небольшой якутский камелек, а около него, у северо-западной стены — небольшая глинобитная русская печь, сделанная самим Петром Алексеевым.
    Снаружи юрта была обмазана глиной, но последняя почти целиком обвалилась. Над входной дверью — обычный навес на четырех покосившихся столбах. Вся юрта снаружи имеет вид развалины, запущена и обросла сорной травой.
    В юрте живет стахановка колхоза «Единение силы» т. Осипова Елена со своей семьей. Помещение занимаемое т. Осиповой, содержится очень чисто и уютно.
    Амбар расположен на северо-восточной стороне юрты на расстоянии 9,80 м. и построен по типу обычных якутских амбаров, срубленных из круглого леса. Дверь амбара обращена в сторону юрты.
    Небольшая площадь двора имеет почти круглую форму диаметром в 25 м. Двор целиком оброс полынью, изгородь местами обвалилась. На юго-восточной стороне двора, внутри ограды, колхозниками сооружена трибуна, очень оригинальная по своей архитектуре. Все шесть столбов, на которых держится трибуна, заканчиваются над крышей, чередуясь, жестяными флажками и пятиконечными звездами, покрашенными в красный цвет. Над шестиматной крышей высится в виде шпиля продолжение центрального столбика, на котором тоже высится металлический флаг большего размера, чем остальные флажки, с надписью на русском и якутском языках: «К 10-ти летию ЯАССР артель „Единение силы” помнит своего первого спутника-революционера Петра Алексеева», Эта трибуна сооружена в 1932 году. Ежегодно здесь устраивается общее собрание колхозников, посвященное памяти Петра Алексеева.
    На расстоянии ½ километра на запад от усадьбы, на горке, в ограде бывшей здесь часовни, находится могила покойного революционера. Надмогильный памятник Алексеева резко выделяется среди остальных заброшенных, полуразрушенных могил. Памятник стоит в том же виде, в каком он был сооружен в 1891 году. Надмогильный камень имеет продолговатую форму длиной 0,72 м. и шириной 0,33 м. Верхняя лицевая сторона имеет, выпуклую поверхность с барельефными изображениями креста и двух ангелов на голубом фоне. Ниже этих изображений на черном фоне, имеется текст на русском языке, написанный белыми печатными буквами: «Здесь похоронен государственный крестьянин Смоленской губернии Петр Алексеевич Алексеев, убитый с целью грабежа». Продолжение текста написано на боковых сторонах камня: «16 августа 1891 года на 42 году от роду». Камень лежит на двухступенчатом деревянном постаменте, длиной у основания 1,43 м. и шириной 1,10 м. Над камнем имеется деревянный двухскатный навес на четырех столбиках. Длина навеса — 1,70 м., ширина — 1,30 м. и высота — 1,5 м! Все четыре стороны между столбиками заделаны решеткой. Деревянный крест на крыше навеса снят. Колхозники, в целях сохранения памятника сооружили вокруг него прочную решетчатую ограду длиной 5,10 м, шириной 2,50 м. и высотой 1,5 м. У подножья могилы, с восточной стороны, колхозниками поставлен столб — обелиск, увенчанный металлической пятиконечной звездой красного цвета. Рядом с ним, на юг, в одну линию, на расстоянии одного метра друг от друга, поставлены еще три столба с заостренным, конусообразным верхом. На лицевой, западной стороне обелиска имеется выемка для установления мемориальной доски. К сожалению, последней не оказалось и неизвестно, где она находится...


    На расстоянии двух километров к юго-востоку от усадьбы, по городской дороге, находится поле, где зверски был убит Алексеев. В то время поле это представляло из себя сплошную тайгу. На каком именно месте убит был покойный Алексеев, сейчас установить не удалось. При более обстоятельном изучении и опросе старожилов место убийства можно установить и отметить его соответствующим образом.
    С юго-восточной стороны усадьбы, на расстоянии четверти километра, среди поля, высится довольно большой курган на вершине которого растет две лиственницы. Это — любимое место покойного революционера: он часто приходил сюда сидел на вершине кургана, отдаваясь своим думам... Местные колхозники, в память революционера, на вершине холма водрузили высокий шест. От этого кургана до трибуны и от трибуны до могилы покойного, по прямой линии, на одинаковом расстоянии друг от друга, шесть меньших, чем на кургане, шестов. В 1932 году, в день десятилетия ЯАССР, эти шесты связаны были между собой красными флажками. Празднование этого дня колхозники соединили с памятью Алексеева.
                                                                           ПРИЛОЖЕНИЯ
                                                          Якутский фольклорный материал
                                                                              об Алексееве
                                                                                          I
    (Записано Поповым П. Н. со слов колхозника. Лопатина Алексея Афанасьевича, 68 лет, члена колхоза «Заря», I Игидейского наслега, Таттинского района).
    В юрте Алексеева я был два раза вместе с Пекарским. Увидев нас, Алексеев с радостью выбегал к нам навстречу, помахивая шапкой. Обычно он угощал нас собственноручно приготовленным обедом, а затем провожал нас. С Алексеевым я встречался также у Пекарского.
    Алексеев отдавал шить белье старухе Варваре, жене бедного якута Афанасия Абрамова из Жулейского наслега, полагая, что она более культурная женщина, так как, прежде чем приступить к шитью, она мыла руки. Алексеев был хороший охотник и косарь. В Булгунняхтате, где он жил, у него была устроена засядка, В той же местности был большой курган и обычно Алексеев с этого кургана подстреливал уток из своего двухствольного дробовика.
    У Алексеева была большая рыжая собака «Солька», С этой собакой он посылал письма Пекарскому, привязывая их к ошейнику или положив в рот собаки. «Солька» аккуратно доставляла письма Пекарскому. Последний, получив письмо, писал ответ, вручал «Сольке» и говорил: «Ну, крой, марш!».
    И «Солька» пускалась обратно и вручала письмо хозяину. Когда Алексеев куда-нибудь уходил, он отдавал ключ от дверей «Сольке» и та прятала ключ, при чем Алексеев сообщал ей когда он возвратится.
    На время отсутствия Алексеева «Солька» прибегала к Пекарскому и, когда она возвращалась обратно домой, Пекарский знал, что Алексеев уже возвратился из отлучки.
    Однажды «Солька», по обыкновению, прибежала к Пекарскому и затем, побыв некоторое время, возвратилась домой, Пекарский последовал за ней, но Алексеева дома не было. Пекарский пытался позвать «Сольку» к себе, но она не шла. Днем и ночью собака ожидала хозяина и только на шестой день, голодная, она прибежала к Пекарскому. Алексеева все не было.
    Вскоре стало известно, что ни в Чурапче, ни в городе Алексеева не было. Шаман Тюэкюй, согласно «вещему ясновидению» (көрүү көрөн), якобы установил, что Алексеев лежит в озере, в местности «Арангастах». Однако, шаман, конечно, солгал и все наши поиски оказались тщетными. Впоследствии оказалось, что Алексеев был убит Абрамовым и Сидоровым, князем, имевшим около 90 голов скота. (Записано 1939 г. 22 февраля в с. Кюбээрия Поповым П. Н.)
                                                                                          II
    (Записано И. Борисовым в 1937 году в Жулейском наслеге, по рассказам Ермолая и Петра Борисовых и материалам, представленным Е. Егоровым в 1932 году).
        О, если б сказать мне удалось
        Всю думу-думушку свою...
    Якутия во, времена прибытия Алексеева называлась «страной смерти» в виду отдаленности края, холода, бескультурья, угнетенности населения и его полного оскудения. Вначале Алексеева поселяют в Сасыльском наслеге, Баягантайского улуса, а затем, через год, по его просьбе, ввиду несоответствия почвы для хлебосеяния (вследствие мерзлоты), его переводят в Жулейский наслег, Батурусского улуса.
    Алексеев в Жулейском наслеге. Время пребывания Алексеева в Жулейском наслеге было временем жестокого произвола богачей Оросиных, Большаковых и др. Роман Большаков, выборный голова Батурусского улуса (ныне Таттинского и Чурапчинского районов) имел 60 голов скота. Константин Большаков, имевший 40 голов скота, был в Жулейском наслеге известным всей Якутии князем. Гремел также в Жулейском наслеге своей известностью князь Петр Большаков, имевший 50-60 голов скота и державший 5-6 хамначитов.
    Жулей разбит был на 4 рода, причем все жили согласно указам главарей-тойонов, раздувавших вражду и родовой антагонизм. Каждый род имел своих баев, вроде Большаковых. Так, в Сатакинском роде управляли баи Федот Сидоров, имевший 85 голов скота и бай Трофимка, имевший 200 голов скота, в Харданском роде — бай Яковчан, имевший 150 голов скота, в Мангасе — Хачый Александр, имевший 200 голов скота и т. п.
    Тяжелая байская кабала, подряды, ростовщические проценты, разного рода вымогательства, выжимали все соки у жулейцев. Процветало рабство, кумаланство, разорение. Баи присвоили себе много земель, притом самых лучших, везде имели сверхнадельные луга и усадьбы. У Константина Большакова было 5½ кюрюэ [* Кюрюэ — единица надельной земли, дающая приблизительно 300 копен сена, или 66 сенных возов.] земли и 4 пастбищных урочища. Бедным доставалась ничтожная доля, земли: , ¼ или ½  кюрюэ земли, при том худшего качества. Батракам, каким, например, был Петр Плешивый, земли совсем не давали. Те бедняки, которые имели земельные наделы, не пользовались доходом с земли, который весь шел в пользу баев через всякого рода подряды и аренды.
    В Жулее царило религиозное, засилье — вера в бога, дьявола. Грамотных не было и, за отсутствием грамотных людей, все дела вел Максим Нагой, из Селляхского наслега. Неотступно навязывались шаманы и шаманки (ойун-удаган), важничали попы и архиереи донимали взятками. Процветало пьянство и картежная игра. Всюду царили грабежи, воровство, жажда обогащения. Бедный люд задавлен был вечными недостатками, голодом, грязной и постылой жизнью.
    В это время в Жулее было несколько бродячих «поселенцев». В 1882 году в Булгунняхтахе некоторое время проживал, а затем перешел на другое место, русский «поселенец» по фамилии Данилов. Жили также поселенцы Яков и Иван. Национальная вражда, особенно местный национализм, были развиты до крайности. Якуты ненавидели русских и говорили про них: «Совеем заедят нас эти поселенцы-рваные ноздри».
    В 1886 г. пронеслась весть о том, что в Жулей прибудет на жительство «сударскай» (государственный) преступник, некий Алексеев Петр и что ему необходимо будет строить юрту. Многие выражали свое недовольство и ненависть. И действительно, по распоряжению властей, князья заставили на кургане местности Булгунняхтах построить небольшую юрту с вертикальной стеной из пестро очищенных от коры деревьев. Однако, юрта Алексееву не понравилась и он просил построить русскую избу. Князья на это не согласились и отдали распоряжение построить юрту по образцу юрты Абрамова Егора, из отесанных бревен с окладом. Эту юрту и поныне стоящую на кургане Булгунняхтахе, построили Дмитрий Чохоров и Никита Чырас. В юрте поставили глиняный камелек, русскую печь также из глины, настелили пол, обнесли юрту оградой, построили амбар с подпольем. Алексеев раздобыл оконное стекло, пристроил рамы и смастерил удобные, светлые окна. В то время стеклянные окна были только у баев и в церкви, а у обыкновенных хозяев, вместо окон, были стеклянные осколки, прикрепленные на бересте, бумага, миткаль и т. д.
    Алексеев распределил; свою избу следующим образом: первая комната — нечто вроде прихожей и вместе столовой, вторая комната — рабочий кабинет, где Алексеев писал, читал и работал, в этой комнате были столы и книги, третья комната — спальня. Внутренность юрты, обклеенная бумагой, производила впечатление безупречной чистоты и опрятности. В это время для домашнего употребления пользовались глиняной посудой. У Алексеева имелись чугунки, чашки и самовар. Ремонт юрты, отопление, обмазка, доставка льда производились за счет наслега.
    Все домашние работы Алексеев выполнял сам: стряпал, пек хлеб, стирал белье и только шить белье поручал соседкам-женщинам.
    Недалеко от юрты Алексееву отведено было покосное поле, дающее 400-500 копен сена. Полевую работу, уборку сена Алексеев выполнял сам, причем впервые стал применять косу-литовку. Старики-якуты, знавшие свою примитивную косу (хотур) удивлялись: «О, этот окаянный! Как точит он свою косу: страшный, невыносимый скрип прямо в мозг вонзается».
    Прилежно работая, Алексеев вскоре обзавелся хозяйством, купил лошадь шелковистой алой масти и одну корову. Коня Алексеев содержал около юрты, а доить корову поручал Егору Абрамову.
    Казенного пособия Алексеев получал 15 рублей в месяц. Эти деньги он прибавлял к доходу от хозяйства и жил хорошо. Сено Алексеев продавал, а часть давал беднякам взаймы. Бедняков, как напр. Никиту Чыраса, помогавших ему наладить хозяйство, он очень любил, хорошо угощал. Сам Алексеев часто бывал у ближних соседей. Бывая у Миши Борисова в Малом летнике. Алексеев очень любил пить кумыс, на который менял яйца и другие продукты.
    У Алексеева часто собирались гостить «государственные» из Жехсогона, Чурапчи и других мест. Очень часто бывал у Алексеева Пекарский Э. К. Алексеев также очень часто уезжал, запирая дом, в гости к товарищам но ссылке. Зимой, когда Алексеев отлучался иногда на месяц, дом, по его возвращении, делался теплым и уютным.
    Алексеев был высокого роста, здорового и крепкого телосложения, с мускулистым и продолговатым лицом, с орлиным носом, с густой длинной рыжевато-темной бородой, с волосами, сзади подстриженными, а спереди торчащими дыбом. Одевался Алексеев всегда чисто и опрятно, меняя каждый день рубаху. Одевался то в брюки с ботинками, то в шаровары с сапогами, пальто носил из голландского сукна красноватого цвета. Иногда Алексеев, одевал зипун длиной до колен, с двумя рядами пуговиц, подтягиваясь в пояснице ременным кушаком. Впоследствии Алексеев стал носить сафьяновые торбаза. Алексеев носил темные очки. Зимой одевался в длинный черный бараний тулуп, баранью шапку и ровдужные торбаза. Говорил Алексеев спокойно и ясно. Когда Алексеев начинал говорить громко, голос у него был чистый и выразительный. По-якутски Алексеев говорил только отдельными фразами.
    Однажды Алексеев написал другу своему Пекарскому: «Видимо у Федота Сидорова какое-то намерение; каждое утро, когда я просыпаюсь, он всегда оказывается, стоящим у навеса, прислонившимся к подпоркам, внимательно к чему-то присматривающимся. Он иногда продолжает так стоять до вечера, когда я ложусь спать. Такое поведение Сидорова меня удивляет. Если я когда-нибудь пропаду, требуйте ответа у Сидорова и Абрамова».
    Абрамов Егор. Человек 40 лет от роду, крепкого и соразмерного телосложения, с яркими, огневыми глазами, резкими, густыми усами. Абрамов был человеком со смугло-красным лицом, с легкой воздушной походкой на носках. При ходьбе Абрамов энергично двигает плечами, говорит всегда с жаром. Человек очень проворный, общительный, ловкий, въедливый, Абрамов одевался хорошо. Ходил в торбазах из сары (дубленой кожи) с широкими байберетовыми (плисовыми) отворотами, в байберетовых же штанах, в суконном пальто на волчьем меху, с золоченными пуговицами из серебра. Шапку носил из красной лисицы в бобровых обшивках.
    Абрамов был малограмотен, иногда выступал в качестве псалтырщика и за чтение псалтыря иногда приводил крупный рогатый скот. Имел около 20 голов скота и отличался непомерной жадностью, алчностью и удальством. Постоянно жил на Кулусуннахе и имел семью: старуху-мать и жену. Дом имел чистый и хороший, со всеми принадлежностями. С 1891 г. Абрамов избран был наслежным старшиной.
    Однажды, совместно с «поселенцами» Иваном и Яковом, Абрамов произвел взлом амбара трех братьев Поповых — Якова, Тимофея и Василия. Наиболее ценную часть добычи Абрамов присвоил себе. Затем он сказал ограбленным братьям Поповым: «Видно, вас обворовали поселенцы, живущие у вас: у них оказалось байское добро». При этом Абрамов обещал Поповым задержать поселенцев, за что получил у них ценную взятку. Произведя обыск у русских поселенцев, он нашел у них краденые вещи и добился переселения их на другое место. Все усилия поселенцев доказать, что Абрамов сам принимал участие вместе с ними в грабеже, ни к чему не привели, так как Абрамов доказывал, что они нарочно сваливают вину на другого после обнаружения их преступления с целью замести следы.
    Однажды Абрамов при всех, выйдя из лесу, подошел на пастбище к пасущемуся коню Никифора Балласского, уселся на него и ускакал галопом. Абрамова никто не узнал, так как он переоделся, надев какой-то плащ и фуражку с клеенчатым околышком. Потерпевший Балласский в тревоге спешит заявить о пропаже по начальству и в первую очередь прибегает в Кулусуннах, к старшине Абрамову. Однако, у Абрамова дверь оказывается заложенной и из дома несутся стоны тяжело больного. На дворе Балласский встречает мать Абрамова, старуху Хонхо, которая сообщает ему: «у сына Егора тяжелый припадок, не заходи, не выносит чужого виду». Балласский погоревал, но делать нечего: украли последнего коня и притом среди белого дня. Конь исчез бесследно. Впоследствии стало известно, что в Болтонге дядя Абрамова Новгородов Григорий зарезал коня точно такой же масти, какая была у Балласского.
    Однажды у Мелюкова Николая пропали две отгулявшихся коровы, у Кузьмы Бурдука — трехлетний бычок. В этой краже также заподозрен был Абрамов, так как его видели в то время, когда он перевозил ветку на бычке той масти — с белой полосой вдоль хребта. Мальчик Ермолай, ночевавший у Абрамова, рассказывал, что он ел мясо, сваренное в самоваре, причем Абрамов пригрозил ему и наказал, чтобы он никому не рассказывал о том, что кушал мясо.
    Все эти факты показывают, что Абрамов был человек злой, вороватый, хитрый и способный на всякие преступления.
    Сидоров Федот. Человек выше среднего роста, лет 50-ти, сутулый, с выгнутыми плечами, с вечно бегающими глазами и продолговатым лицом. Говорил с большим жаром, вертясь, во все стороны и постоянно облизывая губы. Сидоров принадлежал к баям, имел около 85 голов скота. Воровством занимался вместе со своим отцом Сидором. Сидоров с Абрамовым были неразлучные друзья и, кроме того, Сидоров находился в тесных родственных и торговых связях с Григорием Оросиным. В 1891 г., жил в Булгунняхтахе ямщиком.
    Исчезновение Алексеева. Алексеев, как обычно, рано закончил уборку сена и, при помощи Борисовых, собрал сено в большой стог. В августе 1891 года распространился слух о том, что Алексеев уехал в Чурапчу. Юрта Алексеева была закрыта на замок и вначале никто на это не обратил особого внимания, так как Алексеев часто отлучался. Однако, дни шли за днями, а Алексеев не возвращался. Темная тайга, пожелтевшая и обнаженная, стояла в мрачной задумчивости. Тропы, ведшие в сторону Жулея, лежали, покрытые листопадом, словно храня тайну исчезнувшего Алексеева... Обитатели Малого летника перекочевали на зимовку. Обширные поля этой местности лежали пустые и безжизненные, словно на них никогда не ступала человеческая нога. Правый лесистый пригорок Тюмятея стоял, заслоняя собой изгибы Чурапчинской дороги.
    В этот день только из одной юрты в Кулусуннахе поднимался к небу столбом густой дым. Мать Егора Абрамова, старуха Хонхо, произведя второй удой коров, словно ведьма, шпарила вокруг хищным взором. Бедняк Ника Харлампьев, мальчик лет 10-12, находившийся в услужении у Абрамова и державший теленка, неожиданно спросил: «А что случилось с этим русским? Какой страшный крик он поднял там, в Малом летнике?» Старуха ответила: «А тебе что, мелюзга, до этого? Знай свое дело, теленка пускай вовремя, бледнолицый чертенок! А кто же по-твоему прикрутил сердце русского?» С этими словами старуха сбила с ног бедного мальчика и начала избивать его. Слабый ребенок, под ударами озлобленной старухи, стал умолять ее прекратить побои, обещая никому не говорить о том, что он слышал крики русского.
    Но вот миновали дни осенней страдной поры. Об Алексееве ни слуху, ни духу. Спустя некоторое время, начались и догадки, в Чурапчу ли поехал Алексеев или в другое место. Сидоров и Абрамов прикидывались ничего не знающими. Сидоров по-прежнему держал ям, а Абрамов продолжал вести свою беспорядочную к беспутную жизнь.
    Еще до окончания осенних полевых работ Абрамов принес в Дыдыале к дяде своему Ивану Охлопкову 1½ ведра водки. Вечером, когда все возвратились с работы, в доме Охлопкова началось пиршество: все напились до бесчувствия, поют. Егор Абрамов тоже пьет. Находясь в состоянии сильного опьянения, он падает на стол и начинает плакать. Его дядя, Иван Охлопков, степенный якут уже преклонных лет, смотрит на Абрамова и спрашивает: «Егорша, Егорша! спаситель ты мой, о чем ты печалишься, что сделал ты, в чем попался? Или амбар сломал, или скот увел?» Абрамов, утирая слезы, глубоко вздохнул и запел:
                  Нынче в наши времена
                  Забренчат и загремят
                  Железные стремена
                  И медные стремена.
                  Колокольчики прозвенят,
                  Ноги мои будут гулять,
                  Ступни мои будут топтать.
                  Соберется толпой,
                  Круглогривый народ,
                  Взором огненных очей
                  Будет в очи мне сверкать.
                  Жадные удары плетей
                  Над лицом моим засвистят.
                  Знаю нынче меня
                  Будут ведать-гадать
                  На всех злых языках.
    Старик выслушал песню и, опираясь локтями о стол, сказал: «Милый мой! твоя песня — не ответ на мой вопрос. Но все равно, расскажи все, что начал было рассказывать». Абрамов, подняв голову и осмотревшись вокруг, сказал: «Я много кое-чего сделал на своем веку и не боялся бы какого-нибудь пустяка вроде покражи скота или поломки амбара. Дядя мой! Меня тревожит пропажа Алексеева, потому что я с ним живу в соседстве. Я был бы счастлив, если бы он полетел куда-нибудь на крыльях из легкой шкуры». После ухода Абрамова старик предупредил своих гостей: «Дети мои! Никому не говорите о том, что пел Абрамов. Будет беда, на следствие попадем. Эти жулики, видно, укокошили русского».
    После пиршества прошло несколько дней. Песня, однако не осталась в стенах юрты Охлопкова, как этого желал добрый старичок. Под землей пропета песня, а молва летит по земле. Евдокия, первая жена Тихона Борисова (тогда они жили у Ивана Охлопкова), под большим секретом рассказала об этой песне своей соседке старухе Маше, а та передала жене Тэмэкэсова Марии. Об этом узнала, зайдя в гости тетка Александра, жена Кесерюса и передала об этом Кирилке Стряпчему. Весть об этой песне и пиршестве у Охлопкова вскоре была известна почти всем.
    Наконец, рассказ об этой песне дошел до Пекарского Э. К., друга Алексеева. Пекарский вместе с заседателем проездом зашли в Булгунняхтахский ям. На дворе, около юрты, находился Сидоров Федот, когда Пекарский с заседателем слезли возле коновязи с лошадей. Пекарский, похлопав бока, порывисто расхохотался и, глядя в упор на Сидорова, проговорил, приближаясь: «Федот Сидоров! Чего ты ходишь тише воды и ниже травы? Куда девал соседа Алексеева?», — и опять захохотал. Федот весь покраснел и затрясся:
    — Нет, нет, никуда я не девал: Я сам не знаю... И тут же из носа у Сидорова потекла кровь.
    — Заседатель! вы видите, как может волноваться Сидоров до крови? — сказал Пекарский. Пекарский, совместно с заседателем, составили акт и началось следствие.
    Наступила осень, выпал снег, началась осенняя неводьба, а Алексеева все еще нет, все тихо около его юрты. Однажды, когда Егор Абрамов вел неводьбу в Моохоннурском Биэ-Эльбюте, к нему подошел десятник и передал извещение князя с предложением явиться к последнему.
    — Не заставят меня найти преступников, можно подумать что я скот зарезал на мясо, — сказал Абрамов и сразу всполошился, завертелся на носках, как волчок. — Невод на тебя оставляю, — сказал он обращаясь к Степану, сыну Масыкы.
    — Не желаю, — сказал Степан, — я тебе не хамначит, чтобы возиться с твоим неводом. Этот ответ привёл Абрамова в ярость, он размахнулся и ударил Степана в лицо, а сам пустился бежать. Степан пустился за ним вдогонку, но безуспешно: Абрамов исчез.
    Между тем, в родовом управлении собрались начальствующие лица: заседатель Моисей Атласов, голова Федот Пинегин, князь Константин Большаков и др. Прибывшего Абрамова допрашивали по делу Алексеева об его отношениях к Алексееву, о жизни Алексеева и проч. Абрамов рассказал о своих личных отношениях к Алексееву, но на вопрос о том — не знает ли он куда девался Алексеев, Абрамов отвечал: «нет, не знаю». Допрос Абрамова и Сидорова продолжался свыше 3-х суток, затем их перевезли в Чурапчу, держали под арестом, но они упорно отрицали свою вину.
    В Чурапчу вызван был Иван Охлопков, дядя Абрамова, в доме которого происходила попойка, во время которой Абрамов пел свою песню. О содержании песни допрашивали всех, кто был на пирушке. Всего допрошено было около 53-х человек. Допросили семью Борисова, которая помогала Алексееву убирать сено и вообще допрашивали всех тех, кто имел, какое бы то ни было отношение к Алексееву, бывали у него и имели с ним дело. Между тем Жулейский князь каждый день собирал по 50-80 человек и в течение 10 дней производил тщательные обыски: обшарены были все окрестные леса, старые, заброшенные дома, пепелища, погреба, озерные камыши. Но поиски не дали никаких результатов, никаких следов Алексеева не могли найти.
    Привлекли к делу всяких гадателей, ясновидящих и даже вещие сны. Всюду колдовали шаманы и шаманки, но никто не мог сказать правды. Заставили колдовать шаманку Мавру, но она могла только сказать: «Мои сподвижники из абаасы боятся русского и никак близко к нему не подходят. Призрак русского что-то тараторит по-русски, но я ничего не могу расслышать — дело пропащее».
    Попытки открыть истинную причину исчезновения Алексеева ни к чему не привели, следственные власти подняли на ноги весь наслег, но дело вперед не двигалось. Абрамов и Сидоров не сознавались и труп Алексеева не могли найти. В Чурапче (нынешние Таттинский, Чурапчинский и Амгинский районы были объединены в Батурусский улус), в присутствии всех главарей и тойонов, в отношении к Абрамову и Сидорову применяли все средства допроса, но от них ничего нельзя было добиться. В конце концов, все разуверились в своих силах и, как последнее средство, решено было пригласить из Слободы сына хромого Киренского, прославившегося своей ученостью, пронырливостью и храбростью, полагая, что только он может добиться правды.
    Сын Киренского велел запереть Абрамова и Сидорова в сибирку, перегороженную тонкими досками и ночью, когда все спали, он тихо подкрался к двери сибирки и подслушал их разговор. Абрамов шепотом говорил Сидорову: «Они начнут еще сильнее беспокоить наш наслег, никого не оставят в покое. Мы виноваты, мы грешны — давай признаемся. Сил моих больше нет, не могу устоять. Вот-вот признаюсь сам». — «Черт с тобой, коли хочешь, сам признавайся, — ответил Сидоров. На следующий день сын Киренского велел открыть церковь, расставил образа, зажег множество свечей. Собрал всех попов, всех тойонов и в такой торжественной, блестящей обстановке производил допрос. Ввели Абрамова и Сидорова, раздели их догола и начался допрос. Абрамов, закрыв лицо руками, заревел, как ребенок и, утирая слезы, сказал: «Виноват, признаю свою вину, расскажу свой грех, отдайте одежду». Затем Абрамов изложил обстоятельство дела: «Песню я пел, это правда. Здесь стоим мы, убийцы Алексеева, — причем пальцами указал в сторону Сидорова, который побагровел от злости. — Утром, — продолжал свои показания Абрамов, — когда я еще спал в своей юрте в Кулусуннахе, меня разбудил Сидоров. Я спросил его, зачем он пришел в такую рань. Он ответил мне, что пришел кой о чем со мной посоветоваться. Наш русский, — сказал мне Сидоров, — через два дня едет в Чурапчу. У него очень много денег. Однажды он завязывал крест-накрест пятерки и десятки и, как только я вошел, он их спрятал под кровать. Как бы нам взять его деньги? Я сказал: «Остается только одно — убить его». Сидоров все время меня подбодрял: «Вот, вот ты правильно сказал, словно мои мысли». — Он, черт проклятый, здоровый, — сомневался я. — Должно быть сильный и к тому же у него может быть оружие и нам, пожалуй, не справиться с ним». — «Что ты, что ты? — возразил Сидоров, — надо неожиданно садануть ножом в брюхо, тогда у него не хватит силы достать оружие». Так мы и условились, я достал вино и отправился в условленное место в Тюмятей, а Сидоров должен был приехать вместе с Алексеевым на лошадях. Два дня прошло для нас, как два месяца: сон стал беспокойный, жить стало невтерпеж, но приняли твердое решение. В условленный день и в условленном месте я ожидал его до полудня. Вдруг я увидел их, едущих верхами из Арангастаха, посредине Малого летника. Я пошел вправо и встретил их на ресном пригорке Тюмятея, как-будто направляясь с южной стороны. — «Ну, Алексеев, значит едешь?» — спросил я. — «Да», ответил он. Затем я спросил у Сидорова, куда он отправляется. Сидоров ответил, что едет якобы в Болтонго. — «Ну, Алексеев, надолго, должно быть уезжаешь. Я нашел бутылку вина, давай выпьем». Он, конечно, согласился. Оба они слезли с коней и привязали их. Мы втроем начали пить водку на пригорке, причем Алексееву дали большую часть. Поговорив о том, о сем, я сказал Сидорову: «Ты подтяни подпругу у коня Алексеева». Мы все трое пошли к коню Алексеева. Сидоров только для вида начал подтягивать поддругу. Когда мы дали Алексееву поводья привязанного коня и он занес было ногу садиться на коня, в это время Сидоров достал из рукава нож длинный, в четверть (харыс), и всадил его в живот Алексеева снизу вверх. Алексеев закричал страшным, нечеловеческим голосом. Алексеев одной рукой крепко держал руку Сидорова с ножом, а другой схватил Сидорова за шею и придавил его ничком к земле: Сидоров закричал мне: «Абрамов, спаси меня, он убьет меня», — придавленным, голосом он продолжал кричать: «Или ты хочешь, чтобы этот русский меня убил?». С этими словами он изловчился и со словами: «Вот тебе спасение!» — всадил Алексееву нож опять прямо в живот. Нож, видимо, попал в лопаточную кость, так как застрял во что-то твердое, и его нельзя было вынуть. Алексеев вновь вскрикнул и, удерживая одной рукой распоротый живот, побежал вниз, шатаясь на ходу то в одну, то в другую сторону. Вцепившись в полы его зипуна, мы бежали вместе с ним, нанося удар за ударом. Не пробежав и тридцати шагов, он упал, споткнувшись о поваленное дерево, лицом вниз и начал отбиваться руками и ногами. Когда он отбивался ногами, мы подставляли ножи. Так как Алексеев все еще был жив, то ударом в сердце под левое ребро мы его прикончили. Затем мы нашли крепкую жердь, связали его поводом коня, унесли в лес, в сторону от дороги, приблизительно в 25 саженях от места убийства и бросили под корень упавшего дерева. Так как Алексеев еще был жив, мы выбрали с корнем деревцо, отстрогали, очинили его с одного конца и этим колом прикололи его к земле около корня дерева. Затем сделали веник из веток дерева и тщательно подмели кровь, разлитую по земле. Коня зарезали в лесу, недалеко от Тюмятея. У Алексеева были чугунные часы. Но так как у якутов часов не было и нас могли по этим часам уличить, то мы бросили их в озеро Тюмятей. Денег у Алексеева оказалось 107 рублей, и при дележе Сидоров взял 57 рублей, а я — 50 рублей».
    После этого признания Абрамов проклял сына Киренского: «Ты крепко держал меня. Пусть и тебя постигнет жестокая участь в течение трех лет. Мое проклятие пусть падет на твое сердце и вонзится в него, как крылатая стрела». А Федот Сидоров все еще не сознавался.
    После признания Абрамова из города приехала следственная комиссия. Врачи, взяв с собою Абрамова и Сидорова прибыли в Жулей. Это было время окончания зимней неводьбы. Взяв с собой Абрамова и Сидорова, с завязанными руками, комиссия отправилась на пригорок Тюметея и заставила их указать место, где был зарыт труп Алексеева и то место, где зарезали коня. Кости коня лежали возле западни Миши Борисова. Об этом знал голова, но так как он взял взятку от Миши Борисова, тот молчал об этом. Труп Алексеева привезли Николай Боеска и Иван Доргонов. Вместе с примерзшей землей и кровью он представлял из себя огромную, бесформенную глыбу и только торчащие ноги показывали, что это — труп человека. Чтобы обмыть труп, его опустили в озеро в Булгунняхтахе, около часовни, где труп лежал около двух дней. Затем труп положили в лодку, отогрели в юрте Алексеева, а затем его мыли хромой русский Егор Федосеев и Ньюкусуох. Доктор, приехавший из города, обнаружил на трупе 33 ножевых раны и пришел к заключению, что Алексеев был человек очень крепкого телосложения. Похоронили Алексеева в Булгунняхтахе, около, часовни. В Тюмятее, на месте убийства, Тэмэкэсов нашел два ножа. Нож, принадлежавший, по словам Абрамова, Сидорову, был предъявлен его жене, которая на вопрос, знает ли она этот нож, сначала смутилась, но потом сказала: «Ах, это окаянный! выходит, правда, что он убил». Абрамова и Сидорова держали под арестом особенно строго.
    Вещи Алексеева продавали с торгов. Сено также было продано с торгов и вырученные деньги употребили на расходы, связанные с похоронами, на устройство могилы, остаток пошел в казну.
    Суд происходил в городе. Абрамова и Сидорова присудили к 12 годам каторжных работ. Сидоров покончил самоубийством, приняв яд. Абрамова выслали и вместе с ним уехала жена с тем, чтобы вместе отбыть наказание. В Жулей они не возвратились. Кража скота, с удалением из Жулея Сидорова и Абрамова, прекратилась.
    В 1932 году колхоз «Единение силы» праздновал 10-летие ЯАССР. Этот праздник тесно связан был с памятью об Алексееве. Юрту отремонтировали, двор огородили, привели жилище Алексеева в чистый, опрятный вид. Во дворе юрты соорудили трибуну, а на могиле — столб. В 1937 году, в день 15-летия ЯАССР колхоз имени Алексеева соорудил на его могиле новый памятник-столб и решетку.
    Колхозники и трудящиеся Жулейского наслега никогда не забудут Алексеева и светлая память о нем вечно будет жить в сердцах свободных граждан Жулейского наслега, ныне Таттинского района.
    Перевел с якутского И. Слепцов.
    /Струминский М. Я.  Петр Алексеев в якутской ссылке. Якутск. 1940. С. 42-77./