понедельник, 21 ноября 2016 г.

Эдуард Пекарский. Отрывок из воспоминаний Л. Г. Левенталя. Койданава. "Кальвіна". 2016.





                                                    ОТРЫВОК ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ
                                                                Л. Г.  ЛЕВЕНТАЛЯ
    [* Печатаемый ниже отрывок из незаконченных воспоминаний, озаглавленных «Двадцать лет неволи», принадлежит перу революционера-семидесятника Л. Г. Левенталя. Левенталь, Лев Григорьевич, родился в 1856 г. в Сувалкской губ. Сын мещанина еврея, воспитывался в гимназии и был студентом Московского университета, Л. находился в близких сношениях с революционерами Москвы и Петербурга и со многими представителями «Земли и Воли». Занимался пропагандой и особенно распространением революционной литературы, сбором денег, помощью заключенным и ссыльным и пр. Арестованный 19 ноября 1878 г., Левенталь был предан петербургскому военно-окружному суду (по делу об убийстве Мезенцева). В 1880 г. приговорен к 6 годам каторжных работ и отправлен на Кару. В 1884 году он вышел на поселение в Якутскую область, откуда в 1898 году вернулся в Россию, где работал по земской статистике. Умер Левенталь в 1900 году. Ред.]
    Политические тюрьмы, шествие политиков по этапам, жизнь их в каторге и ссылке описывались так часто и много (между прочим, такими писателями, как Богораз, Серошевский, а отчасти В. Г. Короленко), что дать еще одно их описание было бы едва ли интересно и нужно.
    Но, во 1-х, за время, когда мне пришлось все это пережить (1878-1898 г.г.), таких описаний почти что нет. Особенно совсем нет описаний карийской каторжно-политической тюрьмы до побега оттуда 8 заключенных и непосредственно после этого побега. Кроме того, жизнь карийской каторжной тюрьмы, до того, как она попала под руку приамурского генерал-губернатора барона Корфа, не описана. Между тем, в ней есть немало интересного. Поэтому на ней остановлюсь все больше. Во-2-х, я и не задаюсь целью дать цельную и связную историю этой жизни, а лишь эпизодическое ее описание, почему остановлюсь, главным образом, на некоторых ее сторонах и фактах, важных не только для истории революционного движения в России, но имеющих и известный общий интерес, связав их часто даже не хронологически, а скорее логически.
    Менее всего при этом мне хотелось бы говорить о себе, имевшем крайне малое значение в революционном движении, как и в жизни революционеров вообще [* Считаю необходимым тут же предупредить против недоразумения, в которое впадают некоторые, даже из знакомых с историей революционного движения, а именно против смешения меня с другим Левенталем, одним из редакторов существовавшего некогда журнала «Община», ныне занимающим кафедру гистологии в одном из швейцарских университетов.]. Ню пока не зайду in medias res, трудно будет обойтись без местоимения первого лица, так как должен же читатель иметь хоть некоторое представление о пишущем и о том, как таковой попал «во чрево китово». Итак, без дальнейших вступлений прямо приступаю к делу.
    Арестован я был 19 ноября 1878 года в Петербурге, на Николаевском вокзале, с чемоданом, в котором было десятка два экземпляров только что выпущенного тогда 2 № «Земли и Воли» (еще пахли типографской краской) и 72 архинелегальных брошюры, каковы «Хитрая механика», «Сказка о 4 братьях», «Заживо погребенные» (описание жизни политиков, заключенных в каторжных централах Чугуева и Змиева, Харьковской губернии), «Смерть за смерть» (по поводу произведенного 4 августа того же года убийства шефа жандармов Мезенцева) и т. п. Кроме того, что было всего хуже, в чемодане было в особом конверте 13 писем и записочек от петербургских революционеров к московским [* В большинстве — от студенток-медичек Николаевской академии.], да в карманах было несколько бумажек, компрометировавших, главным образом, меня самого. Проводили меня на вокзал студент-медик хирург Г. Зак, у которого я жил проведенную мною в Петербурге неделю, и знакомый гимназист. И вот перед самым отъездом у меня было мелькнула мысль о необходимости хотя бы лишь находившиеся в особом конверте письма передать через этого гимназиста сестре, которая на яругой день уезжала в Москву, для чего я даже сделал тут же надпись на конверте, но помешала проклятая «деликатность». Кроме того, я считал себя вполне чистым и не подлежащим никакому подозрению. На самом же деле я был уже в большом подозрении, мало того, жандармское правление знало обо мне все, чего не должно было знать.
    Был я тогда студентом-медиком Московского университета. Впрочем, переходил с медицинского факультета на юридический и обратно (манили (демократизм факультета и естественные науки), но кое-чему учился только на медицинском, большую же часть времени отдавал чтению и революционной деятельности. Состояла же последняя в том: во 1-х, что большая часть шедшей из Петербурга в Москву революционной литературы привозилась ко мне; книги (книжки, журн. «Вперед», Лассаль, Чернышевский и т. п.) — даже только ко мне. Из присланного я часть раздавал даром революционным кружкам и известным мне революционерам для прочтения и дальнейшего распространения, другую же — продавал сочувствующим движению знакомым и любопытствующим, причем старался брать такую цену, чтобы доход покрывал стоимость розданных даром экземпляров. Во 2-х—я собирал для ссыльных и заключенных деньги и вещи, для чего в Москве существовали тогда районные кружки сборщиков (для этого же предприимчивые сборщики устраивали музыкально-танцевальные вечера, концерты и т. п.). Эта работа требовала много времени, беготни, разъездов (конечно, из своего заработка — уроками) и известной ловкости. Касса всегда была чересчур тоща, и то и дело приходилось делать экстренные усилия, чтобы добыть деньги. Легче было с платьем: оно бесцеремонно «сдиралось» со всякого сколько-нибудь сочувствующего знакомого. Всего труднее было с книгами. Их просто не давали, либо давали очень мало и с крайней неохотой.
    Между прочим, — но именно только между прочим, — я занимался и пропагандой среди учащейся молодежи. Пробовал это и среди рабочих, для чего завязал было сношения с рабочими из слесарных мастерских московско-брестской ж. д. Но я чувствовал, что ни по языку (чистейше интеллигентскому), ни по костюму и навыками я совершенно не подхожу к этой работе. Устраивать же маскарад с переодеваниям я как-то совестился. Впрочем, скоро я должен был сблизиться с рабочими с другой стороны и на иной почве. Да и вообще деятельность моя должна была расшириться и принять иной характер.
    Дело в том, что революционную Москву никак нельзя было «насытить» неаккуратно и в недостаточном количестве присылаемой из Петербурга революционной литературой. Поэтому среди московских революционеров не раз уже шли разговоры о том, что хорошо де было бы нам завести собственную типографию, хотя бы для перепечатки лучших брошюр и номеров газет, а, при наличности сил и средств, — и для собственных изданий. Но это было не более, как мечтами, так как совершенно не предвиделось денежных средств для оборудования типографии, содержания конспиративной квартиры и нужных при этом людей. И вдруг мой сосед по меблированным комнатам, интеллигентный рабочий Обнорский, заявляет мне, что деньги на приобретение машины нашлись, что он скоро поедет в Париж, чтоб купить и привезти эту машину, и что есть уже семейный рабочий, который поселится в конспиративной (для типографии) квартире и для видимости заведет там слесарную мастерскую. В последней будет участвовать и он — Обнорский. От меня тут требовалось, чтобы я давал материал для печатания и взял на себя корректуру, а также хранение, раздачу и рассылку напечатанного. Помню, я очень хорошо представлял себе, какую большую и опасную работу я на себя беру. Но при моем молодом прозелитизме, именно это и соблазняло меня в сделанном мне предложении; мне давно уже казалось, что делаемое мною с не меньшим успехом могла делать какая-нибудь мало интеллигентная женщина, а что и мне надлежит более трудная во всех смыслах (в том числе и в смысле опасности), но зато и более продуктивная, на мой взгляд, и более для меня подходящая работа, так что с этой стороны я, по крайней неопытности своей, мало задумывался над сделанным мне предложением. Останавливало меня другое, а именно: я знал всех сколько-нибудь заметных революционных деятелей в Москве, а главное, досконально знал все источники для добывания средств на революционные цели, а также — как скудны, как недостаточны были эти средства. Ведь именно для этого мне приходилось столь много сушить мозги, бегать, просить, подчас даже надоедать людям и, что еще хуже и тяжелее, — отказывать в крайне необходимой помощи.
    И вдруг неведомо откуда, и, по-видимому, с большой легкостью, нашлись такие, сравнительно большие, средства. И знал об этом какой-то (чуть-чуть интеллигентный) рабочий, а мне не говорит, а раз не говорит, значит, что «большая конспирация», так что и разговаривать не следует; мало того, и фамилию этого Обнорского я узнал от него лишь потом, путем перестукивания в Петропавловской крепости; в Москве же знал его лишь под кличкой «Иван Иванович». Но его привел ко мне хорошо мне знакомый и заслуживающий полного доверия человек, и этого достаточно, чтоб в дальнейшие расспросы не входить, — так уж велось тогда, да, вероятно, ведется и теперь — такова была революционная этика. Да и некогда было, чтоб долго над этим останавливаться. Некогда вообще...
    Сообщил Э. Пекарский.
    /Каторга и ссылка. Историко-революционный вестник. Кн. 16. № 3. Москва. 1925. С. 102-105./

                                                                         СПРАВКА

    Эдуард Карлович Пекарский род. 13 (25) октября 1858 г. на мызе Петровичи Игуменского уезда Минской губернии Российской империи. Обучался в Мозырской гимназии, в 1874 г. переехал учиться в Таганрог, где примкнул к революционному движению. В 1877 г. поступил в Харьковский ветеринарный институт, который не окончил. 12 января 1881 года Московский военно-окружной суд приговорил Пекарского к пятнадцати годам каторжных работ. По распоряжению Московского губернатора «принимая во внимание молодость, легкомыслие и болезненное состояние» Пекарского, каторгу заменили ссылкой на поселение «в отдалённые места Сибири с лишением всех прав и состояния». 2 ноября 1881 г. Пекарский был доставлен в Якутск и был поселен в 1-м Игидейском наслеге Батурусского улуса, где прожил около 20 лет. В ссылке начал заниматься изучением якутского языка. Умер 29 июня 1934 г. в Ленинграде.
    Кэскилена Байтунова-Игидэй,
    Койданава.