понедельник, 23 января 2017 г.

Эдуард Пекарский в материалах международной конференции 5 ноября 2008 года г. Якутск. Койданава. "Кальвіна". 2017.






                                                     Участникам юбилейных торжеств
    От имени Сената Республики Польша и от собственного имени сердечно благодарю Вас за приглашение к участию в юбилейных торжествах в связи со 150-й годовщиной со дня рождения наших великих соотечественников Эдуарда Пекарского и Вацлава Серошевского — неутомимых исследователей культуры народов Сибири.
    Их первопроходческие исследования широко известны в современной Якутии, что для нас, поляков, и на родине, и за границей является предметом гордости. Исследование культуры народов зауральских земель было жизненным увлечением Эдуарда Пекарского и Вацлава Серошевского. Благодаря своему труду они создали произведения, вписанные золотыми буквами в достижения польской диаспоры в Сибири, повлиявшие на культуру региона, и тем самым укрепили чувство национальной тождественности здешних поляков.
    Мы знаем, что научно-исследовательские достижения Эдуарда Пекарского и Вацлава Серошевского начались с их ссылки. Оба исследователя не впали в уныние из-за своей судьбы. Они активно участвовали в документировании материалов о сибирской природе, культуре, истории и якутском языке. Положили фундамент под научную якутологию. Их научное наследие позволило ближе ознакомиться с якутским фольклором, верованиями, обрядами, организацией общества и традиционным правом.
    Такие юбилеи позволяют нам заново осознать присутствие поляков в самых далеких уголках земного шара, где, несмотря на расстояние от родины, прекрасно культивируются польские традиции.
    В связи с юбилеем представляется также случай для того, чтобы поблагодарить всех, кто в своей повседневной, кропотливой работе строит положительную картину Польши в Республике Саха (Якутия). Я глубоко верю, что благодаря деятельности Объединения поляков молодое поколение будет и впредь иметь возможность поддерживать польские традиции, любить и знать Польшу, ее культуру, историю, традиции и язык.
    Желая Вам всего наилучшего, я еще раз благодарю Вас за Ваш труд в пользу интеграции поляков в Якутии. В связи с предстоящим юбилеем — 20-летием деятельности возрожденного Сената Республики Польша, который состоится в будущем году, я рассчитываю на Вашу активность и сотрудничество.
    Маршал Сената РП Богдан Борусевич
    [С. 4.]



    Вроцлав, 2 ноября 2008 г.
                                                                Уважаемой госпоже
                                                             Валентине Шиманьской,
                                              председателю 00 «Полония» г. Якутска РС (Я)
    С большим удовлетворением передаю сердечные приветы и поздравления Вам, а также соорганизаторам юбилейных торжеств, связанных со 150-летней годовщиной со дня рождения великих исследователей языка и культуры якутов Эдварда Пекарского и Вацлава Серошевского. Этот юбилей — повод для оценок и поздравлений, а также размышлений об истории юбиляров и их научных достижениях, к которым мы относимся с большим уважением. Академические обязанности не позволяют мне быть сегодня с Вами, однако спешу поблагодарить за приглашение на эти торжества и сопровождающую их научную конференцию.
    Уважаемые господа, мысленно я вместе с участниками конференции на этом важном событии, сближающем Якутию с Польшей. С огромным признанием я отношусь к замечательным достижениям якутских учёных, поднимающих в своих исследовательских трудах разнообразные вопросы, касающиеся истории поляков в краю над Леной. Благодарю Вас сердечно за этот интеллектуальный труд.
    Хочу выразить идущую из глубины сердца благодарность за дружбу и доброжелательность, которую я почувствовал во время пребывания в Якутии, а также во время издания двухмесячника «Народная литература», посвященного якутскому фольклору. Мои поздравления, пожелания и благодарность обществу «Полония» я выражаю в сердечных словах, не скрывая в них радости за ваши достижения, гордости за продолжающееся сотрудничество, и надеюсь на расширение наших научных и дружеских контактов. Без преувеличения могу сказать, что не было бы этих контактов, если бы не организационный труд госпожи председателя Валентины Шиманьской.
    Я надеюсь, что добрая воля даст возможность реализовать эти пожелания и с радостью шлю Вам привет. Итак, до свидания и счастливого пути.
    С уважением и наилучшими пожеланиями
    д-р наук, проф. Центра Восточных исследований
    кафедры этнологии и культурной антропологии
    Вроцлавского университета
    Антони Кучыньский
    [С. 6.]



                                                                     Выступление
                                              Шиманской Валентины Францевны,
                             председателя Польского Общественного Объединения РС (Я)
    Уважаемые участники конференции! Наша встреча сегодня посвящена 150-летию со дня рождения польских ссыльных, ученых Вацлава Серошевского и Эдварда Пекарского, роль которых в изучении культуры, обычаев, традиций самого северного народа огромна. Их сослали в Якутию, когда Серошевскому было всего 22, а Пекарскому — 23 года. Я, как полька, горжусь славными сынами своего народа, преклоняюсь перед трудолюбием, мужеством, терпением этих молодых людей, несмотря на все трудности сохранивших настоящий польский дух.
    Республиканское Польское Общественное Объединение «Полония» объединяет потомков поляков, которые ссылались в Якутию начиная с 17-го века. Общество создано в 1995 г. как дань светлой памяти ссыльных поляков, которые навсегда остались на этой земле.
    Участники польского национально-освободительного движения 1863-1864 гг. начали прибывать в Якутию с 1863 г. На огромной территории Якутии их были разбросаны тысячи. Они были расселены по улусам, попали в жесточайшие условия жизни, трудности которых им пришлось преодолевать при помощи местных жителей. Многие ссыльные поляки оставили о себе только добрую память. Они внесли большой вклад в хозяйственное и культурное развитие края. Вклад Вацлава Серошевского, Эдварда Пекарского, Яна Черского, Александра Чекановского, Виташевского, Мицкевича, Лешевича и других ученых в изучение Якутии неоценим. Многие ссыльные занимались по жизненной необходимости различными ремеслами, землепашеством, животноводчеством, где тоже добились немалых успехов. Многие из ссыльных остались жить в Якутии, создали здесь свои семьи, оставили потомков.
    «Полония» проводит работу по налаживанию польско-якутских связей. Началом своей деятельности «Полония» считает проведение двух научно-практических конференций, посвященных ссыльным полякам. Конференции получили широкий отклик и с той, и с другой стороны. Материалы переведены на польский язык и изданы в Польше. Поляки также смогли увидеть по телевидению документальный фильм «Современная Якутия» в двух частях, появились статьи о Якутии на страницах польских газет и журналов.
    2-7 октября 2000 г. были проведены Дни науки и культуры Якутии в Польше. Состоялась поездка делегации из тридцати человек под руководством министра по делам народов и федеративным отношениям А. М. Ишкова и директора ИГИ В. Н. Иванова. Поляки имели возможность воочию познакомиться с самобытной культурой северных народов.
    Несмотря на то, что запланированное проведение Дней науки и культуры Польши в Республике Саха (Якутия) в июне 2001 г. было отложено на следующий год в связи с разрушительным наводнением, летом 2001 г. Якутск посетили две делегации из Польши. Фондом помощи полякам на Востоке под председательством Вацлава Тужанского были организованы благотворительные концерты, собраны денежные средства. В июле делегация во главе с Мазовецким Воеводой Антонием Петкевичем вручила администрации г. Якутска гуманитарную помощь в размере тридцати тысяч долларов.
    В сентябре 2001 г. состоялось торжественное открытие памятника ссыльным полякам, краеугольный камень которого был заложен во время второй научной конференции в 1999 г.
    В настоящее время «Полония» проводит работу по реконструкции памятника ссыльным полякам. Идет подготовка к проведению Дней науки и культуры Якутии в Польше.
    В это время, на рубеже веков, когда наша страна вступила в новый виток развития, когда она стремится выйти на мировую арену, «Полония» прилагает много сил, чтобы помочь родной республике в поисках путей развития.
    Пусть исторические связи между нашими народами, заложенные с далеких времен, сохранятся навеки.
    [С. 8-9.]


                         ВКЛАД ПОЛЯКОВ В ИЗУЧЕНИЕ ИСТОРИИ И ЭТНОГРАФИИ
                                                               НАРОДОВ СИБИРИ


    Щербакова (Кугаевская) Т. А.,

    Министерство образования Республики Алтай,

    г. Горно-Алтайск

                                          Малоизвестные личностные аспекты биографии

                                               почетного академика РАН Э. К. Пекарского
    Научной деятельности Почетного академика РАН Э. К. Пекарского посвящено множество публикаций, изданных в нашей стране и за рубежом на протяжении почти столетия. Однако, хотя со времени его кончины прошло 74 года, не создано полного жизнеописания, которое включало бы как историко-научный, так и личностный аспекты его жизни. Биография любого крупного деятеля, в частности, такой значимой личности, как Э. К. Пекарский, была бы неполной без воссоздания его социально-психологического портрета.
    Настоящая статья имеет целью привлечь внимание к еще недостаточно выявленным аспектам биографии Э. К. Пекарского, относящимся к так называемой локальной истории и раскрывающим его незаурядную натуру. В частности, нас интересуют черты личности Пекарского, проявившиеся в его взаимоотношениях с ближайшим окружением.
    В основу статьи легли документы, обнаруженные нами в личных архивах Э. К. Пекарского и его супруги Е. А. Пекарской (Кугаевской) в Санкт-Петербургском филиале Архива РАН и отражающие в основном период их жизни после 1905 г.: письма, дневниковые записи, различные документы и их копии, фотографии. Со страниц указанных источников Эдуард Карлович предстает как полнокровная, целостная, уникальная личность в различных ее ипостасях: как сын, брат, муж, отец, товарищ и друг.
                                                      Взаимоотношения с родными
    Э. К. Пекарский происходил из древнего польского дворянского рода. Сохранилась «Выпись» из метрических книг на польском языке, составленная Тадеушем Пекарским в 1832 г., из которой видно, что история рода, в котором были весьма известные и влиятельные люди (1), уходит в глубь веков.
    Родителями Эдуарда Карловича были Кароль и Тересса Пекарские (2). Мать рано умерла, отец обеднел, и мальчик воспитывался в основном у пана Ромуальда Пекарского, которому Эдуард приходился внучатым племянником.
    Отец женился вновь; со второй женой, Анной Иосифовной, у него было несколько детей: дочери Мария (1870 г. р.), Агафья (1874 г. р.), Антонина (1879 или 1880 г. р.), Александра (1888 г. р.), сыновья Александр (1887 г. р.) и Иосиф (1884 г. р.).
    Эдуард Карлович поддерживал близкие родственные отношения с новой семьей отца, считал и называл Анну Иосифовну матерью. Родные также относились к нему с уважением и любовью.
    В период якутской ссылки Эдуард Карлович регулярно писал отцу, сообщал ему о состоянии дел, о своих занятиях, хозяйстве, о переменах в небогатой событиями и впечатлениями жизни ссыльного.
    Карл Иванович также держал сына в курсе жизни семьи. В Архиве РАН сохранилось несколько его писем, посланных сыну в Ботурусский улус в период 1882-1899 гг. (3) В них отец пишет о семейных новостях, состоянии здоровья близких, о рождении и смерти детей. В одном из писем, датируемом 1885 г., он пишет о плачевном состоянии своего хозяйства: «Хозяйство мое самое беднейшее; имею 2 коровы и 1 кобылу и этих не могу прокормить» (4). На все послания отца Эдуард Карлович написал ответные письма, о чем свидетельствуют его пометки относительно даты ответа. Этой привычке Эдуард Карлович не изменял никогда.
    После ссылки, уже живя в Петербурге, Эдуард Карлович постоянно заботился о семье отца (отец умер в 1899 г.), помогал сестрам и брату Иосифу, вел переписку с Анной Иосифовной, решал ее дела (5).
    В апреле 1906 г., через полгода после переезда из Якутска в Петербург, Эдуард Карлович спешит навестить своих родных в г. Пинске. В письме от 3 мая он сообщает новости жене Елене Андреевне:
    Милая моя Лельча!..
    Доехал я до Пинска благополучно в 2.30 часа ночи. На вокзале меня встретили брат, мать и сестры. И мы на двух извозчиках отправились в город — «домой». Мать от радости почти всю дорогу плакала. Постарела она сильно, но не в такой степени, как я ожидал. Брат и сестры совершенно взрослые люди, по сравнению с которыми они на присланной ранее карточке кажутся детишками...
    Просидели мы до 7 часов утра; родные не знали, где меня усадить и чем угостить — просто закормили и запоили; затем я пожелал принять «горизонтальное положение» и вскоре проявил явное намерение заснуть на приготовленной для меня мягкой постели с горой подушек в изголовье и со стороны стенки... (6)
    В этот приезд к родным, пересмотрев семейный архив, Пекарский обнаружил, что все его письма тщательно сохранялись; сохранилось даже первое письмо от 1867 г., когда ему было 8 лет (7).
    Судьба сестер и братьев Эдуарда Карловича складывалась несчастливо. Брат Саша умер в младенчестве, сестры Мария и Агафья умерли, не достигнув даже совершеннолетия. Сестра Антонина тоже прожила немного, скончалась в 1918 г. в возрасте 38 лет. Младшая из сестер, Александра (Шура) еще до революции уехала в Сибирь, в г. Бийск. Туда она звала мать и сестру Тоню, но последние побоялись трудностей пути и неизвестности, которая ждала бы их на новом месте. Брат Иосиф имел слабое здоровье: страдал заболеванием легких и сердца. Постоянно перемещаясь по службе (он служил писарем, секретарем) и меняя место жительства, он неоднократно обращался к Эдуарду Карловичу с просьбой помочь ему продвинуться по службе и получить желаемое назначение. В письме к Елене Андреевне (1912 г.) Эдуард Карлович сообщает: «Иоцка (Иосиф — Т. Щ.) опять настаивает, чтобы я хлопотал о повышении его в смысле назначения... инспектором, ибо долго он так существовать не может, имея на своих плечах двух больных сестер и старуху-мать, не говоря уже о себе самом» (8). В письме из Янушполя от 2 декабря 1917 г. Иосиф, обращаясь к старшему брату, убедительно просит его переговорить с бароном Типольтом о возможности предоставления ему подходящего места работы. Он опасается быть призванным в армию, так как имеет слабое здоровье. В этом же письме он просит совета у Эдуарда Карловича в отношении своего намерения написать барону Мейендорфу и отправить официальное прошение на имя Председателя Всероссийского общества Красного Креста, куда он очень желал бы устроиться на службу (9).
    Переписка братьев продолжалась, по крайней мере, до 1930 г. В одном из последних писем, находящихся в личном фонде Э. К. Пекарского, Иосиф сообщает, что живет в Сибири, в селе Старая Барда Бийского округа, где работает секретарем в сельском совете. Пишет о неблагоприятном климате и плохих условиях жизни, о том, что здоровье его угасает с каждым днем, о своих планах уехать в Волынскую иди Минскую губернию. В этом же письме сообщает о семье младшей сестры Шуры, живущей с мужем-поляком и тремя детьми в Бийске (10). В последнем письме Иосифа Пекарского, хранящемся в личном архиве Э. К. Пекарского, упоминается ГПУ. Письмо написано по-польски, видимо, в целях конспирации (11).
    Таким образом, эти немногие по количеству письма свидетельствуют о том, что Э. К. Пекарский поддерживал близкие отношения с родными (матерью, сестрами, братом), оказывал им помощь, принимал участие в их судьбах.
                                                     Взаимоотношения с женой
    В 1904 г. 46-летний Эдуард Карлович женился /первым браком, как указано в Свидетельстве (12)/ на дочери якутского чиновника А. А. Кугаевского Елене Андреевне Кугаевской, в лице которой обрел идеал женщины, соответствующий его представлениям. Их брак можно назвать счастливым; между супругами были очень уважительные и бережные отношения. Многочисленные письма Пекарского к жене, которые в дни разлуки он отправлял ежедневно, иногда дважды в день, — свидетельства искреннего, теплого и постоянного чувства. Приводим отрывки из писем в Мереккюль Эстляндской губернии, где Елена Андреевна с приемным сыном Колей обычно проводили летний отдых в имении М. Н. Слепцовой:
    Д. М. Л-ча (Дорогая Моя Лельча — Т. Щ.). Все твои открытки получил, о чем постоянно своевременно сообщаю. Спасибо за сегодняшнюю открытку с изображением купален, что ли — не разберу. Да, дорогая, правду говорят, что «вместе тесно, а врозь скучно» и грустно. Так ты грустишь? Я думал, что это только мне грустно здесь в шумном Питере, ибо моей королевы нет; оказывается и без короля тоже невесело. Скоро увидимся! Пусть только приедет Гильзен (коллега Э. К. Пекарского — Т. Щ.) — тот час же еду к тебе без всякого предупреждения, как снег на голову... (13)
    Из письма от 9-11 июня 1912 г.:
    ...Приходится констатировать, что мне становится уже довольно-таки скучно без тебя, моя дорогая Лельча, и даже работается хуже, чем при тебе, вопреки моему ожиданию: все чего-то как будто не хватает. Спасибо, Лелечка, за новую открытку. Напиши мне, чего бы ты хотела, чтобы я тебе привез из Питера, ибо сам ничего не могу придумать. А хотелось бы привезти тебе гостинчик... (14)
    Он заботится о том, чтобы Елена Андреевна была в курсе последних событий, ежедневно посылая ей газеты. В письме от 30 мая 1912 г. пишет:
    Высылаю 2 нумера газет («Русское слово» и «Речь»)... наиболее интересное всегда отчеркиваю красным карандашом, чтобы ты не пропустила. Это не значит, конечно, что нужно читать только отчеркнутое мною (15). Эдуард Карлович советует жене «везде быть осторожной», «остерегаться есть сырые овощи и фрукты, т. к. в Петербурге зарегистрировано подозрительное по холере заболевание», прилагая к этому вырезку из местной газеты; дает наставления и сыну: «...Николаю советую вести себя корректно всюду и по отношению ко всем» (16).
    Он утешает и поддерживает жену, советует ей не расстраиваться из-за неприятностей:
    Дорогая моя Лелюшка! Очень меня огорчают перипетии, которые ты переживаешь то с Николаем, то с Семчевскими. Жалко, что на таком расстоянии ничем тебе пособить не могу. Знаю только, что, конечно, вся правда на твоей стороне, ибо ты по природе своей не можешь быть несправедливой, моя дорогая! Крепись, моя милая Лелюшка, и переноси испытания стойко, не принимай слишком близко к сердцу и тем себя не волнуя... (17)
    Жену он ласково именует Лелечкой, Лельчей, Мамуськой, Королевой, Божеством, награждает ее нежными словами: милая моя, моя незаменимая. Прощаясь и подписывая письмо, Эдуард Карлович (подобно толстовскому Левину) неизменно пишет фразу, состоящую из первых букв слов: «Ц.т.б.ч.р. Твой Эдка», которые без труда прочитываются так: «Целую тебя бессчетное число раз». 13 августа 1912 г. на бланке перевода в графе для письменного сообщения пишет:
    Д. М. Л-ка Вот и перевожу тебе с большой радостью денег 15 руб. ввиду того, что они назначаются для твоего возвращения в Петербург, который по тебе, не сомневаюсь, соскучился так же, как и я. Передай привет Марии Николаевне, которую при сем прошу оказать тебе всяческое содействие при ликвидации дачных дел. Жду с нетерпением мою дорогую М-ку. Твой Эдка, ц.т.б.ч.р. (18)
    Зимой 1934 г. Елена Андреевна находится в больнице после операции. В это время из Якутска Пекарский получает от Н. Н. Грибановского телеграмму с сообщением об увеличении пенсии, назначенной Эдуарду Карловичу якутским правительством. На обороте телеграммы он печатает на машинке и отсылает Елене Андреевне следующий текст:
    Дорогая Лельча, предлагаю тебе эту неожиданно увеличенную пенсию, эту якутскую пенсию за январь передать в распоряжение твоего племянника, дорогого Бори, что облегчит ему взнос платы за обучение. Свой ответ сообщи при сем же. Целую тебя с пожеланием окончательной поправки здоровья моей ненаглядной. Прошлую ночь ты являлась мне во сне так неожиданно, что я недоумевал, каким образом тебе удалось приехать, ибо автомобиля за тобой не посылали. Это предвестник того, что мы скоро увидимся. За спокойную Марию Васильевну (золовка Елены Андреевны — Т. Щ.) не знаю, как и благодарить. Знакомые надеются, что свое выздоровление ты ознаменуешь пельменями. Твой Эдка (19).
    Елена Андреевна, которая была на 18 лет моложе мужа, относилась к нему также с глубоким уважением и любовью, окружала его неустанной заботой. Почти 30 лет она была рачительной хозяйкой дома, верной подругой и сотрудницей мужа, помогала ему в научной работе, добровольно выполняя обязанности его корректора и машинистки. В 1933 г., находясь в больнице, она печется в здоровье мужа: «Пей адонисовы капли; выйду, займемся твоим здоровьем...» (20). В 1932 г., уезжая на санаторное лечение, она договаривается со знакомыми и организует постоянный пост в доме, чтобы 74-летний Эдуард Карлович ни на день не оставался один. Благодаря помощи близких людей и заботам Елены Андреевны за ним был обеспечен надежный уход и присмотр.
    Кончина Эдуарда Карловича тяжело отразилась на душевном состоянии Елены Андреевны, о чем свидетельствует запись, сделанная ею в дневнике мужа: «И этим числом с 28-го на 29-е июня закончилась жизнь моего друга жизни. Думала ли я, что это его последняя запись? Нет, не предполагала этого конца!..». И далее Елена Андреевна описывает последние минуты жизни Эдуарда Карловича и свои переживания в связи с этим: «...В последний момент он мне говорил что-то, но я не смогла понять (отнялся язык). Этот момент ужасно тяжел для меня; что он хотел сказать, я так-таки и не знаю. При одном лишь воспоминании раздирает всю душу мою. Не могу успокоиться. 29 декабря исполняется уже 6 месяцев со дня его смерти. А на душе до сих пор тяжело. Когда-то раньше Эдуард Карлович говорил мне: «Не плачь, когда я умру», но разве легко было исполнить его желание? Ведь сказать одно, а пережить совершенно другое...» (21).
    В лице Эдуарда Карловича Елена Андреевна потеряла не просто близкого человека, но, действительно, свою опору и защитника. Вскоре после того, как она осталась одна, начались притеснения со стороны власти: произошло уплотнение жилья, т.е. квартира Почетного академика превратилась в коммунальную; затем начались нападки со стороны новых соседей по квартире, о чем свидетельствуют записи в дневнике Елены Андреевны (22).
    По пока не уточненным данным, Елена Андреевна Пекарская умерла в Ленинграде во время блокады.
                                                           Э. К. Пекарский как отец
    Известно, что в 1882 г. житель Игидейского наслега Ботурусского улуса Мирон Шестаков привел к Пекарскому свою 16-летнюю сестру Анну Шестакову в помощницы по хозяйству (23). Они прожили вместе 13 лет, вели совместное хозяйство, однако их отношения не были освящены церковью. В 1894 г. у Анны Петровны родилась дочь Сусанна, а в 1895 г. — сын Николай. «Выпись» из метрической книги Ытык-Кельской Преображенской церкви, хранимая Пекарским, свидетельствует, что оба ребенка Анны Шестаковой были записаны как «незаконнорожденные», при этом девочка была записана по фамилии матери, а мальчик — по имени и фамилии восприемника — Ивана Николаевича Оросина (24).
    Тут мы касаемся крайне деликатного вопроса о том, являлся ли Пекарский биологическим отцом этих детей. В литературе распространено мнение, что это были их общие с Анной Шестаковой дети. Некоторые данные заставляют в этом усомниться, в том числе запись Эдуарда Карловича в дневнике, сделанная им незадолго до кончины в отношении приемного сына Николая (25).
    Тем не менее, целый ряд документов свидетельствует о том, что Эдуард Карлович взял детей под свою опеку, обеспечивал их содержание и проявлял о них постоянную заботу. В частности, это подтверждается копией Общественного Приговора от 5 мая 1895 г. на предмет возврата покосной и пахотной земель, отведенных ранее Пекарскому обществом, в связи с окончанием срока его обязательного пребывания в Сибири. В заявлении он излагает намерение вернуть землю в связи с возможным его отъездом. Обществом было вынесено следующее решение:
    «Выслушав это заявление и принимая во внимание, что после Пекарского остается в наслеге сожительствовавшая с ним в течение 13 лет якутка сего наслега Анна Петрова Шестакова, с малолетнею дочерью Сусанною, мы, общественники, в виду примерного поведения Пекарского за все время пребывания в наслеге, не только неотяготительного, но во многих отношениях полезного, и что родница наша Анна Шестакова имеет свое особое самостоятельное хозяйство и имеет скот для пропитания... признали справедливым отвести владеемые Пекарским места в пользование означенной Анны Шестаковой». Далее в решении перечисляются, какие именно места решено передать Анне Шестаковой «впредь до возможного ее выхода замуж, в каковом случае все эти места опять возвращаются в полное распоряжение общества, в чем и подписуемся: Константин Оросин, Иван Николаев Оросин, Иван Васильев Оросин, Егор Оросин, Михаила Григорьев... всего 24 подписи» (26).
    Есть все основания полагать, что этот Приговор был оформлен не без содействия самого Пекарского, тем более, что на тот момент Анна Петровна Шестакова, имея дочь-младенца, была беременна сыном, который родился в ноябре 1895 г. Конечно, Пекарский заботился прежде всего о детях.
    Некоторое время спустя он снова поднимает вопрос о сохранении за его внебрачными детьми пахотной и сенокосной земель, которыми он пользовался ранее в наслеге. Сохранилась копия письма Эдуарда Карловича от 9 июня 1900 г., адресованного некоему лицу по имени Андрей Иннокентьевич, предположительно окружному исправнику А. Попову. Письмо направлено против усилий Константина (Григ.) Оросина, богатого родовича, отнять у Пекарского пахотную и сенокосную земли, которыми он пользовался в наслеге, на том основании, что Пекарский скоро уезжает навсегда.
    «Пока я был в наслеге, — пишет Эдуард Карлович, — пока инородцы надеялись, что против притеснений со стороны К. Оросина они навсегда найдут во мне защитника, все старания его не приводили ни к чему. Когда я ликвидировал свое хозяйство и окончательно поселился в городе, они уже не могут рассчитывать на мою поддержку и боятся ослушаться К. Оросина, который, пользуясь своим богатством и связями, не остановится ни перед чем, чтобы отомстить ослушникам. И богатые влиятельные общественники готовы склониться на убеждения К. Оросина и лишить меня земли.
    Но, как я ранее уже Вам сообщал, я от своего надела отказался добровольно назад тому шесть лет, после объявления мне, что срок моего обязательного пребывания в Сибири кончился, хотя ничто не мешало мне оставить этот надел за собою и не нести никаких за то повинностей.
    Теперь же, с 1897 г., я пользуюсь наделом не от целого наслега, как прежде, а от одного лишь рода Баряйского не лично, а именем малолетних инородцев этого рода, моих внебрачных детей Николая Иванова Оросина (по восприемнику — Ивану Николаеву Оросину, теперешнему выборному) и Сусанны Шестаковой (по матери). Все баряйцы отлично понимают, что наделен землей не я, а воспитываемые мною дети, я не только отношу за них, как несовершеннолетних, все подати и повинности вплоть до содержания поселенцев и бедняков, наряду с остальными инородцами.
    Для меня лично земля не нужна, иначе я от нее и не отказывался, но для воспитываемых мною детей она составляет источник пропитания ныне и единственное прочное обеспечение их существования в будущем на случай моей смерти. Имея в перспективе командировку в Петербург, я, тем не менее, вплоть до последних дней, старался не упускать из виду интересы детей: я для них выстроил новую юрту, два новых амбара, новый летний и зимний хлевы, огородил часть покосных мест и летник.., распахал новь (весной прошлого года) и огородил двор в сентябре прошлого года. Одним словом, я не жалел затрат на устройство будущего хозяйства моих детей. Вырученные от продажи скота деньги также должны, по моему плану, пойти на обеспечение тех же детей, чтобы они, в случае надобности, могли на эти деньги обзавестись скотом и сесть хозяевами на своем надворье, если им суждено будет остаться инородцами. Удастся ли мне дать им образование хотя бы среднее, будет зависеть как от... добываемых мною средств к жизни, так и от моего состояния здоровья».
    В конце письма Эдуард Карлович подводит итог всему сказанному и просит объявить общественникам Баряйского рода, чтобы за детьми его было сохранено право на пользование своим наделом вплоть до перехода в другое сословие. На этом документе карандашом сделана приписка рукой Пекарского: «По этому письму последовало распоряжение Исправника от 12 июня № 1 об оставлении за детьми покосов, коими они владели до сего времени» (27).
    В июле 1900 г. Анна Шестакова, которая к этому времени была женой якута 1-го Игидейского наслега Андрея Константинова, умерла во время родов. Эдуард Карлович приходит к решению усыновить обоих детей и последовательно добивается решения этого вопроса. Он собирает документы, необходимые для усыновления, что подтверждается удостоверением, выданным ему головой Ботурусского улуса Егором Николаевым, заверенное личной печатью последнего и засвидетельствованное окружным исправником А. Поповым:
                                                                   Удостоверение
    1902 г. Декабря 10 дня. Сим удостоверяю, что рожденные от инородки 1-го Игидейского наслега Батуруского Улуса девицы Анны Петровой Шестаковой: мальчик Николай 7 лет и девочка Сусанна 8 лет находятся на воспитании и полном иждивении у Якутского мещанина Эдуарда Карловича Пекарского со дня их рождений и что за смертью родной их матери в 1900 году они остаются круглыми сиротами. В чем и удостоверяю своим подписом и приложением именной печати.
    Голова Батуруского Улуса Егор Николаев.
    Свидетельствую, что удостоверение это выдано (следующее слово неразборчиво — Т. Щ.), согласно действительному положению дела.
    Окружной исправник А. Попов. (28)
    22 января 1903 г. «якутскому мещанину Э. К. Пекарскому, имеющему усыновить незаконнорожденную Сусанну», выдано Свидетельство № 567 Якутской Духовной Консистории, удостоверяющее факт рождения девочки и подписанное протоиереем Н. Берденниковым (29). Неизвестно, удалось ли Эдуарду Карловичу добиться желаемого результата в отношении Сусанны; девочке не суждено было прожить долго, она скончалась 20 марта 1903 г. в возрасте неполных 9 лет. Об этом Пекарский в тот же день написал своим родным в Пинск (30).
    Николай был им усыновлен, перешел на фамилию приемного отца и получил отчество Эдуардович. В 1905 г. Николай, которому исполнилось 9 лет, вместе с приемными родителями переехал из Якутска в Петербург.
    Пекарские старались дать сыну достойное образование: среднее и высшее. Он окончил классическую гимназию, неплохо знал языки: французский, латынь. На лето родители увозили его на отдых к родным в деревню, позже отправляли к близким знакомым на дачу, чаще всего в местечко Мереккюль Эстляндской губернии, откуда Коля писал родителям по-детски восторженные письма подростка, вырвавшегося на свободу и вольный воздух из душного и шумного города.
    В личном архиве Э. К. Пекарского сохранилось несколько писем сына, посланных родным в 1906-1921 гг. Вот одно из них, от 28 июня 1910 г.:
    Здравствуйте, дорогие папа и мама!
    Мы получили мамино письмо, в котором она жалуется, что я не пишу... Пожалуйста, дорогие папа и мама, не сердитесь на меня, что я так долго не писал. В этом я признаю себя виноватым перед Вами. Живу я здесь очень весело. Каждый день я иду купаться с мальчиками, с которыми я уже давно познакомился. Недавно еще приехал в наш дом один мальчик, а именно Саня. Тогда мне стало еще веселее. Он мне ровесник, так как ему 15 лет. Деревня Куколь, в которой я живу, очень большая. Она состоит из 80 дворов. У каждой избы есть свой сад фруктовый и огород. У нашей избы тоже есть огород в саду. В саду много яблонь, но яблок совершенно нет, потому что они погибли вследствие холода. Крыжовника, а особенно смородины, очень много... Относительно белья, мама, не беспокойтесь. Каждую субботу я хожу в баню, которая находится в огороде, и переменяю белье. В первый раз как я вошел в баню, так я и вздохнуть не мог. Я парился там вениками. Потом я привык. Вообще я живу счастливо. Все здоровы и Вам того желаю. Мамуська, пожалуйста, приищите квартиру новенькую, а то в старой надоело. Здоровы ли папа и мама? Целую заочно. Ваш сын Н. Пекарский. Будьте здоровы! (31).
    В письме родителям от 20 июля 1913 г. повзрослевший Николай, которому идет 18-й год, обнаруживает другой круг интересов:
    ...Приехал Федор Семенович (знакомый Пекарских — Т. Щ.) и задал мне хорошую трепку за то, что я не писал Вам... Я здоров и наслаждаюсь деревенским воздухом и жирею, по словам Федора Семеновича. Одним словом, блаженствую. Хожу ежедневно купаться, благодаря чему чувствую себя Dien soit loue!.. Я познакомился здесь, в деревне с учителем Земской школы, г. Старицким, оказавшимся очень хорошим малым и желающим сдать экзамен на аттестат зрелости. Я помогаю ему в языках французском и латинском, что, sans doute, льстит моему самолюбию. Я беру у него книги для чтения. Если же есть у тебя, рора, время, то напиши, пожалуйста.
    Скоро будет у нас храмовый праздник, а именно 20 июля, на котором погуляем-с!.. Федор Семенович посылает а mes pара еt mаmаn поклон. Vоtrе fils, vons aimant Nikolas (32).
    Николай Пекарский окончил Ленинградский Восточный институт им. Енукидзе. По некоторым сведениям, у него было и второе высшее образование (33). Пока не удалось с достоверностью установить, где и кем он служил, но из его писем к отцу следует, что в 1918 г. он работал в Архиве (возможно, в Архиве РАН, так как через отца передает привет своим коллегам), в Управлении Артиллерии, в 1921 г. — в Управлении Очаковского Военно-морского порта (34).
    В период учебы в Ленинградском Восточном институте, в 1929 г., Николай Пекарский был арестован. В своем дневнике 7 января 1930 г. Эдуард Карлович записывает: «Арестован Николай; говорят, что его арест состоит в связи с арестом Александра Катин-Ярцева, по «делу» которого будто бы арестовано всего 15 человек» (35). 12 февраля 1930 г. Эдуард Карлович направляет в Государственное политическое управление прошение об освобождении сына и поручается за него:
                                                        В Госполитуправление
                             Члена общества политкаторжан Эдуарда Карловича Пекарского
                                                                   Заявление
    Будучи глубоко уверен в том, что мой приемный сын, Николай Эдуардович Пекарский, определенно стоящий на советской платформе, не мог быть замешан в каком-либо антисоветском деянии, и в то же время принимая во внимание, что длительное лишение свободы должно тяжело отразиться на его, до сих пор успешных учебных занятиях (он оканчивает Ленинградский Восточный институт им. Енукидзе); решаюсь ходатайствовать перед Госполитуправлением об освобождении Николая Пекарского за моим поручительством и полною ответственностью за его поведение (36).
    Не получив ответа на это ходатайство, 21 марта 1930 г. Эдуард Карлович вновь обращается в ГПУ с просьбой об удовлетворении его ходатайства (37). Одновременно он пишет прошение в Народовольческий кружок при Обществе политкаторжан и ссыльнопоселенцев, членом которого он являлся. В письме он просит Президиум кружка всемерно поддержать его ходатайство об освобождении сына (38).
    20 апреля 1930 г. Эдуард Карлович записывает в дневнике: «Вчера Николай выпущен и сегодня придет ко мне. Дня 4 тому назад я вел беседу с тов. Карпенко о поддержании моего ходатайства перед ГПУ относительно отдачи Николая мне на поруки. Карпенко возбудил вопрос о пересмотре дела, и надо подождать дня 2-3 решения из Москвы о дальнейшей судьбе Николая» (39).
    Как известно, из стен ГПУ мало кому удавалось выйти невредимым, и, несомненно, только авторитет отца и вмешательство влиятельных людей помогли положительному решению участи Н. Пекарского.
    Отношения отца и взрослого сына нельзя было назвать однозначными; иногда они принимали драматический характер. Судя по письмам и записям в дневнике, надежды Пекарского относительно сына не оправдались, о чем свидетельствуют его горестные заметки: «1932 г. 5 июля. Был Николай с сообщением, что он закончил (по истечении года) свою аспирантуру, как человек слабый в методологическом отношении; и якобы, доволен, что имеет, по крайней мере, звание преподавателя китайского языка, но, как беспартийный, не могущий получить места по своей специальности. Вот и моя надежа! Словом, неудачник, которому уже 36 лет!» (40)
    В Архиве РАН имеется документ, говорящий об окончательном разрыве отношений родителей и сына. Это копия письма Эдуарда Карловича, датируемого 29 мая 1934 г., т.е. написанного за месяц до его кончины (41). Неизвестно, было ли оно отправлено Николаю и другим указанным в нем адресатам. Что послужило причиной такого трагического противостояния отца со своим приемным сыном? Об этом можно лишь догадываться. Но, вероятно только исключительные обстоятельства и серьезные причины заставили 76-летнего Эдуарда Карловича пойти на подобный шаг.
    Свидетельств о том, как сложилась дальнейшая судьба Николая Эдуардовича Пекарского, нами пока не обнаружено.
                                            Круг общения Э. К. Пекарского в Петербурге
    Переехав в Петербург, Э. К. Пекарский продолжает поддерживать отношения с товарищами по якутской ссылке, живущими в Северной столице, с якутянами, приезжающими в Ленинград; хорошо известно, что он вел постоянную переписку с учителями и учащимися Игидейской школы, названной его именем, с якутскими учеными и общественными деятелями. Из писем его к Елене Андреевне, в которых он подробно описывал прожитый день, и из его дневника, где он вкратце записывал события дня, видно, что он дружил с семьей В. М. и М. Н. Ионовых, с Н. А. Виташевским, И. И. Майновым. Пекарский принял самое горячее непосредственное участие в решении судьбы репрессированного Н. Н. Грибановского. Многие из якутских общественных деятелей, приезжая в Ленинград, считали долгом посетить Эдуарда Карловича. Приводим некоторые записи, сделанные им в дневнике: «29 ноября 1927 г. Под вечер посетил М. К. Аммосов, с которым было о чем поговорить». «11 апреля 1929 г. обедали зампред ЯСНК и Председатель Якутского представительства в Москве Николай Спиридонович Варфоломеев. С обоими имел беседу по вопросу о восстановлении Н. Н. Грибановского в избирательных правах». «28 февраля 1934 г. Кузьма Осипович Гаврилов, приехавший в Ленинград через 8 лет. Обещал еще зайти» (42).
    Эдуард Карлович часто общался с членами Общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев, бывал на их собраниях и встречах. Об одной из таких встреч писала «Красная газета» в 1926 г.: «Группа ветеранов 27 ноября 1926 г. присутствовала на открытии выставки «Народная воля» в Музее Революции. На открытии присутствовали старейшие народовольцы, проживающие в Ленинграде: Морозов, Перовский (брат Софьи Перовской), Прибылов, Пекарский и др.» (43).
    По натуре живой, любознательный, общительный и открытый, Эдуард Карлович быстро устанавливал контакты с людьми любого ранга, от простых рабочих до царственных особ. У него сложились теплые дружеские отношения с коллегами по Академии, известными учеными В. В. Радловым, С. Ф. Ольденбургом и другими. В. В. Радлов запросто бывал в доме Пекарских. На курорте в Иматре (Финляндия) в 1907 г. Эдуард Карлович отдыхает в компании с В. В. Радловым и ученым генералом Борнсфордом и их семьями, с членом Государственного Совета Анатолием Федоровичем Кони, «остроумнейшим из собеседников, каких только можно встретить», по определению Пекарского. «Вот наше общество», — пишет он Елене Андреевне (44).
    Как истинно интеллигентный человек, Эдуард Карлович уважительно относился к любому человеку. Так, в письме жене от 15 августа 1932 г. сообщает: «Пишу карандашом и ночью, чтобы стуком машины не мешать дежурящей у меня со вчерашнего вечера Екатерине Карповне... Скоро 2 часа ночи... Пора и мне, а то достанется мне от Екатерины Карповны, которая недовольна моим поведением — ночной работой...» (45).
    Всегда радушно чета Пекарских принимала родственников из Якутии. В разное время их навещали братья Елены Андреевны Евгений Андреевич и Александр Андреевич с супругами, сестра Клавдия Андреевна Аргунова (Кугаевская), золовка Мария Васильевна Кугаевская (Киренская), племянники и племянницы Михаил Александрович Кугаевский, Галина и Софья Аргуновы. Родные посылали в Петербург письма, сообщали якутские новости как личного, так и общественного характера, которые, несомненно, были интересны Эдуарду Карловичу и Елене Андреевне, покинувшим Якутию безвозвратно. Часто в письмах выражалась благодарность родственников за оказанный им Пекарскими радушный прием, за материальную поддержку, за присланные подарки. Родные также старались чем-то порадовать Эдуарда Карловича и Елену Андреевну, посылали им якутские деликатесы. В переписке с ними состояли не только взрослые, но и дети: Коля Аммосов, Андрей, Галя и Липа Аргуновы.
    Своими людьми и помощниками в семье Пекарских были родственники Елены Андреевны Мария Васильевна Кугаевская (Киренская), вдова Е. А. Кугаевского, ее сын Борис Евгеньевич Кугаевский и дочь от первого брака Елизавета Ивановна Пушкарева (Акишева). Борис и Елизавета учились в Петербурге и жили там долгое время.
    В квартире Пекарских на Университетской набережной, 5 было много гостей, посетителей, о чем свидетельствуют страницы дневника Эдуарда Карловича и его письма к жене. В редкий день никто не являлся с визитом. В их теплой семейной обстановке, с присущими им интеллектуальным общением, доброжелательностью и хлебосольством, многие чувствовали себя как дома. К ним тянулись и молодые люди, подчас малознакомые, находившие отдохновение и душевное спокойствие в семье Пекарских. Постоянно навещала их учившаяся на Высших Бестужевских курсах Елизавета Ивановна Акишева (по мужу — Пушкарева). Именно Елену Андреевну и Эдуарда Карловича мать Елизаветы М. В. Кугаевская попросила быть советчиками и руководителями молодой девушки, впервые попавшей в 1912 г. из провинциального Якутска в большой столичный город (46). Часто бывала у них Варенька (Варвара Петровна) Широкова, приехавшая в Петербург получать образование, которая в одном из писем (1908 г.) отмечает: «...знаю, что как Варвара Петровна попала к г. Пекарским, так, значит, нескоро выберется...» (47). Друзья семьи Р. и М. Левины из Гомеля в письме от 15 февраля 1917 г. сердечно благодарят Пекарских за горячий прием их сына, получающего образование в Петербурге: «Он пишет нам, что когда он у Вас, ему кажется, что он дома. Да вознаградит Вас Бог за это» (48).
    Множество людей — родные, близкие, друзья, даже малознакомые люди — обращались к Э. К. Пекарскому с различного рода просьбами. Его просили похлопотать о перемещениях по службе, о назначении на более высокооплачиваемую должность, о прибавке к пенсии и т. п. Эдуард Карлович по мере возможности старался помочь всем, кто обращался к нему.
    Таким образом, исходя даже из небольшого количества свидетельств, представленных здесь (а их много больше среди архивных документов), можно значительно расширить представление об Э. К Пекарском как о внимательном и заботливом сыне и брате, любящем и нежном муже, как об отце, взявшем на себя всю ответственность за воспитание детей, как о гостеприимном хозяине дома, преданном друге и отзывчивом человеке.
    Э. К. Пекарский пользовался огромным авторитетом, уважением и любовью не только среди своих ученых коллег, но и среди многих обычных людей, с которыми сводила его судьба в различных жизненных обстоятельствах. С особой силой это отношение к нему людей проявилось в связи с его скоропостижной кончиной 29 июня 1934 г. Президиум Академии наук и Е. А. Пекарская получили огромное количество телеграмм и писем со словами соболезнования. В личном архиве Елены Андреевны сохранились послания от Польского Востоковедческого общества из Львова, от А. И. Попова из Детского Села Ленинградской области, от О. А. Никифоровой-Мацневой, от Н. Л. Попова из с. Подгорное Нарымского округа Западно-Сибирского края (соавтора Эдуарда Карловича по работе о якутской ссылке) и многих других (49). В словах прощания люди выражали свое отношение к покойному, выявляли его главные добродетели. Пожалуй, лучше и точнее всего об Э. К. Пекарском написал А. И. Попов из Детского Села, который знал Эдуарда Карловича сравнительно немного, но очень точно угадал главное его качество. Приводим полностью его письмо-соболезнование от 8 августа 1934 г.:
                                                      Уважаемая Елена Андреевна!
    Трудно мне было разыскать Ваш адрес, да и сейчас не уверен, что письмо это дойдет. А мне так хочется выразить Вам свое сердечное соболезнование и сочувствие по поводу ухода от нас навсегда прекрасного человека — Эдуарда Карловича! Я его лично сравнительно недавно узнал по «Дому ветеранов» в Детское, но за то время, как мы сошлись, я почувствовал к нему необыкновенную, самую теплую и сильную дружескую привязанность. Мы так любили с ним беседовать о философских проблемах нашего времени, и с ним было особенно приятно и легко спорить, не боясь вызвать раздражения. Эдуард Карлович обладал этой «главной из добродетелей — радостью», о которой говорил нам Ромэн Роллан. А, по-моему, — это и высшая мудрость жизни... Будем же стараться следовать его примеру, чтобы лучше уметь жить.
    Искренне и горячо сочувствую Вашему горю. Уважающий Вас А. Попов (50).
    Да, именно радость бытия и надежда на лучшее были свойственны Э. К. Пекарскому. Эта радость, стоящая над всеми, даже самыми трагическими обстоятельствами жизни, помогала ему в молодости переносить трудности и лишения; она двигала им в годы якутской ссылки, не давала пасть духом и направляла к разумной и полезной деятельности, сопутствовала ему в его научных трудах и в любой работе, которой он занимался с присущими ему энтузиазмом и самоотдачей. Знакомясь с жизнью Э. К. Пекарского, невольно задаешься вопросом: как ему удалось так много сделать? Конечно, прежде всего благодаря его беспримерному трудолюбию и работоспособности. Но еще и потому, что он был необычайно целеустремлен, последователен в своих решениях и действиях; он, как никто другой, умел доводить до логического завершения любое дело. Его личностные качества — пунктуальность, обязательность, педантизм (в хорошем смысле этого слова), культивируемые им и развиваемые в процессе жизни, — оказались весьма необходимыми для успешной работы над «Словарем», собиранием и публикацией образцов якутского фольклора, в его работе в качестве редактора журнала «Русская старина» и в других направлениях деятельности. Немалое значение имели коммуникабельность Эдуарда Карловича, умение сплотить людей вокруг общего дела, наконец, его высокая культура и личное обаяние, что обеспечивало успех любого начинания.
    Биография Э.К. Пекарского, несомненно, несет в себе огромный воспитательный потенциал. Именно подобные примеры способны пробудить в человеке желание следовать высокому образцу во всех жизненных проявлениях. Это нужно всем и в первую очередь нынешней молодежи, которая живет в пору крушения старых идеалов и полного отсутствия нравственных ориентиров.
    Задача настоящих и будущих исследователей жизни и деятельности Э. К. Пекарского состоит в том, чтобы запечатлеть для последующих поколений неповторимые черты его личности.
                                                                     Примечания
    1. Санкт-Петербургский филиал Архива (ПФО) РАН. Ф. 202. Оп. 1. Д. 114. Л. 8.
    2. Там же. — Л. 86.
    3. Там же. — Оп. 2. Д. 333. Л. 1-29.
    4. Там же. — Л. 4.
    5. Там же. — Оп. 1. Д. 113. Л. 188.
    6. Там же. Оп. 2. Д. 133. Л. 7.
    7. Там же. — Л. 8.
    8. Там же. Оп. 1. Д. 133. Л. 81.
    9. Там же. Оп. 2. Д. 332. Л. 4.
    10. Там же. — Л. 6-7.
    11. Там же. Оп. 2. Д. 332. Л. 8-9.
    12. Там же. Оп. 1, Д. 114. Л. 293.
    13. Там же. Д. 133. Л. 48.
    14. Там же. Л. 72-73.
    15. Там же. Л. 45.
    16. Там же. Л. 84.
    17. Там же. — Л. 92.
    18. Там же. Л. 25.
    19. Там же. Д. 114. Л. 357.
    20. Там же. Л. 358.
    21. Там же. Д. 126. Л. 64-65.
    22. Там же. Д. 134, Л. 104-106.
    23. Материалы экспозиции дома-музея Э.К. Пекарского в Черкехском историко-мемориальном комплексе (с. Черкех, Таттинский улус, Республика Саха (Якутия)).
    24. ПФО РАН. Ф. 202. Оп. 1. Д. 114. Л. 53-54.
    25. Там же. Д. 126. Л. 62.
    26. Там же. Д. 114. Л. 59.
    27. Там же Л. 63-68.
    28. Там же. Л. 55.
    29. Там же. Л. 52.
    30. Там же. Оп. 2. Д. 533. Л. 5.
    31. Там же. Д. Л. 4.
    32. Там же. Л. 8-9.
    33. Там же. Ф. 202. Оп. 1. Д. 114. Л. 353
    34. Там же. Оп. 2. Д. Л. 10-13.
    35. Там же. Оп. 1. Д. 126. Л. 29.
    36. Там же. Д. 114. Л. 350.
    37. Там же. Оп. 2. Д. 114. Л. 391.
    38. Там же. Оп. 1. Д. 114. Л. 392.
    39. Там же. Оп. 1. Д. 126. Л. 29.
    40. Там же. Л. 34.
    41. Там же. Д. 114. Л. 353.
    42. Там же. Д. 126.
    43. Там же. Д. 114. Л. 360.
    44. Там же. Д. 133. Л. 12-13.
    45. Там же. Л. 230.
    46. Там же. — Л. 136.
    47. Там же. — Л. 26.
    48. Там же. — Л. 198.
    49. Там же. — Л. 233-237.
    50. Там же. — Л. 235.
    [С. 26-43.]

    Ермолаева Ю. Н.,
    Якутский государственный университет, г. Якутск
                                                              Э. К. Пекарский и КЯР
    В последние годы, в связи с 70-летием (1995) и 80-летием (2005) Якутской экспедиции АН СССР 1925-1930 гг., был проведен ряд научных конференций, усилилось внимание исследователей к истории организации, деятельности ее отрядов. Итогом стали различные публикации, посвященные отдельным отрядам, отдельным личностям, роли М. К. Аммосова в организации экспедиции, значению деятельности КЯР (комиссии по изучению Якутской республики) и т.д. Во многих статьях, выступлениях подчеркивалась уникальность экспедиции, и одной из ее особенностей является состав участников, как экспедиции, так и КЯР. Одним из активных участников КЯР был Э. К. Пекарский.
    С самого начала деятельности КЯР он стал принимать в ней непосредственное участие. Когда в марте 1924 г. М. К Аммосов обратился к РАН с просьбой помочь в изучении Якутии, для обсуждения этого предложения 14 апреля того же года состоялось совещание под председательством С. Ф. Ольденбурга. Для участия в в нем были приглашены известные ученые, академики, в том числе Э. К. Пекарский и И. И. Майнов. Э. К. Пекарский так же, как и А. А. Борисяк, А. А. Бялыницкий-Бируля, П. П. Сушкин и И. И. Майнов, поддержал предложение республики, и отметил, что Якутия как в антропологическом и этнографическом, так и в географическом отношении мало изучена (1). Итогом совещания было принятие решения о создании комиссии для организации экспедиции с включением в нее представителей Якутии, намечено создание трех научных отрядов: сельскохозяйственного, геологического и демографического. Данное совещание затем было преобразовано в комиссию, которая проработала с 14 апреля 1924 г. по 11 апреля 1925 г. Она занималась вопросами организации Якутской экспедиции и подготовкой исследовательских программ. Э. К. Пекарский принимал участие почти во всех этих совещаниях. В частности, 4 июля 1924 г. им и И. И. Майновым была представлена программа работ секции «Человек» (2).
    25 апреля 1924 г. в адрес непременного секретаря РАН С. Ф. Ольденбурга поступило официальное письмо постоянного представителя ЯАССР в Москве М. К. Аммосова, содержащее просьбу организовать силами Академии наук научно-исследовательскую экспедицию для изучения естественных и производительных сил. Основными проблемами, намеченными к изучению, являлись: «1) население, главным образом со стороны смертности и прироста, 2) скотоводство, включая собаководство и оленеводство, 3) земледелие, 4) пушной и рыбный промыслы, 5) кустарная промышленность» (3).
    3 мая 1924 г. письмо М. К. Аммосова с официальным предложением было зачитано на Общем собрании РАН. По итогам обсуждения было принято решение создать особую комиссию по изучению Якутской АССР (КЯР) с участием представителей республики (4).
    В структуре КЯР, кроме 10 экспедиционных отрядов, существовало также несколько совещаний или комитетов (иногда в отчетах встречается название «комиссии»). В нескольких из них активно сотрудничал Э. К. Пекарский.
    С первых дней работы КЯР возникла потребность в точной обзорной карте ЯАССР. В 1924 г. А. С. Герасимов представил обзорную карту, однако не лишенную недостатков. Одним из существенных недостатков сам А. С. Герасимов считал отсутствие транскрипции якутских и эвенкийских названий и собственных имен. Для создания новой, более усовершенствованной карты Якутии необходимо было исправить транскрипцию якутских названий и установить единообразие их написания. Для этой цели 6 апреля 1926 г. президиум КЯР создал особую комиссию под общим руководством П. В. Виттенбурга. В состав комиссии вошли, председатель Я. Н. Ростовцев и члены: Э. К Пекарский, И. И. Майнов, А. А. Макаренко, Д. А. Коптев, Н. Н. Торнау, А. А. Достоевский, Ю. Д. Чирихин и Н. И. Бялокоз (5). Составлением списка должен был заняться Д. А. Коптев, а транскрипцией — Э. К. Пекарский. В дальнейшем при составлении списка географических названий Д. А. Коптев столкнулся с такими затруднениями, как разноречивые названия одних и тех же мест, отсутствие отмеченных в официальных изданиях пунктов на карте, противоречивые показания разных карт и общая недостаточность точно проверенных данных. Таким образом, встал вопрос о составлении новой, уточненной карты Якутии. Поэтому в конце 1926 г. была создана комиссия по картографии для составления новой карты Якутии с привлечением профессора В. П. Семенова-Тянь-Шанского в качестве редактора (6).
    Кроме того, с момента учреждения КЯР работала особая организация — секция «Человек» (иногда в документах она упоминается как особая подкомиссия). «Еще летом 1924 г. в организационном академическом заседании по созданию Якутской Комиссии было вынесено постановление, чтобы вопросы, касающиеся изучения человека в Якутии, были подвергнуты предварительному обсуждению особой подкомиссии и чтобы программы предстоящих гуманитарных изучений в их естественной связи были намечены такою подкомиссией и представлены затем на обсуждение КЯР в ее полном составе» (7). Организовать работу этой секции было поручено Э. К. Пекарскому, который вместе с А. Н. Самойловичем должен был разработать программу.
    Секцией «Человек» впоследствии стал руководить И. И. Майнов. В качестве постоянного ее члена работал Э. К. Пекарский (1858—-1934) — языковед, этнограф, фольклорист, почетный академик АН СССР (1931), автор фундаментального труда «Словарь якутского языка».
    25 июня 1924 г. состоялось особое совещание, образовавшее секцию «Человек». В ее состав первоначально вошли академик С. Ф. Ольденбург (по инициативе которого была создана секция), а также академик В. В. Бартольд, Э. К. Пекарский, И. И. Майнов, профессоры А. Н. Самойлович, Л. Я. Штернберг, В. Б. Богораз (8). В дальнейшем в состав секции вошли сотрудники медико-санитарного, этнографического, экономического отрядов.
    Секцией был разработан план, по которому «на первый план выдвигались вопросы демографии и дозиметрии, как основные по своему значению и в Якутском крае до сих пор остающиеся слишком слабо освещенными» (9). Затем предлагалось обратить внимание на биологическую сторону антропологических исследований. Далее в программу гуманитарного изучения должны были войти археология, этнография, языки местных народов и т.д.
    Основная задача секции состояла в предварительном обсуждении программ и инструкций отдельных отрядов и их согласовании. В течение 1925 г. и 10 месяцев 1926 г. было проведено 18 заседаний, которыми руководили сначала Э. К. Пекарский, а затем И. И. Майнов. Помимо разработки программ и инструкций, секция также рассматривала некоторые рукописи, предназначенные к публикации.
    В феврале 1926 г. секция «Человек» обсуждала кандидатуры для работы в этнографическом отряде. В 1925 г. специального этнографического отряда не было. В составе медико-санитарного отряда работали В. И. Подгорбунский, профессор Иркутского университета, и В. В. Никифоров, видный общественный деятель Якутии. Кандидатура профессора В. И. Подгорбунского не вызвала сомнений, так как в течение 1917-1919 гг. он принимал участие в экспедиции и изучал алдано-майских тунгусов. «Для этнографического обследования якутов Якутского округа предназначается окончивший Географический институт И. П. Сойкконен. Что касается обследования тунгусов, то секция желала бы возложить эту работу на В. И. Подгорбунского, уже работавшего среди тунгусов и знакомого с местными условиями» (10). Но в 1926 г. В. И. Подгорбунский не смог принять участия в экспедиции.
    28 апреля 1926 г. на заседании секции «Человек» снова обсуждался вопрос о выборе этнографа для изучения эвенков. Имелись три кандидатуры: «окончивший этнографическое отделение Географического факультета Ленинградского Университета В. А. Алисов, второй кандидат — окончившая тот же факультет г-ка Василевич, работавшая в прошлом году над этнографическим изучением тунгусов Киренского уезда и третий — сотрудник Омского краевого Музея бывший сотрудник этнограф Русского музея В. Н. Васильев, уроженец Якутской области, хорошо знающий якутский язык» (11).
    Секция выбрала из троих В. Н. Васильева «наиболее желательным кандидатом на командировку для обследования тунгусов» (12). Немалую роль тут сыграли личные рекомендации Э. К. Пекарского, а также то, что он имел уже опыт полевой работы, знал якутский язык и был знаком с условиями жизни в Якутии.
    6 августа 1926 г. на заседании президиума КЯР была утверждена кандидатура Д. Д. Травина для этнографических исследований в Верхоянском округе.
    С 1926 г. стали организовываться самостоятельные этнографические подотряды. В 1926-1927 гг. на территории Якутии работало два этнографических подотряда: Якутский (руководитель И. П. Сойкконен) и Тунгусский (руководитель В. Н. Васильев). И. П. Сойкконен изучал домашний и семейный быт якутов заречных улусов Якутского округа. В фонде СПБО АРАН хранится статья И. П. Сойкконена «Зимний день якутской женщины» с отзывом Э. К. Пекарского для публикации. Также сохранена дипломная работа И. П. Сойкконена на тему: «Якутские дети» с иллюстрациями, приложением и копией отзыва о ней Э. К. Пекарского.
    В 1926-1928 гг. В. Н. Васильевым было обследовано полуоседлое и бродячее население эвенков между Алданом и Охотским морем в пределах Якутского и Охотского округов. Этот регион ранее не был изучен. Перед В. Н. Васильевым была поставлена задача изучения быта и физического типа якутов и тунгусов Якутского и Алданского округов.
    Результатом данного изучения была публикация в 1930 г. «Предварительного отчета о работах среди алдано-майских и аяно-охотских тунгусов в 1926-1928 годах» (13). Это был 36-й выпуск «Материалов». Кроме того, В. Н. Васильев подготовил к печати рукопись, которая называлась «Тунгусы Алдано-Майского и Алдано-Охотского районов». Данная рукопись и дневники В. Н. Васильева хранятся в СПБО АРАН. На эту работу еще в 1929 г. был получен положительный отзыв от Э. К. Пекарского и И. И. Майнова. В частности, указывалось, что «вторая часть труда посвящается в плане семейному и общественному быту тунгусов, причем перед автором открывается интересная задача указать сходство или наоборот, отличие в быте тунгусов, до сих пор не подвергавшемся обследованию, с бытом их соседей — якутов, уже освещенным в литературе Серошевского, Виташевского, Сойкконена и некоторыми другими авторами. ...Сравнение духовной культуры туземных народностей, обитавших в одной и той же стране, но несколько различающихся по их материальному быту, представляет несомненный интерес для общей этнографии» (14). Из-за смерти автора работа по подготовке к публикации не была завершена.
    Отдельная страница деятельности Э. К. Пекарского связана с именем Г. В. Ксенофонтова. Он принял участие в работе Якутской экспедиции по собственной инициативе. Летом 1926 г. он приехал в Ленинград и, возможно, обратился за советом и помощью к Э. К. Пекарскому. Последний рекомендовал его для работы в КЯР. Постановлением президиума КЯР от 29 июня 1926 г. Г. В. Ксенофонтов был зачислен практикантом по этнографии якутов, для помощи по составлению «Словаря якутского языка» (15). Кроме того, Г. В. Ксенофонтов представлял для обсуждения в секции «Человек» свои материалы. Возможно, он преследовал цель опубликовать свою работу через академическое учреждение, однако в публикации ему было отказано.
    Лично для Э. К. Пекарского самое значительное в работе КЯР — это то, что в 1930 г. она закончила издание «Словаря якутского языка» в 13 выпусках, которое было начато еще в конце XIX в. (16)
    Э. К. Пекарский был связан с КЯР со дня ее организации и до ее ликвидации. Он вместе с И. И. Майновым создал секцию «Человек», руководил ее деятельностью, был постоянным ее членом. Э. К. Пекарский участвовал в составлении научных программ по этнографии, особенно это касается работ якутского и тунгусского подотрядов, в подборе исследовательских кадров. Этнографические работы И. П. Сойкконена и В. Н. Васильева прошли рецензирование Э. К. Пекарского.
                                                                       Примечания
    1. Отчет о деятельности Российской академии наук за 1924. — Л., 1925. — С. 187.
    2. Санкт-Петербургское отделение архива РАН (далее СПБО АРАН). Ф. 47. Оп. 1 Д. 2. Л. 23.
    3. Организация науки в первые годы Советской власти (1917-1925): сб. док. — Л., 1968. — С. 194.
    4. СПБО АРАН. Ф. 1. Оп. 1 а. Д. 173. Л. 12; Организация науки... — С. 194.
    5. Ермолаева Ю.Н. Якутская комплексная экспедиция 1925—1930 гг. Развитие науки в Якутии. — Новосибирск, 2001. — С. 55.
    6. Там же.
    7. Там же. — С. 55-58.
    8. Там же. — С. 58.
    9. СПБО АРАН. Ф. 47. Оп. 1. Д. 41. Л. 81.
    10. Ермолаева Ю. Н. Указ. соч. — С. 67.
    11. Там же.
    12. Там же. — С. 78.
    13. Васильев В. Н. Предварительный отчет о работах среди алдано-майских и аяно-охотских тунгусов в 1926-1928 годах. — Л., 1930.
    14. СПБО АРАН. Ф. 47. Оп. 1. Д. 45. Л. 108.
    15. СПБО АРАН. Ф. 47. Оп. 4. Д. 96. Л. 2.
    16. Пекарский Э. К. Словарь якутского языка. Вып. I-ХІІІ. — СПб., Л., 1907-1930.
    [С. 43-48.]

    Попова Л. С.
    г. Якутск
                                  Э.К. Пекарский и четыре поколения семьи Поповых
                                                           из Ботурусского улуса
                                          Кырдьаҕаһы хааһахха хаалаан сылдьан сүбэлэт*
                                               *Внимай советам старца, таская его в суме. 
                                                                                                   Якутская пословица.
    Именно так, мудро поступил Э. К. Пекарский в молодости, и не ошибся. Тем более, что этим старцем оказался известный тюрколог середины XIX века, блестящий знаток якутского языка и фольклора протоиерей Димитриан Попов (1827-1896). Он первым протянул руку дружбы и помощи молодому ссыльному студенту, оказавшемуся в зимнюю стужу 1881 г. в глухом Игидейском наслеге Ботурусского улуса.
    Их первая встреча состоялась в бедной якутской юрте, где решил позавтракать отец Димитриан, возвращаясь в Ытык-Кёль после исполнения церковных треб. Вытащив из своего самодельного несессера столовый прибор и нехитрый провиант, он попросил у хозяев кипяток и, приправив его щепоткой чая и муки, пригласил к столу молодого человека, который с интересом наблюдал за ним с противоположных нар. Это знакомство положило начало их многолетнему, и, надо сказать, плодотворному сотрудничеству, которое принесло замечательные плоды.
    В 1880-х гг. под неусыпный контроль и на «перевоспитание» в приход отца Димитриана было направлено немало политически неблагонадёжных молодых людей разных национальностей и вероисповеданий, не знающих местного языка и обычаев, совершенно не приспособленных к тяжёлым условиям выживания в суровом климате. Среди них были Н. А. Виташевский (1857-1918), Л. Г. Левенталь (1856-1910), С. В. Ястремский (1857-1941), И. И. Майнов (1861-1936), В. Л. Серошевский (1858-1945), В. М. Ионов (1851-1922) и др. (1)
    К своему счастью, они нашли в протоиерее Димитриане духовного отца, умелого наставника и переводчика, который пользовался в своём приходе непререкаемым авторитетом и обладал неоспоримой силой убеждения. Он обосновался в Ботурусском улусе в качестве настоятеля Преображенской церкви в 1850 г., и с того времени провёл огромную работу по христианизации местного населения, изучению его языка и фольклора, быта и жизни. Он имел первую в улусе, и по тем временам богатую библиотеку с научной, церковной, справочной, художественной литературой, свежими журналами и газетами. Оборудовал первую в улусе метеорологическую площадку на своём подворье. Открыл у себя первый в Якутии частный этнографический музей. Был основателем первой в улусе частной бесплатной школы, где с 1851 г. впервые в истории школьного образования стал обучать якутских детей родному языку, её грамматике и литературе, применяя при этом свои рукописные учебники и наглядные пособия (2). Выходцы из школы Димитриана тоже стали надёжными помощниками — информаторами Эдуарда Карловича и других политических ссыльных.
    Переведённая протоиереем Димитрианом на якутский язык церковная, богослужебная литература, учебные пособия с 1857-го по 1900 г. и позже печатались в Москве, Якутске, С.-Петербурге, Казани и Иркутске. Его письма и рукописи, в том числе «Беседа священника о пользе грамотности», «Книга премудростей Иисуса сына Сирахова», «Евангелие от Луки», словари и проповеди сохранились в архиве Э. К. Пекарского, архиве Восточно-Сибирского Отдела Императорского Русского Географического Общества, Национальной библиотеке и Национальном архиве РС (Я) (3).
    Будучи с 1855 г. постоянным членом Комитета для перевода священных и богослужебных книг на якутский язык, а с 1889 г. — членом переводческой комиссии при Якутском епархиальном миссионерском комитете, Д. Д. Попов не только переводил сам, но и редактировал, надо сказать, очень строго, переводы и фольклорные записи других авторов, например, известный «Верхоянский сборник» И. Худякова (4).
    Но всё же основным увлечением отца Димитриана в свободное от богослужебных и миссионерских дел время было изучение якутского языка и фольклора, которому он посвятил всю свою сознательную жизнь с десятилетнего возраста, когда ему по наследству после смерти отца достался рукописный словарь, начатый его дедом — священником Семёном Поповым. Научившись писать, Димитриан постоянно пополнял и усовершенствовал свой словарь, использовал его в своей переводческой и проповеднической деятельности. Впоследствии передал его в надёжные руки Э. К. Пекарского.
    Батюшка, используя свой метод преподавания, в короткий срок обучил Эдуарда Карловича якутской грамматике и увлёк благородным делом составления Словаря, ознакомил с методикой языковедческой работы. И не только его. Он своим примером заставил и других молодых революционеров-народников забросить крамольную политику, мысли о побеге и заняться вопросами языкознания и этнографии якутов. В 1894 г. чуть ли не все ботурусские политические ссыльные вместе со своим пастырем вошли в состав известной Сибиряковской экспедиции, в которой трудились до 1896 г., до смерти отца Димитриана (5).
    Труды экспедиции по материальной культуре якутов, их языку и фольклору, верованиям и т.д. вошли в фонды Восточно-Сибирского Отдела Императорского Русского Географического Общества, были опубликованы во многих изданиях и поныне представляют большую ценность и сохраняют своё значение (6).
    В 1895 г. на средства Восточно-Сибирского Отдела Императорского Русского Географического общества в г. Якутске было начато издание «Словаря якутского языка», составленного Э. К. Пекарским при ближайшем участии протоиерея Д. Д. Попова и В. М. Ионова (7).
    После смерти протоиерея на все вопросы Э. К. Пекарского, возникающие по ходу дальнейшей работы над составлением «Словаря» и образцов народной литературы якутов, отвечал зять Димитриана — священник В. С. Попов (1850-1925), о котором Эдуард Карлович писал: «Когда священник о. Василий Попов, услыхав о моих занятиях якутским языком, предоставил в моё полное распоряжение весь свой материал для предположенного было им якутско-русского и русско-якутского Словаря, то я окончательно убедился, что якутский язык не так беден словами, как это до сих пор предполагали, и что собранный мною материал может быть полезен не только в практическом, но и в научном отношении» (8).
    После смерти отца Василия переписку с Э. К. Пекарским продолжил его сын — художник И. В. Попов (1874-1945). Он по примеру деда Димитриана рано увлёкся этнографией и якутским фольклором, скрупулёзно собирал русские слова, вошедшие в якутскую речь, которые тоже были приобщены к общему делу составления «Словаря». И. В. Попов не только изучал и пропагандировал материальную и духовную культуру якутского народа, он создал целую визуальную историю народной культуры в виде изумительных якутских этнографических коллекций, сотни картин, тысяч рисунков и фотографий, находящихся во многих музеях мира. Его рисунки в 1910 г. были приведены в научном труде Э. К. Пекарского и В. Н. Васильева «Плащ и бубен якутского шамана» (9).
    Переписка Э. К Пекарского и И. В. Попова носила не только лингвистический характер, она касалась состояния Игидейской школы имени Пекарского, заведующим которой в 1928 г. был назначен И. В. Попов. Учитель регулярно отправлял Эдуарду Карловичу отчёты по успеваемости и образцы контрольных работ своих учащихся. Письма Ивана Васильевича в архиве Э. К. Пекарского были обнаружены Ф. Г. Сафроновым (10), Д. К. Сивцевым-Суорун Омоллооном (11) и Е. С. Шишигиным12. 2 апреля 1926 г. Эдуард Карлович в своём письме к Ивану Васильевичу тепло вспоминает о своём бескорыстном помощнике Димитриане Дмитриевиче и матушке Татьяне Фёдоровне, справляется о судьбе их прямого потомства.
    Отец Димитриан не ошибся в своём преемнике. Э. К. Пекарский посвятил всю свою последующую жизнь, титанический труд и талант исследователя продолжению и достойному завершению начатого им благородного дела — составления фундаментального «Словаря якутского языка».
    В семье Поповых остались самые лучшие воспоминания о великом труженике и талантливом учёном Э. К. Пекарском. Правнук протоиерея Димитриана, внук священника Василия и сын И. В. Попова — художник И. И. Попов в своём творчестве неоднократно обращался к образу Э. К. Пекарского. В 1950 г. им создан скульптурный портрет академика для Ытык-Кёльского краеведческого музея, в 1980-1983 гг. — бюст и скульптурный образ Эдуарда Карловича, выполненный из гипса, мемориальный знак с барельефом академика (чеканка по меди) для школы его имени в с. Игидей Таттинского улуса.
    Владыка Герман Епископ Якутский и Ленский верно сказал: «Построить достойное будущее можно лишь при условии бережного отношения к своей истории и традициям, главной из которых, я считаю, была искренность и нелицемерная дружба народов, населяющих наш северный край. Будем и мы, каждый, посильно служить этим благородным идеалам» (13).
                                                                       Примечания
    1. Андросов Е., Голиков Н. Саха тылдьытын төрүттэммит балаҕана // Коммунист. — 1987. — Бэс ыйын 23 күнэ. — С. 3, 4.
    2. Пермяков К. К. Истоки образования в Ботурусском улусе. — Изд-во Института совершенствования квалификации работников образования РС (Я). — 1995.
    3. НА РС(Я). Ф. 276-и. Оп. 1. Д. 14. Л. 1, 2.
    4. Попова Л. С. Протоиерей Димитриан Попов: его вклад в науку и культуру якутов // Якутский архив. — 2003. — № 3-4. — С. 14-18.
    5. НА РС (Я). Ф. 343-и. Оп. 1. Д. 421. Л. 29, 29 об., 35, 35 об.
    6. Башарин Г. И. Из истории организации Сибиряковской экспедиции // Якутский архив: сб. ст. и док. — Выпуск IV. — 1972. — С. 201.
    7. О якутско-русском словаре Э. К. Пекарского // Якутские Областные Ведомости. — 1895. — № 7, 8 марта. — С. 2, 3.
    8. Пекарский Э. К. Словарь якутского языка. — Т. 1. — 1958. — С. II.
    9. Пекарский Э. К., Васильев В. Н. Плащ и бубен якутского шамана // Материалы по этнографии России. — СПб., 1910.
    10. Архив АН СССР. Ф. 202. Оп. 1. Д. 69. Л. 308.
    11. Архив АН СССР. Ф. 202. Оп. 1. Д. 111. Л. 2, 2 об.
    12. Шишигин Е. С. Неопубликованные письма И. В. Попова // Якутский музей / Краеведческий альманах. — 2004. — С. 19—21.
    13. Герман Епископ Якутский и Ленский. «Служить благородным идеалам» // Вестник Академии духовности РС (Я). — 1996. — № 1. — С. 23.
    [С. 48-52.]

    Самсонова В. А.,
    Национальная библиотека РС(Я),
    г. Якутск
                                       Переписка М. З. Винокурова с Э. К. Пекарским
                                         (по материалам коллекции М. З. Винокурова)
    Михаил Зиновьевич Винокуров, родившийся в г. Якутске в 1895 году, происходил из семьи священников, служивших в Русской Америке. В 1919 году он с женой эмигрировал в Японию и далее в США, где устроился на работу в Библиотеку Конгресса и проработал там, как он сам пишет, «ровно тридцать лет и три года» (1). В США был известен как библиофил и библиограф русской литературы.
    Впервые о нем и о его коллекции нам стало известно из статьи Р. Пирса (2), напечатанной в журнале «Полярная Звезда» в 1992 году, а затем во время поездки на Аляску благодаря коллегам-библиотекарям мне удалось познакомиться с частью его коллекции в Библиотеке Университета в г. Фэрбэнксе.
    В последующие годы с данной коллекцией работали другие исследователи из Якутии. Например, профессор ЯГУ О. Д. Якимов написал книгу «Человек из небытия» (3), а писатель-драматург В. Е. Васильев (Харысхаал), первым посетивший Историческую библиотеку в г. Джуно, написал о своих впечатлениях и находках в периодических изданиях республики. Также в начале 90-х годов в Национальную библиотеку от Михаила Винокурова была передана книга о Библиотеке Конгресса с дарственной надписью, а затем нам в дар был передан библиографический указатель «Michael Z. Vinokuroff» (4), изданный в 1986 году в г. Джуно штата Аляска (США) на английском языке.
    Как истинный библиофил и библиограф, он собирал всю свою жизнь материалы о своей родине — Якутии, о родине своей бабушки — Аляске и Русской Америке, а также о Русской православной церкви, жизни русских эмигрантов в Америке и их литературу, и литературу о них. Он собрал очень интересную и большую коллекцию документов, которая важна для исследователей еще и тем, что в ней были и материалы знаменитой Юдинской коллекции из Библиотеки Конгресса, а также подлинники документов из Аляскинских церквей, привезенные им из его единственной экспедиции на Аляску. Эта коллекция после его смерти перешла в Историческую Библиотеку в г. Джуно штата Аляска (США), хотя он мечтал передать ее родной Якутии, что было совершенно невозможно в те годы...
    Благодаря настойчивым усилиям первого президента РС(Я) М. Е. Николаева, который договорился о передаче копии архива М. З. Винокурова нашей республике, а также усилиям нашего представителя в Северном Форуме А. Н. Божедоновой и поддержке и помощи президента и правительства РС(Я), группа исследователей из нашей республики была командирована в г. Джуно для ознакомления с коллекцией М. З. Винокурова, которая занимает 105 коробок различного формата.
    Часть коллекции, особенно книги, справочные издания, относящиеся к Аляске и Восточной Сибири, была каталогизирована и передана в фонды библиотеки Аляски, некоторые книги и журналы переданы другим библиотекам. Например, Университетская библиотека в г. Урбана-Шэмпейн штата Иллинойс пополнила свою обширную Русскую коллекцию разнообразными сериальными изданиями.
    Обработка такой обширной коллекции заняла несколько лет, и за это время материалы прошли несколько этапов обработки и описания, побывали во многих руках. Часть материалов была микрофильмирована. Благодаря нашим коллегам, которые предоставили нам все условия для успешной работы и отдыха, нам удалось познакомиться со всей коллекцией, которая хранится в г. Джуно. Наши коллеги помогли скопировать и отсканировать отдельные материалы, касающиеся Якутии. Нами также подписан Договор о микрофильмировании, всей коллекции, кроме некоторых известных изданий типа календарей и детской литературы.
    Особое внимание наша группа уделила переписке Винокурова, которая была весьма обширной и с очень известными в нашей республике, России и даже во всем мире людьми, например, с А. Кулаковским, Ф. Корниловой (Ракоши), Э. Пекарским, В. Йохельсоном, А. Рубакиным и др.
    В моих предыдущих выступлениях и статьях я уже говорила и писала о том, что М. Винокуров состоял в переписке с Э. К. Пекарским, его письма обнаружены в архиве Э. Пекарского в Санкт-Петербурге; теперь же в коллекции обнаружены ответы Э. Пекарского и даже копии писем, которые отправлял М. Винокуров.
    Самое первое письмо М. Винокурова к Э. Пекарскому написано 19 февраля 1925 года из г. Вашингтон, и мне бы хотелось ознакомить вас с отрывками из него: «Дорогой Эдуард Карлович, я надеюсь, Вы припомните меня... В 1915 году я был в Петрограде и заходил к Вам относительно якутских варганов (хомусов) и песен. Брат мой — Тихон Зиновьевич — учился тогда в Университете и, кажется, тоже бывал у Вас...
    Так вот меня, якутянина — человека таежного, судьба закинула за океан... и я теперь живу в Америке, Вашингтоне, и служу в Библиотеке Конгресса... Часто думаю о Вас и давно собираюсь написать. Милый Вл. Ильич (Йохельсон), живущий в Нью-Йорке, был уже три раза у меня здесь дорогим гостем и мы много говорили о Якутии... Приступаю к делу. Меня очень интересует: как обстоят дела с изданием «Живой старины»? У меня есть кое-какие материалы по якутскому фольклору; довольно интересные материалы и мне бы хотелось напечатать их в России... В начале революции я был на Татте... посетил могилу Трощанского. Видел семью старой Евдокии, с которой жил покойный... Кое-что записал... А после в Охотске (через Охотск ехал в Японию) встретил сына Евдокии и попросил его написать по-якутски воспоминания о Трощанском. И вот теперь я имею интересные материалы, но не знаю куда направить... Посоветуйте, пожалуйста... помогите мне... добыть портрет Трощанского. А кстати и Ваш. Я собираю альбом и мне очень хотелось бы иметь портреты: Ваш, Виташевского, Трощанского, Ястремского, Ионова и т.д. ... Всегда душевно Ваш Мих. Винокуров» (5).
    Письмо было получено, и ответ был написан 17 марта 1925 года: «Дорогой Михаил Зиновьевич! Очень рад был получить Ваше письмо, которым в тот же день поспешил обрадовать и Вашего брата Тих. Зин., благополучно пребывающего в г. Ленинграде. Вероятно, он сам, если еще не написал, то напишет о себе, а я постараюсь ответить на интересующие Вас вопросы по пунктам: 1) Дела с изданием «Живой старины» обстоят как нельзя хуже: она собственно фактически перестала существовать... Если есть у Вас какой-либо материал, то адресуйте в редакцию СибЖюСт (Сибирской Живой Старины). 2) Материалы о Трощанском... удобнее послать их сотруднику Сиб. Ж. Ст. Павлу Павл. Хороших, ... который начал серию биографий под общим заголовком «Исследователи Якутии» с Всев. Мих. Ионова и приготовил к печати биографию В. Ф. Трощанского. Ваши материалы были бы прямым дополнением и могли бы появиться одновременно с работой Хороших в 5 книге Сибирской Жив. Старины. 3) Все интересующие Вас портреты можете добыть из Музея Революции в Ленинграде; там имеется свой фотограф... А теперь моя к Вам просьба. Черкните несколько слов приветствия и дорогих милых строк по адресу В. И. Йохельсона и его премилейшей супруги Дины Лазаревны... Я очень жалею, что их нет здесь, часто вспоминаю их, с горечью думаю, что В. И. переписывается со своими коллегами из Этнотройки, а мне или обо мне хоть бы строчку! Хотелось бы знать — почему такая немилость... Охотно отвечу на ваши вопросы, поскольку позволит время, которым я очень дорожу в виду моей твердой решимости закончить к лету 1926 года обработку своего «Словаря якут, языка»... конечно, мне не дожить до окончания печатания, а потому тороплюсь закончить хотя бы систематизацию словарного материала... Душевно преданный Вам Эд. Пекарский» (6).
    Михаил Зиновьевич благодарит в ответном письме от 27 апреля 1925 года «за ласковый ответ и весточку о брате» и здесь он впервые упоминает о библиотеке Г. Юдина: «Вы, конечно слышали в свое время о Красноярской библиотеке Г. В. Юдина, в которой работал, м. пр., и Приклонский, составитель «Библиографии Якутской области». Так вот эта сокровищница у нас. Мы, конечно, гордимся ею и пополняем. Вообще же в Библиотеке Конгресса считается 120 с лишним тысяч русских книг. Поэтому, понятно, и Владимир Ильич часто бывает здесь». Далее в письме он говорит о своем отношении к созданию якутской письменности и ссылается на записку Э. Пекарского «О значении якутского языка в школах», напечатанную в красноярской газете «Сибирские вести» и спрашивает у него: «Полностью ли был напечатан Ваш доклад, или только выписки? М. Б. у Вас там было еще кое-что? Вообще, не можете ли Вы мне указать литературу по этому вопросу?» (7).
    Э. К. Пекарский писал в ответ: «Был бы Вам очень обязан, если бы Вы прислали мне копию моей записки о значении якутского языка в школах. Впервые узнаю из Вашего письма, что она была напечатана в «Сибирских вестях». Пославши оригинал в Деп. Нар. Просвещения копию послал в Якутск, а затем о самой записке основательнейшим образом забыл и долго недоумевал, когда ко мне обращались с письменным запросом, где напечатана моя статья о Народном образовании в Сибири. Только теперь я понимаю, что под этим громким названием разумелась моя скромная заметка. Обращаюсь к Вам с просьбой прислать копию потому, что здесь рискую нигде не найти сибирскую газету за 1906 год... Об обещанной якутской песенке не забудьте. Что касается литературы по вопросу о якутском языке в школах, то об этом попадались статьи и заметки в выходящей в Якутске на русском языке газете «Автономная Якутия», номера которой изредка доходили до меня». В сноске писал: «Обработку «Словаря» довел до слова «Ханха». Печатается 126-й лист» (8). Во время нашей поездки мы нашли в архиве М. З. Винокурова статью Э.К. Пекарского «Значение якутскаго языка в школах», напечатанную в «Сибирских вестях» в 1906 г., которая была написана в г. Санкт-Петербург 4 апреля, а также отдельный оттиск его статьи «Миддендорф и его якутские тексты» с экслибрисом М. З. Винокурова.
    В заключение можно сказать о том, что в этих письмах отражена напряженная интеллектуальная работа Э. К. Пекарского над «Словарем якутского языка». Тем не менее, он успевал отвечать на письма своих многочисленных корреспондентов, в том числе и нашему бывшему земляку, проживающему в далекой Америке.
    Изучение коллекции М. З. Винокурова только начато, и мы надеемся, что будущих исследователей ждут интереснейшие открытия.
                                                                         Примечания
    1. Gurney G The Library of Congress: a picture story, of the worlds largest library. With special photography by Harod Wise. — New York, Crown Publishers. 1966. — P. 1.
    2. Пирс Р. М. З. Винокуров. Эмигрант, ученый и библиофил / Пер. А. Ташлыковой // Полярная звезда. — 1992. — № 3 — С. 160-164.
    3. Якимов О. Д. Человек из небытия. — Якутск, 1995.
    4. Michail Z. Vinikuriff: A profile & inventory of his papers (Ms 81) 2. photographs (PSA 243) in the Alaska Historical Library / Project coordinator & ed. Louisa Nartin. — Juneau (Alaska). 1986. — P. 164.
    5. ПФА РАН. Ф. 202. Оп. 2. Д. 82. Л. 3.
    6. Архив М. З. Винокурова. MS 81. — Box 2. — Folder 16.
    7. Ibit.
    8. Ibit.
    [С. 52-56.]

    Борисов А. А.,
    Институт гуманитарных исследований
    и проблем малочисленных народов Севера СО РАН,
    г. Якутск
                       Польские ученые о демографии якутов второй половины XIX в.
    Как известно, польские исследователи внесли большой вклад в изучение истории и этнографии Сибири, в частности, Якутии. Они не могли обойти стороной и такой важный вопрос, как демография. Большая часть исследователей волею судьбы оказалась связана с Якутией именно во второй половине XIX в., когда в результате подавления польского восстания 1863 г. в якутскую ссылку попал самый многочисленный контингент ссыльных польского происхождения. Среди них такие известные люди, как В. Л. Серошевский, Э. К. Пекарский, Н. А. Виташевский и др...
    Проблемам якутского рода и семьи уделял внимание и другой польский ученый, автор знаменитого Словаря якутского языка». Э. К. Пекарский (18). Но он рассматривал эти проблемы с точки зрения социальной антропологии, придерживаясь эволюционистских воззрений...
                                                                     Примечания
    18. Пекарский Э. К., Осмоловский Г. Ф. Якутский род до и после русских // Памятная книжка Якутской области на 1896 год. Вып. 3. — Якутск, 1895. — С. 1-48; Пекарский Э. К., Попов Н. П. Средняя якутская свадьба // Восточные записки. — 1927. — Т. 1. — С. 201-222.
    [С. 73-74, 77-79.]

    Варавина Т. Н.,
    Институт гуманитарных исследований
    и проблем малочисленных народов Севера СО РАН,
    г. Якутск
                             Польские исследователи о тунгусах Якутии (XVII - нач. XIX в.)
    В истории изучения Сибири немало сделано польскими учеными и путешественниками, однако труды многих из них незаслуженно забыты. Между тем, благодаря работам этих зачинателей польского сибиреведения далекая от их родины Сибирь как бы приближалась к ним, раскрывая богатство страны и своеобразную культуру населения. Можно сказать, что этнографическое исследование Сибири начиналось не только трудами русских авторов XVII и XVIII вв., но и сообщениями ссыльных поляков.
    Среди ссыльных было много просвещенных людей, их сообщения содержат важные сведения по материальной и духовной культуре многих этнических групп Сибири. Очень часто эти описания представляют собой ценное дополнение к русским источникам XVII и XVIII вв. и, несмотря на немалые недостатки, отличаются объективностью и достоверностью (1).
    Польские исследователи внесли вклад в изучение культуры не только якутов, но и тунгусов (эвенов и эвенков) Якутии. Историография, посвященная изучению культуры тунгусов, достаточно обширна. Однако значимость вклада в историографию тунгусов польскими исследователями как самостоятельная научная проблема не изучалась. В рассматриваемом аспекте эта тема впервые представлена в предлагаемой статье...
    Адам Шиманский (1852-1916) в основном занимался этнографией якутов. Данных о тунгусах у него не обнаружено. Однако у него есть работа, которая называется «О происхождении и значении названия „тунгус”». Статья эта появилась в № 14 (т. 17) журнала «Этнографическое обозрение» за 1905 г., а ровно через год там же была напечатана статья Э. Пекарского, в которой Шиманский прочитал о себе, что, «к сожалению, он не только не выяснил хотя бы до определенного уровня настоящего значения слова «тунгус», но ещё и внес в вопрос большую путаницу, основывая свои выводы на данных языка, который знает только поверхностно» (20).
    Эдуард Пекарский (1858-1934), участвовавший в  Нелькано-Аянской экспедиции, организованной якутской областной администрацией, исследовал приаянских тунгусов. Его работа «Очерки быта приаянских тунгусов» хотя и малоизвестна, но является уникальной в изучении тунгусов. Он пишет: «На мою долю выпало исследование, по заранее составленной программе, экономического положения тунгусов, бродящих между Нельканом и Аяном. Почти по всем пунктам этой программы мною был собран достаточно обширный материал, если принять во внимание тот незначительный промежуток времени, которым я располагал для выполнения возложенных на меня работ, именно: с 21 июля по 12 сентября» (21). «За все время моей поездки мною опрошено около 60-ти семейств тунгусов трех родов: макагырского, эжанского и эджигянского» (22). Пекарский также отмечает, что беседы велись на якутском языке, которым тунгусы, за исключением немногих только тунгусок, владеют в совершенстве (23). Далее он пишет: «...собраны любопытные данные о материальной стороне быта названных тунгусов, о которой до сих пор в литературе не имелось никаких сведений. Эта сторона тунгусской жизни могла бы быть иллюстрирована собранными мною для этнографического Отдела Русского Музея императора Александра III коллекциями (до 400 номеров) предметов, описанных на месте и дающих наглядное представление о промыслах и занятиях тамошнего тунгусского населения. Таким образом, мне удалось собрать материал для характеристики приаянских тунгусов как в экономическом (главная моя задача), так и в этнографическом отношениях» (24). Эта работа Пекарского является очень трудоемкой. Здесь он описал историю приаянского края, промыслы приаянских тунгусов (возка чая, оленеводство, рыболовство, охота, собаководство, домашнее хозяйство, наемный труд, материальный быт, кочевки тунгусов, состав населения, семейный быт, их верования и нравы, самоуправление) и т.д.
    Э. К. Пекарский отмечает, что до 1844 г. все тунгусы приаянского района, а с 1844 г. до начала 1880 гг. большинство из них, вели чисто бродячую жизнь со всеми промыслами, которые были возможны в данной местности. Самым главным по значению промыслом являлось оленеводство (25). «Официально тунгусы числятся православными, в действительности же их едва ли можно назвать христианами. С самого начала обращение в православную веру было принудительным» (26).
    При столь первобытной жизни, вне сферы досягаемости со стороны духовенства, отданные целиком под власть суровой природы, тунгусы и не могли стать в действительности христианами.
    Гораздо глубже на тунгусов влияло шаманство. Плохой год для охоты или рыболовства, таинственные болезни оленей, уносящие целые стада, суровая, дикая, могучая природа, полная зависимость от нее первобытного племени породили веру в многочисленных, больших и малых, добрых и злых духов: леса, воды, охоты и других, управляющих окружающей жизнью. Неразвитый, беспомощный тунгус мог только умолять те таинственные существа, которые то обильно одаривали его, то лишали самого необходимого. Но мольбы часто не помогали; принося жертвы, тунгус не знал, получит ли он просимое; поэтому и зародилась вера в судьбу, предопределение — ананикакит (27).
    Вера в покровителей промыслов и врагов их, стремление отблагодарить и смягчить их, а также опасение навлечь чем-либо их гнев создали массу обрядов, сопровождающих промысловую и хозяйственную жизнь тунгусов. Описания некоторых обрядов были приведены в исследовании Пекарского (28). Он отмечает, что религиозные воззрения тунгусов представляют странную смесь шаманства и христианства. Он утверждает, что христианство на тунгусов не влияет глубоко, но и шаманство теряет свое воздействие. Пекарский объясняет это глубоким изменением жизни тунгусов. «Занимаясь раньше исключительно звероловством, рыболовством, оленеводством, тунгусы испытывали на себе непонятные колебания в количестве добычи. От этих, колебаний зависело их благополучие в течение целого года, а иногда и больше. Объясняя удачу и недостатки промыслов влиянием «духов», тунгусы непрерывно должны были чувствовать полную зависимость от них. Теперь — не то. На смену старинным промыслам выступил на первый план новый промысел — перевозка чая» (29), «...с углублением и расширением новой стороны жизни, влияние шаманства должно все более и более ослабевать», — отмечает Пекарский.
    Э. К. Пекарский замечает, что у тунгусов исчезает обычай дарения «ньымат». Он видит в этом отражение ослабления старых промыслов. Автор поясняет: «По отношению к припасам и товарам, получаемым почти всецело от перевозочного промысла, ньымат не применяется! Вероятно, объяснение этому нужно видеть в том, что продукты прежних промыслов считались, как дары неба, общественной собственностью; кроме того, и неустойчивость промыслов делала необходимой поддержку другого на случай несчастья с дарящим» (30).
    Из материалов Э. К. Пекарского можно почерпнуть много ценных сведений о тунгусах. Например, изменения их религиозных верований. Мы видим, что в трансформации религиозных обычаев и обрядов большую роль играет изменение их старинных промыслов...
                                                                Примечания
    1. Кучинский А. Описание Сибири XVIII в. (Материалы Л. Сенницкого о сибирских аборигенах и их культуре) // Советская этнография. — 1972. — № 1. — С. 31.
    20. Армон В. Польские исследователи культуры якутов. — М.: МАМК Наука-Интерпериодика, 2001. — С. 78.
    21. Пекарский Э. К., Цветков В. П. Очерки быта приаянских тунгусов: сборник Музея по антропологии и этнографии при Императорской Академии наук. Напечатано по распоряжению Императорской Академии наук. — СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1913. — С. 1.
    22. Пекарский Э. К. Поездка к приаянским тунгусам (отчет Э. К. Пекарского о поездке к приаянским тунгусам в качестве члена нелькано-аянской экспедиции летом 1903 г.). — Казань: Типо-литография Императорского университета, 1904. — С.17.
    23. Там же. — С. 5—6.
    24. Пекарский Э. К., Цветков В. П. Указ. соч. — С. 1.
    25. Там же. — С. 7.
    26. Там же. — С. 111.
    27. Там же. — С. 111-113.
    28. Там же. — С. 113.
    29. Там же. — С. 115.
    30. Там же. — С. 115-116.
    [С. 80, 84-86, 89-90.]

    Винокурова Л. И.,
    Институт гуманитарных исследований
    и проблем малочисленных народов Севера СО РАН,
    г. Якутск
                                     Польские ссыльные в памяти наших современников
    Памятные даты привлекают усиленное внимание к событиям и личностям прошлого, позволяя восстанавливать давно прошедшие дни. В рамках юбилейных мероприятий отдают дань замечательным людям, внесшим вклад в историю и культуру страны или региона. Не стало исключением и празднование в Якутии юбилеев Э. К. Пекарского и В. Л Серошевского: оно вызвало волну общественного и исследовательского интереса к данным персонажам, к их эпохе, сподвижникам и современникам. Вообще тема политической ссылки в Якутии относится к одной из хорошо разработанных, так как длительное время была одной из официально признанных, приоритетных в советской исторической науке. Существует значительный круг исторических трудов на материалах якутской ссылки (1).
    Польские ссыльные издавна составляли отдельную категорию сосланных в Сибирь. Принято считать, что история принудительной ссылки поляков исходит из наличия военнопленных со времен Речи Посполитой, затем военнопленных из побежденной армии Наполеона. Но массовая высылка в Восточную Сибирь связана с историей польских восстаний XIX столетия. Тысячи поляков — участников повстанческого движения — были сосланы как государственные политические преступники в 1830-е и 1860-е гг. До места каторжных работ они доставлялись пешим путем специальными этапами. После каторги (или вместо нее) поляков ожидало поселение под надзор полиции. Так Сибирь напрямую встретилась с представителями польского народа, поэтому ХIХ век можно считать веком ее частичной «полонизации».
    Часть польских ссыльных была препровождена в Самую отдаленную, труднодоступную часть империи — Якутию. В массовом порядке поляки стали прибывать в «тюрьму без решеток» после восстания 1863 г. Сюда ссылали по особому приговору суда наиболее активных, решительно настроенных повстанцев, а также после отбытия каторги в других частях Сибири. Непривычный суровый климат, громадная территория с азиатским населением, которое не владело европейскими и даже русским языками, самоуправство неподконтрольной местной администрации — все было против сосланных. И потому так дороги примеры человеческого мужества и труда оставивших свой след представителей польской ссылки.
    Что же осталось в памяти о невольных жителях северного края у наших современников, живущих в Якутии XXI века? Возникший вопрос содержит в себе весьма сложный контекст. Историческая и культурная память, массовое сознание — сферы деликатные и малоосвоенные на отечественных материалах, относительно Польши в отечественной историографии также всегда были табуированные вопросы. В этом свете публичное выражение признательности польским исследователям, внесшим большой вклад в изучение истории и культуры Якутии — признак подлинной цивилизованности.
    В 2007-2008 гг. по выборке исследовательских проектов РГНФ (2) было проведено анкетирование, в отдельных блоках которого содержались вопросы по историческому прошлому Якутии. В столичном городе Якутске и пяти улусах Республики Саха (Якутия) — Мегино-Кангаласском, Усть-Алданском, Чурапчинском, Амгинском и Таттинском — было опрошено всего 370 человек — 200 женщин и 170 мужчин. По кругу вопросов и ответов о прошлом республики мы распределили респондентов на три условные группы: молодые люди до 30 лет, лица в возрасте от 31 года до 50 лет и группа лиц старше 50 лет. Национальность и время проживания в республике в опросах не ограничивались, что в полиэтничном Якутске сразу дало неоднозначную, пеструю картину представленных ответов.
    Максимальную информированность о польских ссыльных — общие представления о времени их ссылки и по персоналиям — обнаружили жители всех возрастных групп в Таттинском и Амгинском улусах (3). Они опередили даже столичных жителей, обычно больше начитанных по вопросам культуры и истории. Это и неудивительно, так как именно в этих улусах достаточно освещается история политических ссыльных, в том числе поляков. Из ответов видно, что у респондентов есть информационное поле, подпитывающее исторические знания. Это не только специальные издания, но и местные СМИ, публичные мероприятия, например, регулярные краеведческие конференции для общественности, приуроченные к разным памятным датам.
    В целом, по всему массиву опрошенных 85% знают, что в Якутии пребывали в ссылке участники польского освободительного движения XIX века (с учетом тех, кто «читал об этом», «что-то видел и (или) слышал». В связи с тем, что охваченные опросом улусы в прошлом все были территорией политссылки, даже в XXI веке значительная часть населения помнит, что польские ссыльные внесли большой вклад в изучение материальной и духовной культуры якутов. Из трудов по культуре и истории Якутии, оставленных польскими ссыльными, большинство вспоминает «Словарь якутского языка» и книгу «Якуты», Правда, авторство часто путают. Так, конкретные польские имена и отдельные их труды назвало 54,6% респондентов; самый низкий показатель в Якутске, где имена ссыльных поляков и названия их работ смогли вспомнить около 40% опрошенных.
    Лучше всего информированы о польских ссыльных лица старше 50 лет. Здесь самые высокие показатели знаний, при этом они близки и по городу, и по улусам. Видимо, это объясняется тем, что у них всех базовое образование советских времен. Тогда в школьной учебной и воспитательной программе обязательно освещалась тема царской ссылки и каторги как орудия репрессий. История освободительного движения в имперской России и его герои были компонентом образовательного стандарта. Поэтому в старшей возрастной группе 91% респондентов знает, что Якутия была местом политической ссылки; 65% указали, что в Якутский край ссылали и поляков. Около 55% ответивших смогли вспомнить конкретный вклад польских ссыльных в дело изучения и сохранения культуры якутов.
    Как видно, в восприятии многих наших современников тема политической ссылки лишена «идеологической неприкасаемости». В комментариях к своим ответам респонденты были не только комплиментарны к политссыльным; высказывались и критические замечания. Так, ряд опрошенных лиц считает, что в литературе излишне преувеличивают заслуги политссыльных в научном изучении края или в фиксации культурного наследия: «они занимались этим от безысходности, а не из любви к культуре», «словари и научные труды — это плод коллективного труда ссыльных и местного населения» и т.п.
    Отдельные лица подчеркнули, что вклад местных энтузиастов, помощников политссыльных в известные сегодня научные или художественные произведения никогда не освещается. В свете колониального дискурса, когда в отдаленную провинцию ссылали представителей иных культур и конфессий, мельком затрагивался и тендерный ракурс взаимоотношений ссыльных и местного населения: в частности, известная по всему миру ситуация, когда ссыльный в колонии заводит себе «живой словарь» женского пола.
    Несмотря на отдельные хорошие показатели в улусах, меньше всех историю политической ссылки знают молодые люди в возрасте до 30 лет. В целом молодежь, особенно городская, вообще мало знает о политссыльных, о польских ссыльных в частности. Так, конкретные имена польских ссыльных и их работы по языку и культуре якутов назвали в основном молодые люди из улусов. В столичном городе молодые люди в возрасте до 29 лет (школьники эпохи развала страны — Л. В.) как польских ссыльных в прошлой истории Якутии назвали, кроме Серошевского и Пекарского, еще Дзержинского (поляка по крови), Петровского, Ярославского и даже Белинского. Такой список составляется, видимо, по аналогии звучания фамилий.
    Им вторят отдельные представители группы людей старше 50 лет, стаж проживания которых в республике (в Якутске) менее 7 лет: среди польских ссыльных они назвали еще и ... Ойунского с Кулаковским. В комментариях к этому они добавили, что поляки внесли таким образом огромный вклад в культуру и государственное строительство национальной республики. Показательно, что в ответах к вопросам фамилии так и указаны без имен или инициалов. Уроженцы Якутии старшего возраста имеют более предметные представления о польских ссыльных. Например, коренные жители Якутска старше 50 лет чаще всего на вопрос «Кого вы можете назвать из польских политссыльных в Якутии?» называют Э. Пекарского, В. Серошевского, Н. Виташевского, нередко с упоминанием их работ.
    В целом, подавляющая часть респондентов хранит уважительную память о польских ссыльных в Якутии. Они признают ценность их исследований и художественных произведений для истории и культуры якутского народа. Отмечают человеческую стойкость и целеустремленность людей, заброшенных волею рока в далекую глушь, но сумевших превратить ссылку в процесс познания неизвестной ранее чужой культуры. Анализ результатов предпринятых локальных опросов подводит к выводам о том, что региональный компонент в преподавании истории позволяет глубже узнавать историю своей не только великой, но и малой родины. Также бесспорна необходимость дальнейшей поддержки республиканской краеведческой традиции, нацеленной на патриотическое, гуманитарное воспитание всех слоев населения.
                                                                      Примечания
    1. Освободительное движение в России и якутская политическая ссылка (XIX - начало XX в.). — Ч. 1-2. — Якутск, 1990; Троев П. С. Влияние ссыльных народников на культурную жизнь Якутии (60 - 90-е гг. XIX в.). — Якутск, 1998; Ссыльные поляки в Якутии: итоги, задачи, исследование пребывания: сб. науч. тр. — Якутск, 1999 и др.
    2. Проекты РГНФ 08-03-79301а/Т и № 08-01-00276а.
    3. Здесь и далее: полевые материалы автора за 2007-2008 гг.
    [С. 137-141.]

        ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ НАУЧНОГО НАСЛЕДИЯ Э.К. ПЕКАРСКОГО
            В КОНТЕКСТЕ СОВРЕМЕННЫХ ТЕНДЕНЦИЙ РАЗВИТИЯ ЯЗЫКОЗНАНИЯ

    Слепцов Л. А.,
    Институт гуманитарных исследований
    и проблем малочисленных народов Севера СО РАН,
    г. Якутск
                          Эдуард Карлович Пекарский — выдающийся ученый–якутовед
    Эдуард Карлович Пекарский, Хаарылабыс (Карлович), как дореволюционные неграмотные якуты любовно и уважительно звали его, вошел в историю отечественной и мировой тюркологии прежде всего как создатель фундаментального «Словаря якутского языка». Этот воистину настоящий научный подвиг является итогом пятидесятилетнего беспрестанного, кропотливого труда.
    «Словарь якутского языка» Э. К. Пекарского представляет собой уникальное явление в мировой тюркологии и до сих пор не имеет себе равных как по полноте и разнообразию языкового материала, так и по высочайшему уровню его лексикографической обработки, точности и полноте раскрытия значения слов, всей лексико-семантической, морфологической системы языка, широте сравнительного материала, этнографических, фольклорных данных. Этот фундаментальный труд пользуется непререкаемым мировым авторитетом и по справедливости считается подлинной энциклопедией жизни якутского народа XIX — начала XX в.
    Все известные востоковеды и тюркологи, так или иначе способствовавшие созданию этого уникального явления тюркской лексикографии, оставили восторженные отзывы о нем, и эти данные можно найти в содержательной работе Е. И. Оконешникова (1).
    Мы же позволим себе напомнить только два суждения выдающихся ученых — тюрколога и якутоведа. За свои феноменальные достижения в области тюркологии названный «богатырем тюркологии», автор многотомного (в 24 книгах!) «Сравнительного словаря тюркских наречий», написавший оригинальный труд об отношении якутского языка к тюркским языкам (1908), неизменно просматривавший корректурные листы «Словаря» Э. К. Пекарского и внесший в него огромный сравнительный материал, академик В. В. Радлов подчеркивал, что такой полный словарь мог составить только человек, который всесторонне и глубоко изучил язык, фольклор, этнографию якутского народа и его духовную жизнь. «Я не знаю ни одного языка, не имеющего письменности, — писал В. В. Радлов, — который может сравниться по полноте своей и тщательности обработки с этим истинным thesaurus linguae Yakutorum, да и для многих литературных языков подобный словарь, к сожалению, остается еще надолго pium desiderium (благим пожеланием)». Наше поколение якутоведов полностью присоединяется к следующим словам крупнейшего тюрколога-якутоведа профессора Л. Н. Харитонова: «Лексикография как особая область языкознания непрерывно развивается. Изменяются принципы учета и методы обработки лексического материала, улучшается техника составления словарей. Однако это обстоятельство ни в какой мере не может уменьшить научного значения словаря Э. К. Пекарского как замечательного исторического памятника языка и культуры якутского народа» (2). Такова общая оценка «Словаря» тюркологами и всеми якутоведами. В наше время авторы фундаментальной многотомной сравнительно-исторической грамматики тюркских языков обнаружили еще одну грань этого великого труда и на этом основании признали Э. К. Пекарского «одним из проницательных отечественных тюркологов-лексикографов, предвосхитившим современные сравнительно-исторические и этимологические исследования» (3). Историческая грамматика якутского языка, особенно морфология, до сих пор не подвергалась специальному исследованию. В разработке этой проблемы «Словарь якутского языка» Э. К. Пекарского будет иметь основополагающее значение.
    Огромный трехтомный труд Э. К. Пекарского, переизданный к его 100-летию, ныне стал библиографической редкостью. И вот, в связи со 150-летием Э. К. Пекарского, вышло 3-е, юбилейное переиздание «Словаря», подготовленное Институтом лингвистических исследований РАН благодаря спонсорской помощи генерального директора ОАО АК «Якутскэнерго» К. К. Ильковского (4). Издание вышло не только в прекрасном оформлении, оно и значительно обогатилось: начинается с кратких, но содержательных, с новыми подходами к функциональной стороне языка, предисловий первого президента республики М. Е. Николаева и директора Института лингвистических исследований РАН академика РАН Н. Н. Казанского. В «Словаре» впервые полностью опубликованы воспоминания самого Э. К. Пекарского, подготовленные к печати с прекрасными примечаниями и персоналиями А. Н. Анфертьевой.
    Мы, авторы создаваемого ныне пятнадцатитомного «Большого толкового словаря якутского языка», с живым интересом и одобрением восприняли во многом оригинальный и неординарный очерк А. М. Певнова, А. Ю. Урманчиевой «О словаре и о языке». Концепцию «Словаря» Э. К. Пекарского авторы удачно и точно определили как синтетизм, синтетический подход к языку. Основная идея работы по оценке «Словаря» выражена в следующих заключительных словах авторов:
    «Принципы Э. К. Пекарского, начавшего работу над «Словарем якутского языка» более чем сто лет назад, оказываются созвучны двум важнейшим современным тенденциям развития лингвистической науки: 1) опоре на оригинальные тексты; 2) необходимости соединения лингвистики с другими дисциплинами, изучающими культуру и общество, прежде всего с этнографией и историей» (с. LVI).
    Э. К. Пекарского по праву можно назвать крупнейшим фольклористом, заложившим прочный фундамент якутской фольклористики. Кроме того, серия «Образцы народной литературы якутов», в значительной мере собранная и вышедшая под руководством и редакцией Э.К. Пекарского, относится к самым значительным явлениям якутской дореволюционной письменной культуры. Эти три тома в восьми выпусках содержат около тысячи страниц якутского текста. В «Образцах» представлены почти все жанры якутского фольклора, среди которых, естественно, основное место заняли олонхо, записанные со слов выдающихся олонхосутов, составляющих гордость народа: Т. В. Захарова-Чээбия, И. Г. Теплоухова-Тимофеева, М. Н. Андросовой-Ионовой, Н. Абрамова-Кынат и др. Недаром такие знаменитые олонхо, как «Нюргун Боотур», «Кулун Куллустуур», в наше время переизданы (второе — дважды) и переведены на русский и другие языки.
    Э. К. Пекарский со свойственной ему скрупулезностью выполнил огромную и кропотливую текстологическую и редакторскую работу по подготовке фольклорных текстов к печати: исправил бессчетное количество фактических ошибок тогдашних полуграмотных собирателей, уточнил, скрупулезно выискивая подлинные формы и смысл многочисленных «неизвестных и сомнительных слов, необычных оборотов и своеобразных форм». Великолепно зная язык фольклора, Э. К. Пекарский иногда даже вторгался в текст подлинника, предлагая свои варианты, как правило, в смысловом отношении более точные, в стилистическом — более уместные. При большом количестве слов, форм даны параллели или исправления — в тексте или выносках с непременным сохранением формы оригинала. В одном только олонхо «Строптивый Кулун Куллустуур» Э. К. Пекарский сделал свыше 900 различных исправлений, замечаний, вариантов. В тех условиях это был наиболее приемлемый, оптимальный вариант записи и публикации образцов фольклора. Так на обширном материале поставлена и решена важнейшая проблема фольклорной текстологии.
    В «Образцах народной литературы якутов», по нашему мнению, практически верно решается очень сложный, принципиальной важности вопрос о границах произведений художественной литературы и фольклора. Дело в том, что Э. К. Пекарский включил в свои «Образцы» сочинение М. Н. Андросовой-Ионовой «Күл-күл бөрө оҕонньор, Силирикээн эмээхсин икки», хотя он определенно знал, что это ее собственное сочинение. И раньше, и в настоящее, время его многие причисляют к первым образцам якутской художественной литературы. По нашему мнению, оно относится к особому жанру фольклора — туөргэ олонхо («олонхо-иносказание»), широко распространенному по всей Якутии. В олонхо форма и содержание представляют собой абсолютную слитность, неразрывное единство. Поэтому, взяв целиком художественную форму олонхо (в том числе, разумеется, язык, что, собственно, и сделала М. Н. Андросова, сама выдающийся олонхосут), можно создать или имитировать только олонхо и ничто другое. По этой причине включение олонхо М. Н. Андросовой в «Образцы народной литературы якутов» представляется правомерным.
    Э. К. Пекарский является и общепризнанным этнографом, давшим в этой области ряд ценных и интересных работ. Так, в первой из них, написанной с Г. Осмоловским, «Якутский род до и после прихода русских» впервые показана возможность использования хорошо подобранных фольклорных, этнографических и языковых материалов в качестве первоисточников для описания общественной жизни бесписьменного народа. Э. К. Пекарский совместно с И. И. Майновым разработал «Программу для исследования домашнего и семейного быта якутов», состоящую из десяти разделов. Программа была широко использована и опубликована в 1897 г. Она не потеряла своего методологического значения и по сей день.
    В 1903 г. Э. К. Пекарский изучал жизнь и быт приаянских тунгусов, собрал большое количество коллекций. Результаты исследования были изданы отдельной книгой. Впервые детально описано назначение отдельных частей и деталей шаманского костюма, бубна и колотушки. В статье «Среди якутов» представлена весьма ценная сводка материалов о космогонических, антропологических и зоологических понятиях якутов. Все этнографические работы Э. К. Пекарского несут в себе всю прелесть первозданной новизны фактического материала.
    Вклад Э. К. Пекарского в якутскую филологию трудно переоценить. А если принять во внимание и то, что он является крупным этнографом и одним из первых теоретиков якутского языка и фольклора, то следует признать, что Эдуард Карлович занимает особое место в якутоведении и тюркологии в целом.
                                                                        Примечания
    1. Оконешников Е. И. Якутский феномен Э. К. Пекарского. — Якутск, 2008. — С. 28-29.
    2. Харитонов Л. Н. О словаре якутского языка Э.К. Пекарского // Э. К. Пекарский: к столетию со дня рождения. — Якутск: Кн. изд-во, 1958. — С. 18.
    3. Сравнительно-историческая грамматика тюркских языков: морфология. — М.: Наука, 1988. — С. 203.
    4. Пекарский Э. К. Словарь якутского языка в трех томах. Том 1. Выпуски 1-4. А — күдүөлэт. 3-е изд-е, исправленное и дополненное; Том 2. Выпуски 5-9. Күдүөрүй — сыччыыр; Т 3. Выпуски 10-13. Та — ычыҥы. — СПб.: Наука, 2008.
    [С. 153-157.]

    Оконешников Е И.,
    Институт гуманитарных исследований
    и проблем малочисленных народов Севера СО РАН,
    г. Якутск
                                      Научный подвиг Эдуарда Карловича Пекарского
                                                    (к 150-летию со дня рождения)
    Революционер-народник 1870-х гг. Эдуард Карлович Пекарский — человек необыкновенной, легендарной судьбы. Еще будучи студентом Черниговской гимназии, состоял в тайном кружке и распространял среди гимназистов сочинения Д. Писарева, Н. Чернышевского, народническую газету «Вперед», журналы «Современник» и «Русское слово». За активное участие в студенческих волнениях Харьковского ветеринарного института его исключили из института без права поступления в высшие учебные заведения. Под новым именем он некоторое время работал сельским писарем в Тамбовском уезде и одновременно вел революционную пропаганду среди крестьян уезда. Узнав о предстоящем аресте, под вымышленной фамилией Полунин уезжает в Москву. 24 декабря 1879 г. по доносу Пекарский был арестован и около года просидел в одиночной камере Бутырской тюрьмы. В январе 1881 г. Московский военно-окружной суд приговорил его «на поселение в отдаленные места Сибири с лишением всех прав и состояния».
    В декабре 1881 г. в далекий Игидейский наслег Ботурусского улуса в сопровождении казаков был привезен «государственный преступник» Э. К. Пекарский. Он в общей сложности в Якутской области прожил 24 года, из них 18 лет — безвыездно в местности Дьиэрэҥнээх. Молодой Пекарский сравнительно быстро приспособился к непривычным для него условиям ссылки. За короткое время успел познакомиться и подружиться со многими местными жителями. В этом решающую роль сыграла его преданность идеалам русских революционеров-народников того времени, боровшихся за интересы всего трудового народа необъятной России. К нему стали обращаться обиженные и униженные с просьбами помочь в оформлении жалоб и прошений в административные и судебные органы. Так как Пекарский брался лишь за такие дела, которые казались ему вполне справедливыми и имевшими шансы на успех, то почти все они выигрывались. Популярность его как делового человека распространялась за пределами наслега, улуса. Местные стали относиться к нему с доверием и со временем стали считать его полноправным гражданином наслега. Так, Э. К. Пекарский пользовался наделом земли, был обложен податями по первому классу, наравне с другими местными отбывал гоньбу, кормил русских поселенцев и якутских кумалаанов. Женился на якутке Анне Шестаковой. 4 июня 1894 г. у них родилась дочь Сусанна, через год, 14 ноября 1895 г. — сын Николай.
    Первоначальные занятия якутским языком преследовали сугубо практические цели: обстановка вынуждала к общению с местными, не знавшими русского языка. Через полгода он мог свободно объясняться на якутском языке. Пекарский завел себе две тетради: в одну стал выписывать якутские слова и их значение, в другую — русские слова с переводом на якутский язык. Он использовал почти все, что было опубликовано на якутском языке. Это были в основном миссионерские переводы богослужебных книг с русского на якутский язык. При беседе или частном разговоре не забывал заносить слова на лоскутки бумаги. Количество переписанных печатных источников к 1895 г. стало уже более 70. По совету В. М. Ионова приступил к изучению языка устного народного творчества. В предисловии к «Словарю» он писал: «Признаюсь, что ближайшее знакомство со сказочным и песенным языком заставило меня пожалеть о том времени, которое я употребил на штудирование святых книг, переводчики которых старались передавать церковно-славянский текст слишком буквально, насилуя якутский язык невозможным образом».
    Э. К. Пекарский с помощью друзей-единомышленников смог собрать вокруг себя знатоков родного языка, народных мудрецов и талантливых олонхосутов. Организацию сбора образцов фольклора он взял на себя. В Ботурусском улусе в то время проживало много известных олонхосутов, сказочников и певцов-тойуксутов. Его заслуги в области сбора и издания произведений устного народного творчества саха, прежде всего монументального жанра олонхо, неоценимы. Он является составителем и редактором академического издания серии «Образцы народной литературы якутов» в трех томах, восьми выпусках (1907-1918). Благодаря выработанной на протяжении многих лет методике текстологической работы ему удалось добиться точности и научной достоверности в передаче оригинала текстов. В одном только олонхо «Куруубай хааннаах Кулун Куллустуур» сделал, по подсчетам эпосоведа И. В. Пухова, свыше 900 различных исправлений, как правило, более точных в смысловом, более звучных в стилистическом отношениях. «Образцы», однозначно получившие высокую оценку отечественных фольклористов, несомненно сыграли свою положительную роль в провозглашении ЮНЕСКО в 2005 г. якутского олонхо шедевром устного нематериального культурного наследия человечества.
    Наряду с фольклором, Э. К. Пекарский плодотворно занимался изучением этнографии якутов. Круг его интересов был обширным: общественный строй якутов, домашний и семейный быт, юридическое и обычное право, земельные отношения, обряды, традиции и т.д. В своих статьях он поднимает весьма серьезные, жизненно важные проблемы. Например, в статье «Земельный вопрос у якутов» (1908) он подверг резкой критике неравномерное распределение земли по классам. В связи с этим Э. К. Пекарский предлагает: 1) уравнение в личных, имущественных и земельных правах; 2) точное определение границ между наслегами и улусами; 3) уравнительное распределение земли и обязательное уничтожение классной системы землепользования. В 1899 г. по его инициативе в Игидейском наслеге Ботурусского улуса был произведен передел среди бедняков внесписочной земли, которой раньше пользовались родовитые, в результате которого безземельные получили земельные участки.
    Богатый фактический материал, содержащийся в этнографических статьях и публикациях Э. К. Пекарского, может быть рассмотрен, по словам И. С. Гурвича, «как своеобразный добротный этнографический источник», к которому неизменно обращаются современные исследователи материальной и духовной культуры якутов (1).
    Вся его плодотворная работа по сохранению и исследованию этнографических, фольклорных и языковых материалов была подчинена главной цели его жизни — созданию «Словаря» в 13 выпусках (1899-1930). 1881 год — год приезда Э. К. Пекарского в Игидейский наслег — традиционно считается началом работы над «Словарем», в «Предисловии» к первому выпуску об этом писал сам автор.
    Большое значение для успешных занятий языком имело знакомство Пекарского с местным знатоком якутского языка протоиереем Д. Д. Поповым, впоследствии ставшим одним из соавторов «Словаря». Он, как крупный исследователь языка и этнографии, оказывал, по словам Пекарского, «совершенно бескорыстную помощь» в течение тринадцати лет. Он ответил в письменном виде на 1000 с лишним вопросов Пекарского. Д. Д. Попов для Пекарского завел специальный «Словарчик», куда заносил редкое слово, «поражавшее его слух». Известный ученый-этнограф В. М. Ионов отдал в распоряжение Пекарского свой этнографический, фольклорный и языковый материал, собранный им на протяжении десятков лет, и до конца своей жизни принимал самое деятельное участие в составлении «Словаря» в качестве соавтора и редактора (2).
    Спустя три-четыре года после начала работы над «Словарем» в руки Пекарского попал «Якутско-немецкий словарь» академика О. Н. Бетлингка. При сверке он обнаружил, что многие слова, в том числе и общеупотребительные, не зафиксированы в словаре О. Н. Бетлингка, показаны не все значения заглавных слов. В официальной российской печати тех времен проскальзывало предвзятое мнение, что якутский язык очень беден. Собственный опыт Пекарского, поддержанный Д. Д. Поповым и В. М. Ионовым, убеждал в обратном. Они, как знатоки языка и культуры якутского народа, смогли убедить Пекарского в том, что накопленный им материал может иметь не только практическое, но и большое научное значение.
    Участие Э. К. Пекарского в работе Якутской Сибиряковской экспедиции 1894-1896 гг. положило начало систематическому пополнению «Словаря» материалами устного народного творчества. Руководитель экспедиции революционер-народоволец, известный этнограф и археолог Д. А. Клеменц считал «Словарь» Пекарского «тем конем, на котором можно будет выехать в случае, если экспедиция не даст ожидаемых от нее результатов». По его распоряжению фольклорные, этнографические и языковые материалы поступали к Пекарскому от всех членов экспедиции.
    Положив в основу своей работы принципы и методы «Якутско-немецкого словаря» академика О. Н. Бетлингка, Пекарский продолжал выписывать слова и выражения преимущественно из жанров устного народного творчества. Благодаря О. Н. Бетлингку он сумел усвоить алфавитный принцип расположения слов, о картотечной системе словарной работы узнал намного позже, прочитав о ней в предисловии к «Толковому словарю живого русского языка» В. И. Даля. О начале работы над «Словарем» он вспоминал: «Часто не хватало письменных принадлежностей, приходилось пользоваться каждой осьмушкой бумаги, у которой одна сторона была чистая. Не хватало свеч и приходилось читать, а иногда и писать при свете якутского камина с риском испортить себе глаза» (3).
    Несмотря на трудности, к концу 1889 г. Пекарский закончил первичную обработку наличного материала. Изданию первого выпуска «Словаря» способствовала организация Якутской Сибиряковской экспедиции ВСОРГО. Ее участники единодушно заявили, что «Словарь» — самая капитальная работа по Якутской области и его необходимо издать в первую очередь. Хлопоты об издании первого выпуска тянулись целых десять лет, и он вышел в свет в 1899 г. в Якутске. Дальнейшее издание «Словаря» прекратилось из-за отсутствия средств. Заручившись поддержкой ВСОРГО, инициативу переговоров с Российской академией наук взял на себя Д. А. Клеменц. Академия наук в лице Русского комитета по изучению Средней и Восточной Азии, возглавляемого академиком В. В. Радловым, приняла издание «Словаря» на себя. «Словарь», составленный вдалеке от научных центров, благодаря обширности собранного в нем материала и скрупулезности лексикографического исполнения вызвал искреннюю заинтересованность в его издании крупнейших специалистов-востоковедов. В связи с необходимостью издания «Словаря» в полном объеме академик В. В. Радлов смог добиться досрочного вызволения Э. К. Пекарского из якутской ссылки.
    Переиздание первого якутского выпуска «Словаря» было осуществлено под руководством академика К. Г. Залемана. Были изменены шрифт, формат, бумага, переплет и, по предложению и под руководством академика В. В. Радлова, дополнительно стал вноситься сопоставительно-сравнительный материал. По ходатайству академика К. Г. Залемана, первый академический выпуск «Словаря» был удостоен почетной Золотой медали и премии Д. А. Толстого по гуманитарным наукам, которые были торжественно вручены автору 29 декабря 1907 г. Разностороннюю и продолжительную помощь в подготовке к изданию «Словаря» оказывали академик В. В. Радлов, В. В. Бартольд, Б. Я. Владимирцов, А. Н. Самойлович, С. Ф. Ольденбург, В. Л. Котвич, члены-корреспонденты, профессора С. Е. Малов, Н. Н. Поппе, К. К. Юдахин и профессор Казанского университета Н. Ф. Катанов.
    Академик В. В. Радлов в 1911 г. выступил в печати с обстоятельным положительным отзывом о научных трудах Э. К. Пекарского. И в 1912 г. Э. К. Пекарский за «Словарь» и «Образцы» был награжден большой Золотой медалью Отделения этнографии — одной из самых почетных наград Императорского Русского географического общества.
    Работа Пекарского над «Словарем» находилась в поле зрения якутской общественности. Автор, как хороший организатор, привлек многих — и грамотных, и полуграмотных — к своей деятельности. Прежде всего назовем крупного знатока родного языка, талантливого сказителя-олонхосута М. Н. Андросову-Ионову. Она стала сотрудничать по «Словарю» с того дня, когда по ходатайству Пекарского была в 1894 г. включена в состав Якутской Сибиряковской экспедиции. Сотрудничество с ней продолжалось до 1930 г., вплоть до выхода в свет последнего, 13-го выпуска «Словаря».
    Специалисты-востоковеды в своих отзывах особо выделяли достоверность и подробность толкований значений слов. В, этой высокой оценке есть несомненная заслуга Марии Николаевны, имеющей природное чутье к языку. В. М. Ионову, одному из соавторов и редактор ров «Словаря», Пекарский разрешал вести корректуру, но при непременном условии совместной работы с Марией Николаевной. При окончательной корректуре Пекарский вносил исправления лишь после согласования с М. Н. Андросовой-Ионовой. В 1925 г. за активное участие в создании «Словаря» она была награждена малой Золотой медалью Русского географического общества.
    В качестве штатных работников с Э. К. Пекарским по «Словарю» сотрудничали основоположник якутской национальной письменности С. А. Новгородов (1921-1923), поэт-лингвист Г. В. Баишев-Алтан Сарын (1925-1928). Студент юридического факультета Санкт-Петербургского университета А. Н. Никифоров просмотрел весь наличный материал в рукописи, начиная с 3-го выпуска по 13-й (1909-1912). В течение продолжительного времени моральную и материальную помощь оказывали В. В. Никифоров-Күлүмнүүр, М. К. Аммосов и др.
    Э. К. Пекарский видел свою задачу в том, чтобы объективно и беспристрастно регистрировать столько слов, сколько он мог собрать, не выбрасывая ни одного слова и не пытаясь вынести личный приговор относительно их нормативного статуса. «Исходя из того простого положения, — объяснял автор в «Предисловии» к первому выпуску «Словаря», — что «в языке народа всего полнее отражается его душа», я думал, что чем больше будет собрано якутских слов, чем точнее будет объяснено каждое из них, тем более ценный материал я буду в состоянии дать другим исследователям для понимания «души» якутского народа».
    Под непосредственным руководством и помощью академика В. В. Радлова Пекарский приводил к 3017 словам этимологические сравнения со словами тюркских, монгольских и тунгусо-маньчжурских Языков. По определению известного алтаиста, академика В. Л. Котвича, «Словарь языка якутов разросся в труд, который может облегчить изучение алтаистики» (4).
    Другой особенностью «Словаря» является подача в нем топонимов и распространенных якутских прозвищ, представляющих интерес не, только в лингвистическом, но и в культурологическом плане. В них отражается особое мировосприятие якутов, связанное с традиционными и религиозными представлениями.
    Широко зафиксированы в «Словаре» фонетические, морфологические, лексические варианты слов, синонимы, омонимы, антонимы, которые могут представлять собой самостоятельную серию словарей.
    Ко многим общеупотребительным словам, обозначающим названия предметов фауны и флоры, параллельно подобраны их латинские названия. Латинские названия обычно приводятся только в специальных терминологических словарях.
    Заглавные слова сопровождаются подробной грамматической характеристикой, указывающей, кроме частей речи, основу и словообразующий аффикс. Теоретическая и практическая разработка грамматки якутских слов принадлежит большей частью автору.
    Э. К. Пекарский, будучи незаурядным этнографом и фольклористом, обращал особое внимание на подробное описание страноведческих реалий и явлений. В качестве иллюстративных примеров он сознательно широко давал наряду с языковым этнографический, мифологический, религиозный материал, чтобы полнее раскрыть внутренний мир якутского народа.
    По справедливому утверждению профессора М. К. Мусаева, «Пекарский не считал себя принадлежащим к какой-либо школе, не находился в сетях определенной доктрины. Он был внутренне убежден, что словари — достояние народа, их нельзя создавать в угоду какой-либо концепции» (5).
    Считать «Словарь» переводным на основании только двуязычности было бы недостаточно обоснованным. В переводном словаре дается не описание значения заглавного слова, а эквивалент или частичный эквивалент, пригодный для использования в переводном контексте.
    Для семантической характеристики многих слов Пекарский использовал метод толкования. В развернутом толковании делаются этнографические экскурсы, в некоторые из них вводятся и элементы энциклопедизма. По этим мотивам однозначно отнести «Словарь» к типу толковых словарей также невозможно.
    В дополнение к толкованию автор иногда приводит массу подробных описаний предмета и явления. Применение энциклопедического толкования слов исходило из его основных целей — наряду с определением значений слова дать как можно больше фактических данных по этнографии, фольклору и мифологии. Обилие примеров объясняется стремлением автора показать каждое слово в живой устной речи. При этом много внимания уделял реально-энциклопедической оснащенности толкуемых слов. Тем не менее «Словарь» Э. К. Пекарского не относится к типу энциклопедических словарей. Он, безусловно, относится к типу филологических словарей, объектом которого является слово, язык народа саха.
    Таким образом, невозможно однозначно определить тип «Словаря» как переводный, как толковый, как этимологический, как энциклопедический и как терминологический, хотя ему присущи лексикографические признаки всех этих типов словарей. «Словарь» Э. К. Пекарского остается в истории науки неповторимым, уникальным трудом, в котором автор сумел дать с необыкновенной полнотой богатый и достоверный материал для раскрытия души и сознания якутского народа через его родной язык. По принципам неограниченной регистрации слов для словника, методам максимально полной их семантической характеристики и по системе подачи обширного иллюстративного материала «Словарь» Пекарского, несомненно, относится к большому словарю, словарю-сокровищнице, словарю-копилке тезаурусного типа. Академики В. В. Радлов и К. Г. Залеман, принимавшие непосредственное участие в создании «Словаря», определяли тип словаря как «истинный тезаурус якутского языка». Только тип словаря-сокровищницы мог достаточно полно и точно отразить в синхронной среде бесписьменное состояние живого народного языка в том виде, в каком он бытовал в XIX и начале XX столетий на устах его носителей. Однако ни один словарь не может зафиксировать все слова живого языка. Академик Л. В. Щерба, основатель теории лексикографии, указывал, что тип идеального словаря-тезауруса существует в наше время «лишь теоретически, как идея».
    По представлению академиков В. В. Бартольда, С. Ф. Ольденбурга и И. Ю. Крачковского 15 января 1927 г. Э. К. Пекарский был избран членом-корреспондентом АН СССР. 6 марта 1927 г. состоялось заседание президиума Академии наук в честь окончания работы над «Словарем» и избрания Эдуарда Карловича в члены-корреспонденты АН СССР. Приведу отрывок из приветственной речи президента АН СССР академика А. П. Карпинского: «Избрав Вас своим членом-корреспондентом, Академия наук выразила свое отношение к такому крупному событию в жизни русской науки, как окончание монументального «Словаря якутского языка»... По мнению специалистов, «Словарь» Пекарского достоин занять место рядом с другими созданиями нашей Академии, которой именно в этой области принадлежит одно из почетных мест в кругу европейских академий» (6).
    Научные заслуги Э. К. Пекарского общепризнанны. Он был избран в 1931 г. почетным членом АН СССР, являлся членом свыше десяти отечественных и зарубежных научно-исследовательских учреждений и краеведческих обществ.
    К концу 1930 г. у Пекарского скопился большой лексикографический материал, который он не успевал своевременно включить в выходящие друг за другом выпуски «Словаря». Этот солидный словарный материал хранится в фондах Архива Санкт-Петербургского отделения Института востоковедения РАН (7).
    По ходатайству Э. К. Пекарского в 1929 г. Академия наук СССР взяла шефство над Игидейской школой, под его контролем в адрес школы регулярно высылались книги из книгохранилища АН, Центрального бюро краеведения и его личной библиотеки.
    Э. К. Пекарский вошел в историю отечественной и мировой тюркологии как создатель «Словаря якутского языка», содержащего в себе около 38 тысяч заглавных единиц. «Словарь» служит абсолютно надежным источником для любых филологических (для фонетических, морфологических, лексикологических, синтаксических, диалектологических, лексикографических, сравнительно-этимологических исследований), этнографических, фольклорных и исторических изысканий. Он дает вполне достоверный материал лингвисту, фольклористу, этнографу и историку, притом в таком концентрированном и систематизированном виде, в каком он не представлен ни в одном другом источнике.
    Научные достоинства «Словаря» во многом предопределились участием в его создании Российской Академии наук и ее выдающихся ученых-востоковедов. Посильное активное участие принимали и представители якутской интеллигенции. В известном смысле можно считать, что «Словарь» — это результат коллективного труда, яркий пример интеграции усилий ученых разных специальностей.
    Работа Э. К. Пекарского над «Словарем» — это научный феномен человека, который пришел к научной работе, по словам профессора М. К Азадовского, не через тихий кабинет ученого-исследователя, не через спокойную университетскую аудиторию, но через революцию, тюрьму, каторгу, ссылку (8). Феномен Пекарского еще надолго останется искомой загадкой для будущих исследователей.
                                                                       Примечания
    1. О трудах Э. К. Пекарского по якутскому фольклору и этнографии см.: Оконешников Е. И. Якутский феномен Э. К. Пекарского. — Якутск, 2008. — С. 40-61.
    2. Об их конкретной помощи см.: Оконешников Е. И. Э. К. Пекарский как лексикограф. — Новосибирск: Наука, 1982. — С. 20-24.
    3. Санкт-Петербургский филиал архива Российской академии наук. Ф. 202, оп. 1, д. 57, л. 87.
    4. Котвич В. Некролог (1858-1934) (на польск. яз.) // Ежегодник востоковедения. — Т. 10. — Львов, 1934. — С. 442.
    5. Мусаев К. М. Э. К. Пекарский — создатель фундаментального словаря якутского языка // Россия и Польша. Историко-культурные контакты: сибирский феномен. — Новосибирск: Наука, 2001. — С. 163.
    6. ПФА РАН Ф. 202, Оп. 2, Д. 534, Л. 90.
    7. Об этом см.: Оконешников Е. И. Пекарский как лексикограф, — Новосибирск: Наука, 1982. — С. 35-38.
    8. Азадовский М. К. Э. К. Пекарский (Некролог) // Советская Этнография. — 1934. — № 5. — С. 107.
    [С. 157-166.]

    Васильев Ю. И.-Дьаргыстай,
    Якутский государственный университет,
    г. Якутск
                    «Словарь якутского языка» Э. К. Пекарского — на турецком языке
    О том, что фундаментальный труд академика Эдуарда Карловича Пекарского «Словарь якутского языка» был переведен на турецкий язык и издан в Стамбуле, я впервые узнал из уст выдающегося тюрколога, доктора филологических наук, профессора Елизаветы Ивановны Убрятовой во время учебы в аспирантуре в Новосибирске в 1976-1979 гг. К сожалению, Елизавета Ивановна не имела более подробной информации о том, когда и кем был сделан перевод данного «Словаря». Это и понятно: в те годы еще не были широко развиты научные контакты со многими зарубежными государствами, в том числе с Турецкой Республикой.
    И только потом, в 1993 г., во время работы в Турции в качестве преподавателя якутского языка и литературы на отделении современных тюркских языков и литератур факультета языка, истории и географии Анкарского университета, я занялся этой интересной проблемой.
    В 1932 г. по инициативе основателя Турецкой Республики и ее первого президента Мустафы Кемаля Ататюрка было создано Турецкое лингвистическое общество (Тюрк Дил Куруму), которое явилось главным научным и организационным центром языковой реформы в Турции. Основной целью реформы было очищение лексики турецкого языка от заимствований и создание новой тюркской лексики и терминологии. Новая тюркская лексика должна была заменить архаизмы и дать средства для выражения новых понятий, что дало возможность турецкому языку стать в один ряд с развитыми современными языками.
    Мустафа Кемаль Ататюрк уделял пристальное внимание изучению языков всех тюркских народов. Так, он проявлял большой интерес к жизни, быту, истории, языку и фольклору тюркских народов Сибири, в том числе якутов. Как известно, в Турции большое внимание уделяется изучению языков и религии якутов, алтайцев, хакасов, тувинцев и других тюркоязычных народов Сибири, они считаются народами, которые до настоящего времени сохранили языковые особенности, культуру и верования древних тюрков.
    Факультет языка, истории и географии Анкарского университета, где я работал, был открыт в 1935 г. также по директиве президента Ататюрка.
    В том же году Мустафа Кемаль Ататюрк специально ознакомился со «Словарем якутского языка» Эдуарда Карловича Пекарского. Высоко оценив данный труд, составленный автором в течение 50 лет, содержащий около 25 тысяч слов, являющийся бесценным источником не только по языку якутов, но и по их фольклору, верованиям, культуре, истории и этнографии, он поручил Турецкому лингвистическому обществу срочно перевести на турецкий язык и опубликовать данное исследование.
    По подсчетам доктора филологических наук Егора Иннокентьевича Оконешникова, в «Словаре» Э. К. Пекарского к 1086 словам сделаны пометы «тюрк», означающие, что данные слова встречаются во многих тюркских языках, в том числе в турецком. Нами выявлено, что в данном словаре к 93 якутским словам приведены сравнительно-сопоставительные материалы только с турецким (в то время османским) языком.
    В связи с распоряжением президента Ататюрка была создана специальная комиссия из 18 человек, которая проработала над переводом 8 месяцев и закончила свою работу в 1937 г. Данный рукописный труд, отпечатанный на пишущей машинке и состоящий из 12 книг, в настоящее время хранится в Анкаре в библиотеке Мавзолея Ататюрка.
    В связи с тем, что в «Словаре» Э. К. Пекарского значения слов даны на русском языке, в переводческую комиссию вошли в первую очередь члены Турецкого лингвистического общества, владевшие русским языком. А в то время, когда филологическая наука в Турции только зарождалась, подавляющее большинство владевших русским языком составляли военнослужащие или лица, эмигрировавшие из России в Турцию.
    В состав переводческой комиссии вошли следующие специалисты: профессор Ахмет Джафероглу, генерал-полковник Халис Быйыктай, генерал-лейтенант Нури Беркоз, профессор Решит Рахмети Арат, профессор Али Хусейн Туран (Хусейнизаде), подполковник Якуп Орак, майор Ремзи Килерджиоглу, вице-консул Исмаил Шерефеттин Юла, Хамди Токер, Гаффар Гюнейден, Артуллах Таймас, Фуат Токтар, Орхан Шамхал, Абдулджеббар, Керим Одер, Хасан Аптуллах Ортекин, Шефика Гаспыралы и Сабур Ресул.
    Среди переводчиков «Словаря» Э. К. Пекарского особое место принадлежит профессору Ахмету Джафероглу, известному турецкому ученому-языковеду, автору ряда научных публикаций, посвященных якутскому языку, в том числе статьи «Сибирья тюрклери» («Сибирские тюрки»), где отдельным разделом описаны якуты, их происхождение и особенности языка.
    Следует отметить, что в переводе, подготовке к печати и изданию «Словаря якутского языка» большую поддержку оказал выдающийся турецкий языковед, главный специалист Турецкого лингвистического общества профессор Абдулкадир Инан. Это он ознакомил президента Ататюрка со «Словарем якутского языка» Э. К. Пекарского.
    Абдулкадир Инан еще в 1933 г. опубликовал большую статью «Э.К. Пекарский. Якут дили лугати» («Э. К Пекарский. Словарь якутского языка») в 3-м выпуске журнала «Туркият Меджмуасы». Свою статью автор заканчивает следующими словами: «Великие бессмертные работы являются результатом решимости и стойкости автора. И поэтому мы с любовью и благодарностью вспоминаем Эдуарда Карловича Пекарского». Позднее Абдулкадиром Инаном были опубликованы статьи «Якут (саха) тюрклери» («Якутские тюрки») в журналах «Чыгыр» (1938, № 63) и «Бозкурт» (1940, № 4), «Якут шаманизмдеки ийэ кыыл» («Ийэ кыыл в якутском шаманизме», 1953) и «Сибирья тюрклери» («Сибирские тюрки», 1976).
    Рукопись перевода «Словаря якутского языка» Э. К. Пекарского на турецкий язык имеет следующую структуру: объем 1-й книги (буквы А, Э) — 445 с, 2-й (буквы Б, В, Г, Һ) — 468 с, 3-й (буквы Д, ДЬ, И, Й) — 409 с, 4-й (буква К - 1-я часть) — 503 с, 5-й (буквы К - 2-я часть, Л, М) — 507 с, 6-й (буквы Н, О, Ө, П, Р) — 488 с, 7-й (буква С - 1-я часть) — 347 с, 8-й (буква С - 2-я часть) — 360 с, 9-й (буква Т) — 551 с, 10-й (буквы У, Ү) — 262 с, 11-й (буква X) — 447 с. и 12-й (буквы Ч, Ы) — 458 с. Общий объем перевода составляет 5275 с.
    Размер бумаги, на которой напечатан перевод, составляет 29 х 22,5 см.
    По завершении переводческой работы рукопись «Словаря» была представлена в дар президенту Ататюрку, который подробно ознакомился с текстом, во многих местах сделал пометы в виде галочек или вопросительных знаков в тех местах, которые его заинтересовали или вызвали сомнение.
    В 1942 г. в Стамбуле в издательстве «Маариф» было осуществлено пробное издание «Словаря якутского языка» Э. К Пекарского объемом 64 страницы, куда вошли слова, начинающиеся с буквы А, кончая словом аартан «быть упрашиваему, убеждаему».
    В 1945 г. в Стамбуле в издательстве «Эбузиййа» был издан первый том словаря «Якут дили сёзлюгю» («Словарь якутского языка») объемом 658 с. (буквы А - М). Вступительная статья к «Словарю» была написана Турецким лингвистическим обществом. В ней говорится о вкладе О. Н. Бетлингка и В. В. Радлова в изучение якутского языка, отмечается особое значение «Словаря» Э. К. Пекарского в изучении тюркских языков, о распоряжении президента Ататюрка об издании на турецком языке данного словаря, дается список лиц, принявших участие в переводе, особо отмечается роль Абдулкадира Инана в подготовке и издании «Словаря», даются основные особенности якутского языка и алфавита. Интересно отметить, что во вступительной статье упоминается имя профессора Ф. Гизе, преподававшего в 1916-1914 учебном году (в течение двух семестров) якутский язык на литературном факультете Стамбульского университета.
    Таким образом, большую роль в переводе и издании в Турции «Словаря якутского языка» Э. К. Пекарского сыграли основатель Турецкой Республики и ее первый президент Мустафа Кемаль Ататюрк, а также известные турецкие языковеды Ахмет Джафероглу и Абдулкадир Инан.
    К сожалению, в связи с финансовыми и иными затруднениями, появившимися в Турции в последующие годы, 2-й и 3-й тома «Словаря» Э. К. Пекарского не были изданы, а изданный 1-й том в настоящее время можно встретить лишь в библиотеках, научных институтах или у отдельных ученых-языковедов.
     В 1993 г. Турецкое лингвистическое общество сделало фотокопию рукописи данного словаря в библиотеке Мавзолея Ататюрка с целью его издания. Данную идею активно поддержали председатель Турецкого лингвистического общества профессор Ахмет Биджан Эрджиласун, председатель Высшего общества культуры, языка и истории им. Ататюрка профессор Решад Генч и др.
    Известный турецкий языковед, профессор Талат Текин, автор статей и материалов по якутскому языку, придерживается несколько иной позиции. Он поддерживает идею переиздания данного «Словаря», но считает необходимым провести тщательную и подробную научную редакцию рукописи, которая, по его мнению, имеет немало недостатков и погрешностей.
    В 1994 г. в 5-м номере журнала «Тюрк дюньясы» («Тюркский мир»), посвященном 70-летию Турецкой Республики, вышла моя статья «Ататюрк ве саха (якут) лили» («Ататюрк и якутский язык»).
    Таким образом, «Словарь якутского языка» академика Э. К. Пекарского, являющийся выдающимся достижением якутского языкознания, вызвал большой интерес в зарубежных странах, примером чего является издание по распоряжению президента Турецкой Республики Мустафы Кемаля Ататюрка его 1-го тома в Турции в далеком 1945 году.
    [С. 334-338.]

    Ларионова А. С.,
    Институт гуманитарных исследований
    и проблем малочисленных народов Севера СО РАН,
    г. Якутск
                                                  Якутские музыкальные термины
                                             в контексте «Словаря» Э. К Пекарского
    В настоящее время в музыкознании актуальным является введение национальных терминов при изучении музыкального фольклора различных народов Сибири. При изучении якутского музыкального фольклора также используются национальные термины, которые в процессе развития якутского этномузыкознания приобретают несколько отличные от первоисточника значения. В этом отношении сейчас уже требуется систематика этих терминов. Основой может стать «Словарь» Э. К. Пекарского, который включает достаточно большой объем якутских музыкальных терминов. Практически в нем проведена классификация традиционного музыкального фольклора народа саха. Так, основополагающий в якутском музыкознании термин ырыа Э. К. Пекарский переводит как «песня, пение, песнопение» или «гимн, псалом» (1). В настоящее время этот термин в музыкознании означает в основном песню. Возможно, в более древний период этим термином могли обозначать и гимны, которые в настоящее время не сохранились. Кроме того, им уру ырыа обозначена брачная песня, также исчезнувшая из бытования в песенной культуре якутов. Термин чыычаах ырыата означает «пение пташечки», песни под этим названием можно обнаружить в нотном сборнике Э. Е. Алексеева и Н. Н. Николаевой «Образцы якутского песенного фольклора» (2), где они отнесены в разряд детских песен.
    Стиль традиционного якутского пения дьиэрэтии ырыа произошел от глагола дьиэрэй, который означает «звонко раздаваться» (3). От него образовалось словосочетание ырыаны дьиэрэт — затянуть звонкую песню. Другой стилевой музыкальный термин дэгэрэн ырыа в «Словаре» Э. К. Пекарского трактуется следующим образом: слово «дэгэрэн», «дэгэрэм» означает «ходить на носках, на цыпочках» (4). Другое значение — припев во время пляски. Дэгэрэн ырыа означает песню, поющуюся скороговоркой, а также песню-речитатив без фиоритур, т.е. кылысахов. Однокоренное слово «дэгэй» в словосочетании «сиэлэн дэгэйэн ис» переводится как «ехать легкой рысью» (5). Кроме того, в якутских сказках «Дэгэллэн Элэмэс» означает имя коня. Эти два термина в якутском музыкознании означают традиционные стили якутского пения. Термин дьиэрэтии ырыа впервые ввел в научный оборот Ф. Г. Корнилов, а дэгэрэн ырыа — М. Н. Жирков. Дьиэрэтии ырыа — это протяжная, плавная песня с гортанными призвуками кылысах. Дэгэрэн ырыа — подвижная, ритмичная, метризованная, размеренная песня преимущественно без кылысахов. Если термин дьиэрэтии ырыа сразу приобрел стилевой признак, то термин дэгэрэн ырыа претерпел определенную эволюцию в процессе развития якутского этномузыкознания. У. Г. Нохсоров под этим термином подразумевал песни, передающие топот коня. Несколько позже М. Н. Жирков обозначал этим термином бытовые песни якутов. Со времени Г. А. Григоряна, который к напевам дэгэрэн ырыа отнес напевы осуохая, данному термину стали придавать стилевое значение. Что сохранилось со времен Э. К. Пекарского, так это отсутствие в этом стиле якутского пения фиоритур. Кылысахи в этом стиле пения сохранились в Вилюйском регионе, хотя в последнее время вилюйский стиль пения становится доминирующим, и напевы дэгэрэн ырыа стали петь с кылысахами повсеместно.
    В дэгэрэн ырыа существуют песни со специфическими призвуками. Среди них встречается такая разновидность горлового пения, как хабарга ырыата. По свидетельству В. Л. Серошевского, «способ петь «горлом» хабарганан, употребляемый теперь только детьми, был по преданиям, когда-то всеобщим у якутов» (6). М.Н. Жирков уточняет горловые песни стиля дэгэрэн ырыа как напевы, которые «исполняются с хрипом в горле» (7). В свою очередь, Э. К. Пекарский характеризует их как «особый способ пения с закрытым ртом» (8). Сейчас эти напевы не бытуют. Возможно, что эти песни были горловыми, пелись с закрытым ртом, так как термин хабарга имеет и перевод — «глотка, горло, гортань». Пение с периодическим прищелкиванием языка о нёбо именуют в Якутии тангалай ырыата. В «Словаре» Э. К. Пекарского дан только перевод слова тангалай — нёбо, который не подразумевает каких-то музыкальных аналогий. Возможно, эти песни появились у якутов не так давно под влиянием песенной культуры эвенов, эвенков, у которых имеются песни и звукоподражания, имитирующие «хорканье» оленя в манере исполнения, подобной специфическим призвукам в тангалай ырыата.
    Только термин тойук по настоящее время не меняет своего значения. Тойук переводится как «песня-импровизация» (9), однокоренное слово туой обозначает: «1) воспевать; петь; 2) петь (импровизируя); тойукта туой — петь песни» (10). Другое значение этого термина у Э. К. Пекарского — шаманский гимн (напев) или заклинание. В настоящее время подобные шаманские напевы именуют «ойуун ырыата». Данный термин присутствует в «Словаре» именно в этом значении. В то же время у Э. К. Пекарского выражение кутур означает «по шамански петь», а также «безсвязно, безсодержательно петь». А. П. Решетникова, опираясь на тембровое оформление напевов персонажей Нижнего мира якутского героического эпоса олонхо, считает, что их стиль пения близок к шаманскому кутуруу, которое определяется не только «утрированной звукоподачей в низком темброрегистре, но и двусторонним по отношению к устою развертыванием звукоряда напевов. Широкий диапазон «шаманских напевов» в эпосе позволяет создать своеобразную двутембровость» (11). Таким образом, под термином кутуруу в якутском музыкознании подразумевают шаманские напевы, а также напевы героев Нижнего мира в олонхо.
    Важным для якутской традиционной песенности обрядовым жанром является алгыс. В «Словаре» Э. К. Пекарского слово алгыс обозначает: «1) благословение; благопожелание, доброжелательство 2) хваленье, заклинание, моление; в частности посвящение произносимое старейшим из собравшихся» (12). Это значение остается неизменным до сих пор.
    Музыковед З. З. Винокурова впервые ввела в научный оборот термин лабысха ырыа, поставив вопрос об использовании этого термина в музыкознании: «Так, в 1976 г. С. Д. Кириллиным был сообщен термин «лабысха» («лабанха»), ранее не упоминаемый в литературе. Исполнитель расшифровал его как пение без кылысаха, пение-рассказ. Иначе говоря, имелась ввиду напевная декламация. Другой исполнитель, Е. М. Николаев, назвал подобную манеру пения «лабысха тойуга» — «напевная речь», употребив как уточнение слова «сэрбээк» — «рассказ». Подтвердил термин «лабысха» и А. П. Амбросьев, добавив, что он обозначает способ краткого распева в слоге» (13).
    В «Словаре» Э. К. Пекарского слово лабангха=лабынгха переводится как «болтовня, пустословие». Другое значение данного слова — присказка, прибаутка. Слово лабыска используется для усиления наречий, начинающихся со слога ла: лабыс лап — 'самым точным образом' (14). Данным термином можно обозначить песни, которые Э. Е. Алексеев именует как «промежуточные» жанры, и «жанры включающие напевы обоих стилей (дьиэрэтии ырыа и дэгэрэн ырыа — Л. А.)», встречающиеся в поющихся якутских сказках остуоруйа. В них различные типы пения, представляя собой разные стилистические аспекты, взаимодействуют внутри одного жанра.
    Интерес представляет термин ордотон, которым У. Г. Нохсоров (по свидетельству Т. И. Филипповой) назвал громкое, зычное пение. Этот термин Э. К. Пекарский переводит как «кричать (о шамане)» (15), а производное от него ордотто как «кричать так громко, чтобы далеко слышно было» (16). Вполне возможно, что данный вид пения использовали шаманы при камлании.
    В «Словаре» Э. К. Пекарского можно обнаружить и термины, обозначающие традиционный инструментарий якутов. Так, хомус у него имеет два значения — это варган и в то же время дудка. Возможно, у якутов в то время существовали дудки с таким названием. В «Словаре» также встречается термин хонгсор хобо, означающий гнусавый (басовитый) бубенчик. Этот термин именно в таком значении в настоящее время не употребляется, хотя термин хобо достаточно распространен. Например, у М. Н. Жиркова есть описание хобо табыка, представляющего собой табык из одной кожи (17). Ю. И. Шейкин характеризует фоноинструмент-идиофон хобо как «шарообразный бубенчик-позвонок (иногда шейное ботало у коров)» (18). Что касается якутской скрипки, то Э. К. Пекарский в своем «Словаре» утверждает, что слово крыпа русского происхождения: скрипка – ыстрыпа – кырыпа - крыпа. В настоящее время произношение этого слова также несколько изменилось, и общеупотребительным является кырымпа.
    Таким образом, якутские музыкальные термины нашли достаточное отражение в «Словаре» Э. К. Пекарского. В перспективе они требуют своего обязательного объяснения, так как в процессе развития якутского музыкознания в настоящее время некоторые якутские музыкальные термины трактуются несколько иначе. Думается, что на основе «Словаря» Э. К. Пекарского назрела необходимость создания свода якутских музыкальных терминов. Также в свою очередь встает вопрос перевода терминов профессиональной музыки на якутский язык, что является актуальным для детских музыкальных школ в якутских селениях, где дети плохо владеют русским языком и абсолютно не знают значений музыкальных терминов профессиональной музыки.
                                                                     Примечания
    1. Пекарский Э. К. Словарь якутского языка: В 3 й. — М.: Изд-во АН СССР, 1958-1959, т. III, стб. 3823.
    2. Алексеев Э., Николаева Н. Образцы якутского песенного фольклора. — Якутск: Кн. изд-во, 1981. — 100 с.
    3. Якутско-русский словарь / Под ред. П. А. Слепцова. — М.: Сов. энцикл., 1972. — С. 130.
    4. Пекарский Э. К. Указ. соч. — Т. 1. — Стб. 682.
    5. Там же. — Стб. 681.
    6. Серошевский В. Л. Якуты. Опыт этнографического исследования. — 2-е изд. — М.: Российская политическая энциклопедия, 1993. — С. 514.
    7. Жирков М. Н. Якутская народная музыка. — Якутск: Кн. изд-во, 1981. — С. 34.
    8. Пекарский Э. К. Указ. соч. — Т. III. — Стб. 3823.
    9. Якутско-русский словарь / Под ред. П. А. Слепцова. — М.: Сов. энцикл., 1972. — С. 388.
    10. Пекарский Э. К. Указ. соч. — Т. III. — Стб. 2710.
    11. Якутский героический эпос «Кыыс Дэбилийэ». — Новосибирск: Наука, 1993. — 330 с. (Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока).
    12. Пекарский Э. К. Указ. соч. — Т. I. — Стб. 75.
    13. Винокурова З. З. Некоторые особенности эпической импровизации якутских сказителей // Эпическое творчество народов Сибири и Дальнего Востока: материалы Всесоюзной конференции фольклористов. — Якутск: Изд-во Якутского филиала СО АН СССР, 1978. — С. 211-213.
    14. Пекарский Э. К. Указ. соч. — Т. II. — Стб. 1192.
    15. Там же. — Т. II. — Стб. 1863.
    16. Там же.
    17. Жирков М. Н. Якутская народная музыка. — Якутск: Кн. изд-во, 1981. — С. 176.
    18. Шейкин Ю. И. Музыкальная культура народов Северной Азии. — Якутск: РДНТ, 1996. — С. 123.
    [С. 377-381.]
 
    Кулаковская Л. Р.,
    Якутский государственный университет,
    г. Якутск
                  Творческие и личные контакты Э. К. Пекарского и А.Е. Кулаковского
                                            как факт межкультурного взаимодействия
    Профессор П. А. Слепцов заметил, что «величие вклада А. Е. Кулаковского — основоположника и классика якутской литературы, крупнейшего филолога, этнографа и этнолингвиста первой четверти XX в. — в судьбы родного языка до сих пор далеко не раскрыто и не оценено. Это в полной мере возможно только при условии и в результате широких и глубоких филологических изысканий всего творческого наследия А. Е. Кулаковского совместными усилиями литературоведов, языковедов, историков культуры» (1).
    Действительно, для того, чтобы постигнуть многогранное наследие первопоэта и первоисследователя, надо изучить весь корпус документов, которых имеется около 2 тысяч. Чем больше изучаешь это наследие, тем острее чувствуешь многомерность, многогранность, неисчерпаемость Кулаковского.
    Для исследования отдельных тем его жизни и деятельности необходимо свести воедино все имеющиеся документы, заметки и различные сведения как личного, так и творческого плана. Применение данного подхода позволило констатировать значительное количество творческих контактов и личных взаимоотношений Э. К Пекарского и А. Е. Кулаковского. Личная переписка А. Е. Кулаковского и Э. К. Пекарского по своему содержанию может быть отнесена к богатейшему и редчайшему типу информации, которая поможет в свете их миросозерцании понять масштабы их личностей.
    Мы ещё не научились читать писательские письма и дневники. Нередко извлекаются из них лишь те или иные фактические сведения о жизни и творчестве авторов, которые служат для воссоздания хронологически и фактически выверенной биографии. Между тем не меньшую, а, пожалуй, большую ценность представляют эти материалы для воссоздания духовного и творческого начал изучаемых нами писателей. При исследовании эпистолярного наследства Кулаковского не покидает чувство того, что, несмотря на некоторую закрытость характера поэта, обусловленную его якутской ментальностью, он сам как бы подсказывает, до какой степени важно понять его как человека, увидеть его личное окружение и движение времени. В этом смысле особое значение приобретает проблема взаимоотношений современников, их влияние друг на друга.
    Стоит отметить, что на данный вопрос исследователи жизни и деятельности А. Е. Кулаковского до сих пор не обращали достаточного внимания. Предметом специальных исследований не являлся также вопрос о его взаимоотношениях с представителями иной культуры. В этой связи надеемся, что заявленная тема в какой-то мере восполнит данный пробел.
    Президент Международной ассоциации исторической психологии С. Н. Полторак заметил, что «современный исследователь часто совершает ошибку: стремится понимать и комментировать деятельность людей в исторически разное время, рассматривая их в системе не минувших, а современных координат: игнорируя экономическую, нравственную, культурную и другие реальности того времени» (2).
    Исходя из этого, прежде чем изучить взаимоотношения выдающихся представителей другой эпохи, мы сделаем небольшой экскурс в их время.
    Для царского режима инородцы веками оставались отчужденными. Господствующая идеология и все институты российского государства преследовали прежде всего собственные национальные интересы и задачи. Недаром наиболее реакционные государственные чиновники, такие, как Катков, представляли инородцев паразитами на теле русского общества. Считалось, что они обречены в не очень далекой исторической перспективе на вымирание.
    Между тем любой, пусть даже самый малочисленный народ, потенциально имеет свою собственную национальную идею. В тех исторических условиях она состояла прежде всего в стремлении народа выжить, сохранить себя как этнокультурную целостность, не дать исчезнуть родному языку и традициям. Русское общество и инородческое жили как бы в параллельных мирах, поэтому векторы национальных идей и устремлений не могли совпасть. Выразителями дум и чаяний народа стали передовые представители якутской интеллигенции, в том числе и Кулаковский. Диссонансом шовинистической политике царизма была деятельность политических ссыльных — русских и поляков, немало сделавших для изучения жизни, быта и культуры народа саха. Существовала историческая необходимость письменного развития национальной культуры, накопления духовных ценностей посредством письменной памяти. В этих условиях востребованная временем работа Э. К. Пекарского по составлению «Словаря якутского языка» явилась мощным толчком для закрепления национальной идеи и сохранения этнокультурной целостности якутского народа. В это время А. Е. Кулаковский поставил перед собой неимоверно трудную задачу, приобщить соплеменников к достижениям культуры, просветить их, обучить грамоте, поднять уровень социально-экономической жизни. Так что не случайные обстоятельства явили миру Кулаковского и Пекарского. Побудительными мотивами их деятельности стали социальная среда и исторический заказ как факторы воздействия на человека того мировоззрения, тех нравственных и культурных потребностей, которые бытуют в обществе.
    Э. К Пекарский был старше А. Е. Кулаковского. Эдуард Карлович имел достаточно солидную репутацию лингвиста, этнографа, фольклориста. Он, в отличие от многих политссыльных, старался приблизиться к жизни якутов. Стремление найти своё место в жизни подталкивало его к более близкому знакомству с интересами и запросами инородцев и, в связи с этим, к нахождению новых, порой нестандартных решений в хозяйственных делах и личной жизни. Это освоение внешней среды, хоть и вынужденное, послужило одним из факторов развития лингвистических способностей и научных потребностей Пекарского, который среди местного населения славился своей предприимчивостью и довольно вспыльчивым, жестким нравом (3).
    Кулаковский еще в отрочестве всем сердцем принял основные идеи народовольцев: уничтожение самодержавия, созыв Учредительного собрания, установление демократии, передача земли крестьянам. Обзор книжных штудий Кулаковского раннего периода показывает, что именно здесь лежит начало его духовной и творческой эволюции. Он нацеливает себя на новые виды деятельности, ориентированные на создание якутской письменности и литературы.
    Первым упоминанием знакомства Кулаковского и Пекарского является воспоминание уроженца I Хайахсытского наслега Ботурусского улуса Е. Е. Сыромятникова о безалкогольной свадьбе, организованной в 1905 г. А. Е. Кулаковским. Там Кулаковский устроил различные состязания борцов, легкоатлетов, соревнования олонхосутов и запевал. Другим знаменательным событием праздника стали проводы Э. К. Пекарского уезжавшего в Санкт-Петербург. В его честь Кулаковский запевал на осуохайе, а Пекарский с удовольствием ему подпевал.
    А. Е. Кулаковский присутствовал также и на проводах А. Э. Пекарского, уезжавшего на постоянное место жительства в Санкт-Петербург, о чем свидетельствует коллективная фотография 1905 г.
    Особый интерес у исследователей вызывает письмо поэта, написанное в мае 1912 г. и разосланное для ознакомления друзьям — якутским интеллигентам. Поводом для написания письма стало решения Переселенческого управления Правительства Российской империи о переселении в Якутскую область около 2 млн. домохозяев из Центральной России по отчету вице-инспектора корпуса лесничих О. Маркграфа 1908 г. «О колонизации Якутской области» (4). В данных документах указывалась главная цель переселения — «сохранить край (Якутский — Л. К.) за собой, а посему — заселять своими людьми труда и интеллекта и, чтобы их привлечь сюда, широко открыть им доступ к приобретению земельной собственности, к разработке лесов, недр и проч...» (5). Недаром А. Е. Кулаковский, воспринимая подготовительные мероприятия для приема переселенцев, с особой болью писал о том, что правительство, при молчаливом согласии Государственной Думы, начало урезать и выделять другим областям золотоносные места Якутской области, что Главным Управлением государственного имущества отобраны рыболовные пески и районы северных морей, а инородцам запрещено ловить и сбывать рыбу (6).
    Как известно, А. Е. Кулаковский намеревался созвать съезд якутской интеллигенции 25 июня 1912 г. для создания общества якутских культуртрегеров и обмена мнениями по изложенным в письме вопросам.
    Основную задачу якутской интеллигенции он видел в «сознательной, культурной и законной борьбе за право существования своего народа посредством прогресса и культуры», что есть основное условие предотвращения грядущего вымирания якутов при переселенческой политике царизма. В письме он направил резкую критику в сторону позиции Э. К. Пекарского, выступившего с докладом «О расселении якутов по Якутской области» на совещании Императорского Русского Географического общества в Томске. В 1910 г. Э. К. Пекарский опроверг (7) обвинение анонимного автора (8), касающееся озвучения им в докладе мысли о расселении якутов на Север. Он пояснил это следующим: «Я вкратце изложил исторический ход естественного расселения якутов по области под влиянием разных экономических факторов и в заключении указал на замечавшееся издавна стремление якутов заселять, колонизировать окраинные части области, даже уходить за её пределы, распространяя всюду свою собственную культуру. Таким образом, якуты значительно облегчают доступ на окраины и русскому элементу, расчищая путь для будущей колонизации этих окраин».
    Неудивительно, что данное объяснение не было принято Кулаковским и этому были, на наш взгляд, свои основания:
    1. Уже само название доклада «О расселении якутов по Якутской области» на совещании, посвященном переселенческому вопросу, говорит о тенденции Э. К. Пекарского в завуалированной форме поддержать решение правительства.
    2. Его заключение о стремлении самих якутов заселять окраинные земли лишь подтверждает правильность выводов Кулаковского.
    В письме «Два рассказа об Якутской области» Кулаковский выразил особую боль из-за позиции Пекарского, на которого возлагал большие надежды в деле защиты интересов народа саха.
    А. Е. Кулаковский был человеком, воспитанным как родителями и окружающей средой, так и учителями в духе верности каждому произнесенному слову. Не имея достоверных сведений о мотивах примирения, мы можем лишь констатировать, что он позднее изменил своё отношение к Э. К. Пекарскому. Остается только догадываться, что это были более чем веские причины и доказательства, потому что существуют документы непреходящего значения об их дальнейшее контактах.
    18 ноября 1912 г. А. Е. Кулаковский из Вилюйска написал письмо Э. К. Пекарскому с приложением текста стихотворения «Песня о громе», на котором имеется отметка Э. К. Пекарского о его получении. Данное стихотворение с указанием авторства было использовано в качестве примера в работе над «Словарем».
    Судя по содержанию, это было первое письмо после отъезда адресата и ценный документ из эпистолярного наследия А. Е. Кулаковского. В нем отражены: 1) интересы самого Кулаковского в общественно-политической жизни общества; 2) его тревога за будущее якутов; 3) интенсивность научных исследований; 4) его планы, чаяния и многое другое. Кулаковский дает также блестящую характеристику трудам Э. К Пекарского: «1) Вы довели до сведения ученого мира данные а такой ничтожной народности, каковой является якутская, заброшенная куда-то к берегам полярных морей; 2) у нас не было литературы, а Ваш словарь должен прослужить краеугольным камнем для её создания; 3) прямой и практический смысл словаря понятен каждому». Далее он предлагает не включать в «Словарь» целый класс изобразительных слов, которые он называет непереводимыми в силу их спонтанного употребления говорящими и отсутствия «гражданственности».
    Кроме того, что Кулаковский очень емко и точно обозначил значение «Словаря», само содержание письма, его настрой отражают духовный посыл и надежду на встречу понимания старшего коллеги.
    Данное письмо — яркий пример взаимоотношений представителей двух культур, их нравственного взаимодополнения и научного сотрудничества.
    К сожалению, ответное письмо Э. К. Пекарского от 27. 04. 1913 г. утеряно, поэтому мы лишены возможности знать, о чем шла речь.
    В 1915 г. А. Е. Кулаковский приезжал в Санкт-Петербург и оставил записку Пекарскому о своем приезде и желании встретиться. Цель его поездки достоверно неизвестна. Однако из воспоминаний мы узнаем, что он добился отмены взыскиваемых с него Иркутским телеграфным управлением денег за якобы невыполненные работы при строительстве телеграфной линии, а из письма В. М. Ионова к Н. Е. Афанасьеву в 1914 г. — о том, что он хотел издать свои труды и продолжить образование в Санкт-Петербурге. О желании продолжить учебу А. Е. Кулаковский в письме от 18 ноября 1912 г. не писал. Зная близость В. М. Ионова с Э. К. Пекарским, можно с наибольшей долей вероятности предположить, что он мог узнать о намерениях поэта от Пекарского. Таким образом, мысль о дальнейших письменных контактах Куликовского и Пекарского до приезда первого в Санкт-Петербург в 1915 г. не кажется абсурдной.
    На сегодняшний день неизвестно, состоялась эта встреча или нет. Как бы то ни было, А. Е. Кулаковский понял, что он не сможет ни продолжить образование, ни издать свои труды, и больше подобных попыток не предпринимал.
    Э. К. Пекарский с огромным уважением относился к А. Е. Кулаковскому, о чем свидетельствует его поддержка статьи А. Е. Кулаковского «Новая транскрипция якутского языка» (1923 г.) в специальном сообщении в «Радловском кружке» (10) (1924 г.), в совместной статье с Н. Н. Поппе (11) (1925 г.), в отзывах об А. Е. Кулаковском в письме к Е. И. Попову (12) и Н. Н. Грибановскому (13) (1926 г.).
    Краткий анализ имеющихся документов о контактах А. Е. Куликовского и Э. К. Пекарского, равно как личных, научных, так и опосредованных, позволяет придти к следующим выводам:
    1. Проработка всего корпуса печатных и архивных материалов, относящихся к жизни и творчеству Кулаковского, показала, что это есть наиболее плодотворный способ объяснения фактов его биографии, литературного и научного наследия. В данном случае документы предстают в новом освещении и логично связывают между собой факты исследуемой проблемы.
    2. В свете новых документов стала яснее роль Пекарского в становлении якутского философа на первом этапе его творческого пути.
    3. По мнению Кулаковского, по своим масштабам воздействия на становление и дальнейшее развитие лингвистической науки в Якутии «Словарь» Пекарского не имеет себе равных. Данный труд стимулировал и способствовал появлению якутской письменности. В этом ключе особый интерес вызывает поддержка Пекарского позиции Кулаковского относительно якутской транскрипции.
    4. Признавая огромную роль Пекарского в духовном развитии народа саха, Кулаковский в 1912 г. подверг решительной критике его позицию по переселенческому вопросу, опубликованную в газете «Сибирские вопросы». Можно предположить, что причиной примирения явилось взаимное понимание и объяснение Пекарским своей точки зрения.
    5. История личных связей Кулаковского и Пекарского имеет свою внутреннюю логику, поскольку ее лейтмотивом служит решение лингвистических задач и проблем. В этом смысле к числу определяющих факторов их отношений мы относим профессиональное сотрудничество лингвистов.
    6. Из имеющегося корпуса документов очевидна духовная созвучность между двумя великими людьми. Можно отметить их фанатичную преданность выбранной научной стезе, достижение выбранной цели.
    7. Пекарский высоко ценил Кулаковского как талантливого этнографа, фольклориста, лингвиста и в работе над своим «Словарем», начиная с 7-го выпуска, широко пользовался его трудами. Кроме того, он знакомил с научными трудами Кулаковского крупнейших ученых, академиков АН ССР. Написанные в последние годы жизни и после кончины поэта отзывы Пекарского, хотя и бедны фактическим материалом и носят отголоски научных споров между ними, примечательны подведением итогов их взаимоотношений. Подчеркивая творческое, научное взаимовлияние, он пишет: «Дороговизна (8-го выпуска словаря) объясняется обилием вставок, которые приходилось делать в силу моего желания использовать такой прекрасный материал как Пословицы и поговорки Кулаковского, которые я штудировал во время печатания выпуска» (14).
    8. Таким образом, творческие и личные контакты Э. К Пекарского и А. Е. Кулаковского привели к ощутимым результатам, о чем говорилось выше. Более того, они являются любопытным фактом межкультурного взаимодействия. По своему значению, выходя за рамки личностно-научных взаимоотношений, характеризующих наличие в них гражданской общности, единой цели и единых ценностных критериев, они представляют собой объективную духовную преемственность и творческое взаимовлияние.
                                                               Примечания
    1. Слепцов П. А. А.Е. Кулаковский и судьбы родного языка // Кулаковский и время: сб. научных статей / Под. ред. д. ист. н., проф. В. Н. Иванова. — М., 2003. — С. 366.
    2. Полторак С. Н. Некоторые размышления о пространстве и времени в контексте исторической психологии // Пространство и время в восприятии человека: исторический аспект: Материалы XIV Международной научной конференции, Санкт-Петербург, 16-17 декабря 2003 г. : В 2 ч. / Под ред. д. ист. н. проф. С. Н. Полторака. — СПб.: Нестор, 2003. — Ч. 1. — С. 4.
    3 НА РС (Я). Ф. 12 и. Оп. 1. Д. 19624. Л. 9-14; Д. 21803, Л. 1-4.
    4. РГИА. Ф. 391. Оп. 3. Д. 1722. Л. 1-129.
    5. Там же. Л. 80.
    6. СПБФ архива РАН. Ф. 202. Оп. 2. Д. 242. Л. 3.
    7. Пекарский Э. А. Письмо в редакцию. — Сибирские вопросы, 1910. — № 44.
    8. Два доклада об Якутской области. — Сибирские вопросы, 1910. — № 42-43.
    9. СПБФ архива РАН, Ф. 202. Оп. 2. Д. 242. Л. 1-7.
    10. НА РС (Я). Ф. 435 и. Оп. 1. Д. 36. Л. 1-5.
    11. ФНА РС (Я). Ф. 181. Оп. 2. Д. 40. Л. 129-131 об.
    12. СПБФ архива РАН. Ф. 202. Оп. 2. Д. 359. Л. 53.
    13. Там же. Д. 120. Л. 57.
    14. Там же. Д. 359. Л. 53.
    [С. 381-389.]
    /Межкультурное взаимодействие в Сибири: историко-этнографические, лингвистические, литературоведческие аспекты. Материалы Международной научной конференции «Польша в истории и культуре народов Сибири», посвященной 150-летию со дня рождения Э. К. Пекарского и В. Л. Серошевского (г. Якутск, 5 ноября 2008 г.). Якутск. 2009./

                                                                       СПРАВКА

    Эдуард Карлович Пекарский род. 13 (25) октября 1858 г. на мызе Петровичи Игуменского уезда Минской губернии Российской империи. Обучался в Мозырской гимназии, в 1874 г. переехал учиться в Таганрог, где примкнул к революционному движению. В 1877 г. поступил в Харьковский ветеринарный институт, который не окончил. 12 января 1881 года Московский военно-окружной суд приговорил Пекарского к пятнадцати годам каторжных работ. По распоряжению Московского губернатора «принимая во внимание молодость, легкомыслие и болезненное состояние» Пекарского, каторгу заменили ссылкой на поселение «в отдалённые места Сибири с лишением всех прав и состояния». 2 ноября 1881 г. Пекарский был доставлен в Якутск и был поселен в 1-м Игидейском наслеге Батурусского улуса, где прожил около 20 лет. В ссылке начал заниматься изучением якутского языка. Умер 29 июня 1934 г. в Ленинграде
    Кэскилена Байтунова-Игидэй,
    Койданава.