понедельник, 28 ноября 2016 г.

Эдуард Пекарский. О Виташевском. Койданава. "Кальвіна". 2016.





                                                          ПИСЬМА  В  РЕДАКЦИЮ
                                                                                 II.
    В № 4 «Каторги и ссылки» за 1924 год помещены «беглые воспоминания» А. Виташевской о ее муже Н. А. Виташевском. В эти воспоминания вкрались некоторые неточности, объясняющиеся недостаточной осведомленностью ее относительно научных, общественных и политических интересов покойного Н. А. Виташевского.
    На стр. 257 и 258 смешаны в одно две работы его, носящие почти одинаковое название, но различные по содержанию и ценности, а именно: «Якутские материалы для разработки вопросов эмбриологии права» и «Якутские материалы, собранные в 1883-1897 гг.» по материальному быту, обычному праву и верованиям якутов. Первая работа частью была напечатана в приложении к «Известиям Восточно-Сибирского Отдела Русского Географического Общества», частью, в виде отдельных статей, в журналах «Живая Старина» и Этнографическое Обозрение». Все это, вместе с остальною частью, в рукописи было послано М. М. Ковалевскому для отзыва, в результате чего Н. А. Виташевскому была присуждена малая золотая медаль Отделения Этнографии. Вторая работа, просто «Якутские материалы» (о ней именно упомянуто автором на стр. 261), в виде систематизированных и переписанных на пишущей машине выборок из обширных записей покойного, посылалась автором частями в Русский Комитет для изучения Средней и Восточной Азии (а не в Академию Наук) и до сих пор хранится в архиве последнего; эти материалы доступны для изучения, но мало кому известны; писались они в виде компенсации за то денежное пособие, которое Комитет оказывал Н. А. Виташевскому во время его невольного пребывания за границею (в Женеве). Только незначительная часть этих материалов была опубликована самим автором в «Приложениях» к «Живой Старине» в последний (1916) год ее существования.
    Стр. 261. Отъезд Н. А. Виташевского в Якутск не состоялся вследствие отрицательного ответа тогдашнего якутского губернатора Крафта на телеграмму секретаря Якутского Областного Статистического Комитета А. И. Попова, а вовсе не вследствие «просьб и протестов» автора воспоминаний. Н. А. Виташевский был настолько уверен в возможности для него найти обеспечивающую его с семьей работу в Якутске, что не только поспешил выслать еще из Женевы свои вещи в Иркутск (поближе к Якутску), но и сам готов был ехать в Якутск вскоре по приезде из Женевы в Одессу. Сам Н. А. писал мне от 3 января 1910 г., что «Сосновский (М. И.) и Горинович (В. Е.) объявили безумием с его (Виташевского) стороны всякую попытку ехать туда не заручившись категорическими обещаниями». Отрицательный ответ якутского губернатора подоспел вовремя, — в том же январе месяце, — и Н. А. стал заботиться о том, чтобы вытребовать свои вещи из Иркутска обратно.
    На той же 261 стр. сказано, что «тяжелая нужда заставила его (Виташевского) бежать в Петербург и здесь с трудом устроиться ночным корректором при типографии Академии Наук». Это совершенно неверно. «Бежав в Петербург», Н. А. некоторое время служил регистратором коллекций или корректором печатавшихся списков коллекций в Этнографическом Отделе Русского Музея, затем «ночным корректором», но не в типографии Академии Наук где ночных корректоров не бывает, а в редакции «С.-Петербургских Ведомостей», откуда перешел уже просто на первую корректуру при академической типографии.
    Последнее замечание. По тону статьи можно подумать, что Н. А. был не чужд симпатий к социал-демократической партии, среди членов которой у него были даже друзья... Это неверно: Н. А. до конца жизни оставался народником.
    Э. Пекарский.
    /Каторга и ссылка. Историко-революционный вестник. Кн. 15. № 2. Москва. 1925. С. 273-274./




                                                             Н. А. ВИТАШЕВСКИЙ
                                                               (Беглые воспоминания)
    — Посмотри на это двухэтажное, низкое, желтое здание, приютившееся в углу, старинное, с небольшими окнами; там это, было, — обратился ко мне мой муж, когда мы с ним приехали в Одессу.
    Было там в 1878 году вооруженное сопротивление полиции при аресте, — то дело, из-за которого муж мой, Н. А. Виташевский, пошел в каторгу.
    — Ты видела у нас врача Гуковского? Он мальчиком вместе со своим отцом, теперь стариком, тоже врачом, присутствовал при перевязке моей раны. У меня была переломлена ключица во время перестрелки. Оба они тогда случайно проходили.
    Муж нарисовал картину происходившего, с любовью останавливаясь на личности Ковальского, их главаря.
    — Удивительный человек, — продолжал он, такое спокойствие, героизм до конца. Ушел от нас, когда его взяли на казнь, как будто для того, чтобы вернуться к нам снова. Нас отправили в Сибирь, а его мы больше не видали.
    Это была одна из теплых искренних минут, прилив откровенности, который редко выпадал в его настроении. Обыкновенно он держал себя в коробочке, строгий, выдержанный, с виду сухой, холодный, «его превосходительство», как его кто-то назвал.
    Муж не любил много говорить о пережитом; оно жило в нем самом. Он любил видеть себя на бумаге, лелеял свои сокровенные мысли, не расставаясь с письменным столом. Увлеченный планом новой работы, он засиживался далеко за полночь. Он исписал в своей жизни огромное количество листов, но в печать попала незначительная часть.
    Мне припоминается его огромная работа о Герцене, написанная им в Женеве по заграничным материалам. С трудом прошнурованная толстая тетрадь была послана, кажется, на имя Батюшкова, — но она не увидала свет. Судьба ее неизвестна.
    Другая его работа научного характера, так называемые «Якутские материалы», по изучению быта якутов была оценена М. М. Ковалевским перед Академией Наук и вызвала в свое время интерес.
    Мои воспоминания о жизни Н. А. Виташевского начинаются с момента его возвращения из ссылки. Тогда он жил в Херсоне, работал статистиком в земской управе.
    Было это в конце 90-х годов. Херсон в те времена не имел, около себя железных дорог, по виду и характеру напоминал любой из сибирских городов, пыльный, тихий, бесшумный, где ютилась глухая, скучная, провинциальная жизнь. Сюда время от времени, вливались новые люди, ссыльные студенты. Этот пришлый, чуждый обывателю, элемент, ютился около моего мужа. Образовалась дружная, привычная семья, которая хорошо знала наши субботы. Тут происходили горячие споры, обсуждались события... Входившая в жизнь, ведшая широкую пропаганду среди рабочих социал-демократическая партия, имела здесь своих представителей. Народовольцы крепко держались своих позиций, но социал-демократы во всеоружии своего научного багажа, со стальной теорией, обладающей стройной логической последовательностью, врывались в старинное здание, созданное их отцами, и выдергивали из него звенья.
    Здесь близкими друзьями мужа были братья Цюрупы, один из них — Александр Дмитриевич Цюрупа, занимает видный пост в настоящее время.
    Муж недолго оставался в Херсоне, он быстро перебрался в Одессу и здесь продолжал свою работу в Одесской земской управе.
    Около мужа снова группируется широкий круг местной интеллигенции и свои товарищи. Муж становится близко к революционной работе. Субботы делаются многолюднее. В руках у всех нелегальная литература. Тогда жадно ловили всякие вести революционной борьбы и следили за тем, что делало правительство.
    Приближение 1905 года уже чувствовалось. Гроза явно готовилась. Начинались рабочие забастовки. Они перенеслись и в Одессу.
    В один из летних солнечных дней, когда все утопало в тишине и покое, неожиданно на улице показалась большая толпа рабочих, без шапок. Шли они стройно, лица важные и серьезные.
    Муж спокойно смотрел на проходивших, не обнаруживая удивления или восторга.
    —Это не рабочее движение, сказал он, — это только движение рабочих, рабочее движение впереди. Ряд забастовок, проведенных тогда провокационной зубатовской рукой, был быстро ликвидирован.
    Один раз, уходя на службу, муж сказал мне:
    «Придет нелегальный, ты прими его, он должен пробыть у нас весь день».
    Пришел молодой человек, гладко подстриженный. Лицо молодое, почти юношеское, скромный, сдержанный. Он сообщил, что едет за границу и все уже готово к отъезду. Он отдыхал и чувствовал себя хорошо. Усевшись запросто, словно он был у близких для него людей, он начал рассказывать свою историю, как он бежал с этапа перед самым Иркутском. Прятался в лесу по берегу Ангары. Люди и собаки искали его. Один раз чуть не обнаружили. Все-таки он счастливо добрался до Иркутска и оттуда попал сюда. Он стал говорить о своем детстве. Купеческий сын из раскольничьей семьи, которого отец посадил за торговлю, лишив возможности учиться. С необычайной теплотой он говорил о своей матери; закончил свой рассказ словами: — Все хорошо; только мама будет тосковать, жаль маму!
    Встреча с Брешковской заставила его бежать из дому и навсегда отдаться революционной работе. Чувствовалось, что для него революция — не слова, а сама жизнь, дело, которое было священным. Пойти на все, отдать себя в жертву за народные страдания — вот та религия, которая вызвала ряд террористических актов против правительства; героем одного из них он оказался впоследствии. За несколько часов нашего знакомства передо мной вырастал необыкновенный человек. Я не знала, кто он, и. только за границей узнала, что это был Сазонов.
    Не то неугомонность натуры, не то нежелание приспособляться, что-то терять в себе, заставило мужа снова бросить Одессу и переехать в Николаев. Здесь он принял участие в редактировании газеты «Николаевский Курьер».
    Бедность, скудость впечатлений провинциальной жизни, близость к Одессе, которая забивала своей прессой, не расцветили газеты. Жизнь, быт рабочих плохо освещались по тогдашним цензурным условиям. Муж был неудовлетворен, тяготился газетной работой, которая поглощала у него все время. Здесь вместе с ним работал Феликс Кон, впоследствии член Украинского ЦК.
    Но тут случились события, разом изменившие всю жизнь, давшие газете широкий интерес среди населения и работа в ней стала живой.
    Помню этот тяжелый вечер, когда щедро разливаемый по Николаевским улицам электрический свет холодно замирает в пустынных углах, на улицах нет никого. Деревья уныло кивают ветвями. Ветер осторожно шевелит ими. Что-то притаилось. Дома и домишки ярко освещены. Там напряженно встрепенулась неожиданная жизнь, суетливо, что-то тревожно совершается. Была объявлена японская война.
    Вести полетели с востока, наперерыв расхватывались. Глупый, карикатурный «япошка» был только смешон, но никто не мог предугадать последующих тяжелых событий, Японская война разразилась страшными жертвами. Конец ее вызвал те события, к которым готовились раньше.
    Настал 1905 год со своими «свободами», и столь же знаменитыми еврейскими погромами.
    Вслед за горячими поздравлениями пришедшей к мужу кучки рабочих, в радостный момент, когда люди обнимались, целовали друг друга, разразился еврейский погром. Одна часть населения была оскорблена в своих истинно русских чувствах и враждебно настроена.
    Случилось что-то потрясающее. Одну часть населения, евреев, избивали. Они очутились вне закона, царил произвол, что-то зверское, хуже войны.
    Мужа искали, хотели побить.
    — Он тоже за жидов, знаем! — Несколько раз подходили к нашей квартире.
    — Счастлив, что во время уехал, — внушительно заявила мне импозантная фигура купеческого типа.
    Город погрузился во мрак. Ощущалась нестерпимая боль и тоска...
    Муж уехал в Полтаву, где решено было издавать газету при участии Владимира Галактионовича Короленко. Газета носила название «Полтавщина».
    В Полтаве на первых же порах возникли несогласия в редакции. Обнаружились две партии: дворянская и пролетарская. Момент звал к жизни рабочий класс. Газета должна была защищать его интересы. Муж разошелся с редакцией и уехал в Петроград.
    В Петрограде работала первая Государственная Дума во главе с Муромцевым. Около нее действовали эсеры. Они издавали газету «Дело Народа». Мужу предложили быть ее секретарем. Для мужа начался ряд терзаний. Ни одной статьи он не написал, был суров, молчалив.
    — Нас арестуют, заявил он мне однажды, уходя в редакцию, — у ворот караулит шпик. Редакция открыла двери провокации. Убери все лишнее.
   Случился полный разгром редакции и арест мужа. Он очутился в «Крестах».
    Муж попал в руки полковника Иванова, который помнил его Одесский процесс. Воспользовавшись этим, он хотел создать большой процесс и мужа сделать центральной фигурой. Ему это не удалось. Вместо Нарымского края, куда первоначально хотели его отправить, он попал за границу, в Женеву.
    После выхода из «Крестов» муж стал обнаруживать странности. Четырехмесячное сиденье в тюрьме после жизненной волокиты сильно его изменили. Он стал говорить, что не вернется в Россию, что борьба возможна и за границей, а русское правительство ему надоело, что он считает себя принадлежащим больше загранице, чем России.
    Для мужа началась тяжелая борьба за существование. Заработка не было. Пишущая машина беспрерывно стучала. Он что-то готовил для печати, но что — я боялась спросить. Наконец Академия Наук стала высылать ему ежемесячные средства для приведения в порядок и систематизацию упомянутых уже мною «якутских материалов». Но средств было мало, муж должен был их добавлять побочными заработками. Здоровье его было подорвано крупозным воспалением легких.
    Приближающееся окончание ссылки пугало его. Он решил уехать в Якутскую область заняться любимыми научными работами при Якутском музее, не гонясь за большим заработком. И только мои просьбы и протесты остановили это окончательное решение.
    После заграницы пришлось снова жить в Одессе: Здесь свирепствовали репрессии. Все, кто принимал малейшее участие в революционных событиях, подвергался тюрьме или ссылке, были на учете. Мужу не давали ходу. Тяжелая нужда заставила его бежать в Петербург и здесь с трудом устроиться ночным корректором при типографии Академии Наук. Попытка взять место в Сибири в Омске, в качестве заведывающего статистикой встретила протест со стороны охранки, которая положила свое клеймо в виде неутверждения.
    За этот период муж был занят мелкими литературными работами. Он участвовал в издательстве Слепцовой: «Книжка за книжкой». Писал статьи для «Былого». Написал учебник пения. Работы эти являются случайными. Главные основные его работы чисто научного характера оставались в стороне. Он гнулся в тяжелых лапах нужды.
    За последние годы его жизни материальное положение его улучшилось, но он был совершенно больным человеком.
    — Ведь это душевнобольной, — сказал мне наш родственник — психиатр.
    Он не проявлял себя в какой-либо общественной, литературной работе, доживал себя, если так можно выразиться. Был сильно истощен и умер скоропостижно: сердце перестало работать.
    Он умер после Октябрьского переворота, когда события в России пошли головокружительным темпом, умер, оставаясь пассивным зрителем происходившего.
    Когда теперь передо мною встает образ мужа, невольно рисуется кристаллизованный тип старого революционера, не потерявшего своих убеждений до конца дней. Сквозь мглу и непогоды тяжелых годов реакции он сохранил свое, народничество как святыню, оставаясь верным заветам прошлого.
    Мною набросаны лишь беглые штрихи, точного портрета я нарисовать не могла. Муж всею своею личностью принадлежал к отошедшему от нас революционному поколению народничества, выросшему на разрушенном строе крепостного барства. Он и сам говорил: «то, что проделывали с крепостными на конюшне, виденное и перечувствованное мною, барчуком, в детстве, сделало меня революционером». Когда старое правительство в виде милости объявило «лишенцам» о возвращении им дворянских прав под условием подачи прошения на высочайшее имя, муж отверг это гнусное предложение. Он жестоко клеймил ненавистный ему строй дворянской аристократии, оставшись верным себе до конца жизни.
    А. Виташевская.
    /Каторга и ссылка. Историко-революционный вестник. Кн. 11. № 4. Москва. 1924. С. 257-262./




                                                                    ПРИЛОЖЕНИЕ





    Уважаемая Мария Николаевна!
    Я сотрудник редакции журнала «Полярная звезда», фамилия моя Ласков. Обращаюсь к Вам с частным письмом, так как оно несколько выходит за рамки официального.
    Ваши воспоминания об отце, Ионове и Майнове мы подготовили в очередной номер. Вчера редколлегия согласилась с вашими предложениями по номеру, так что, если все будет в порядке, Ваша статья выйдет в № 3 /май-июнь, следовательно, в конце июня/. Я лично прочел и готовил ее в печать с большим интересом.
    Не знаю, известно ли Вам, что к трудам и личности Вашего отца проявляется большой интерес в Польской Народной Республике? Например, в прошлом году там вышла книга Витольде Армона «Польские исследователи культуры якутов» /не польском языке, разумеется/. Этот автор изучает биографию и творчество Н. А. Витошевского со студенческой скамьи. В свою книгу он включил главу о Н. А. Виташевском. Вполне возможно, что все это Вам известно, но на всякий случай даю Вам адрес Витольда Армона:..
    Думаю, что если Вы напишете ему, он будет очень рад и незамедлительно вышлет Вам свою книгу.
    А у меня к Вам вопрос вот какого свойства. Не пригодилось ли Вам встречаться или что-либо слышать о Марии Серошевской, дочери известного польского писателя Вацлава Серошевского? Серошевский отбывал якутскую ссылку одновременно с Вашим отцом и встречался с ним в Батурусском улусе. В своих воспоминаниях он несколько раз упоминает об этом. /Эти воспоминания содержатся в XVI томе собрания сочинений Серошевского, изданного в Кракове в 1959-1962 гг./. После революции Серошевский жил в Польше /умер в 1945 г./, а дочь его, по матери якутка, осталась в Советском Союзе. Известно, что до 1933 года она жила в Москве, работала учительницей. Была ли у нее семья и дети, я не знаю. Знаю только, что она много лет переписывалась с отцом. Наверняка в этих письмах речь и о Якутии — возможно, и о людях, с которыми Серошевскому приходилось там встречаться... Если Вы что-либо знаете о Марии Серошевской, о ее потомках, сообщите, пожалуйста.
    Крепкого Вам здоровья, всего доброго в жизни.
    Мой адрес: 677007 Якутск, ул. Октябрьская, д. 5, кв. 7.
    Ласкову Ивану Антоновичу.
    Разрешите поздравить с наступающим праздником 1 мая!
    /1978 г. Письмо дочери Виташевского./

   Е. И. Оконешников
                                ПИСЬМО Э. К. ПЕКАРСКОГО Н. А. ВИТАШЕВСКОМУ
                                                           (Публикация документа)
    В Центральном Государственном архиве литературы и искусств России (ЦГАЛИ, Москва) хранится личный фонд почетного академика АН СССР Эдуарда Карловича Пекарского (Фонд 1209 г., оп. 1), содержащий 171 дело. Среди них переписка с другими лицами, отбывавшими ссылку в Якутской области.
    Ниже приводим текст письма Э.К.Пекарского своему товарищу по якутской ссылке революционеру-народнику Николаю Алексеевичу Виташевскому. Содержание письма представляет интерес, так как показывает, с каким обостренным чувством ответственности и глубоким пониманием дела относился Э. К. Пекарский к идее создания «Словаря якутского языка». Полагая, что научный подвиг Э. К. Пекарского послужит примером для настоящих и будущих исследователей языка и культуры саха, считаем необходимым письмо с примечаниями опубликовать.
    Егор Иннокентьевич Оконешников,
    канд. филол. наук, с.н.с. ИГИ АН РС(Я)

                                                                   Николай Алексеевич!
    31 марта 1896 г.
    Да и, действительно, якутский язык — бездонное море, исчерпать которое я, конечно, не в силах. Но и помимо того, приступив к обработке, я испытываю такие тягостные муки головного напряжения, что готов придти в отчаяние. С одной стороны, кроме меня, вряд ли кто в состоянии был бы в такой же степени, как я, разобраться в собранном мною материале, а, с другой стороны, обширность материала подавляет меня до того, что я серьезно боюсь, как бы не оскандалиться прежде приведения этого материала в более или менее систематизированный порядок, что ли (1). Эта боязнь заставляет меня работать свыше сил и не щадя здоровья даже (2). И глупо это, сознаю, и все-таки ничего с собой делать не могу — все в жертву этому богу. Посудите сами, что за каторжная работа: слово абааһы потребовало от меня целый день, аɉыы — ровно два дня, айыыһыт — день самого усидчивого, какой Вы только можете себе представить, труда и головного (я не решаюсь сказать умственного) напряжения (3). И таких слов немало. Объясняю себе это тем, что материал при всей его подавляющей обширности все-таки еще не полон в смысле полноты фразеологии, которая только одна и может служить верным источником для определения истинных и точных значений слова. И вот я стараюсь исполнять словарь по имеющемуся у меня еще вовсе не тронутому обширному фольклорному материалу (главным образом Ионова и Ястремского) (4). Спасибо еще Ионову, что он дал мне благой совет: сравнения с разными тюркскими наречиями, маньчжурскими и монголо-бурятскими языками до окончания словаря якутского выделить особо в виде приложения к словарю. Иначе бы до сих пор я еще не приступил бы к обработке. К обработке! (5). Мне даже совестно пока употреблять это слово, ибо г. г. редакторы, которым я послал уже 18 листов (in folie), мне не возвратили ни одного, чтобы я мог видеть, чего собственно стоит мне, с позволения сказать, обработка. Жду обратно листов с понятным нетерпением (6). В конце концов, придется, пожалуй, выпустить в свет не “Словарь якутского языка», а всего лишь «Материалы для якутского словаря». За то, что материалы будут многоценными, могу поручиться чем угодно — чувствую всем своим существом, что ценны.
    Һ я употребляю (да и Ястремский) только тогда, когда стоящее в начале слова с слышится нам как һ, а в середине слова между двумя гласными мы всегда пишем с, которое произносится двояко: и как с, и как һ.
                                                               ПРИМЕЧАНИЯ
    1. Первичную обработку всего наличного материала Э. К. Пекарский закончил в виде словаря еще к концу 1889 г. Однако благодаря участию в якутской Сибиряковской экспедиции 1894-1896 гг. ему удалось собрать богатый материал устного народного творчества. Этот фольклорный материал, пока лежащий как мертвый капитал, не мог не давить на составителя своей обширностью. И он решил приступить к составлению «Словаря» заново, уже в алфавитном порядке.
    2. О трудностях работы над «Словарем» Э. К. Пекарский писал следующее: «Часто не хватало письменных принадлежностей, приходилось пользоваться каждой осьмушкой бумаги, у которой одна сторона была чистая. Не было свеч, и приходилось читать, а иногда и писать при свете якутского камина с риском испортить себе глаза. Денег в нашем распоряжении было очень мало, так как приходилось ограничиваться при отсутствии заработка скудным казенным пособием в 6 рублей в месяц, а потом — 12 рублей» (ПФА РАН. Ф. 202. Оп. 1 Д. 57. Л. 184).
    3. Это был только вздох автора, вырвавшийся в минуты усталости в начальный период работы над «Словарем». Словарная работа сама по себе исключительно трудна. В этой связи академик Л. В. Щерба приводил в свое время следующее стихотворение, сочиненное еще в XVIII веке:
            «Если в мучительские осужден кто руки,
            Ждет бедная голова печали и муки,
            Не вели томить его делом кузниц трудных,
            Не посылать в тяжкие работы мест рудных:
            Пусть лексикон делает — то одно довлеет
            Всех мук роды сей един труд в себе имеет».
    4. Э. К. Пекарский приступил по совету В. М. Ионова к изучению языка устного народного творчества. «Признаюсь, — писал он впоследствии, — что ближайшее знакомство со сказочным и песенным языком заставило меня пожалеть о том времени, которое я штудировал св. книг, переводчики которых старались передавать церковно-славянский текст слишком буквально, насилуя якутский язык невозможным образом». [«Предисловие» к «Словарю якутского языка». — С. IV].
    5. Э. К. Пекарский «обработкой» называет составление словарной статьи, состоящей из заголовочного слова, толкования его значений и иллюстративного материала.
    6. Первоначально на редактирование «Словаря якутского языка» дали согласие В. М. Ионов (этнограф, фольклорист), С. В. Ястремский (тюрколог, фольклорист) и Дм. Дм. Попов (этнограф, знаток языка саха). Однако С. В. Ястремский в 1896 г. уехал в Иркутск, а Дм. Дм. Попов в том же году умер.
    7. По этому поводу профессор Е. И. Убрятова писала: «Единственный упрек, который можно предъявить к фонетической записи Э. К. Пекарского — это отсутствие знака для интервокального с... Но во всем остальном запись Э. К. безупречна» (Убрятова Е.И. Очерк истории изучения якутского языка. — Якутск, 1945. — С. 24).
     /Якутский архив. № 2. Якутск. 2003. С. 95-97./
                                                                       СПРАВКА


    Эдуард Карлович Пекарский род. 13 (25) октября 1858 г. на мызе Петровичи Игуменского уезда Минской губернии Российской империи. Обучался в Мозырской гимназии, в 1874 г. переехал учиться в Таганрог, где примкнул к революционному движению. В 1877 г. поступил в Харьковский ветеринарный институт, который не окончил. 12 января 1881 года Московский военно-окружной суд приговорил Пекарского к пятнадцати годам каторжных работ. По распоряжению Московского губернатора «принимая во внимание молодость, легкомыслие и болезненное состояние» Пекарского, каторгу заменили ссылкой на поселение «в отдалённые места Сибири с лишением всех прав и состояния». 2 ноября 1881 г. Пекарский был доставлен в Якутск и был поселен в 1-м Игидейском наслеге Батурусского улуса, где прожил около 20 лет. В ссылке начал заниматься изучением якутского языка. Умер 29 июня 1934 г. в Ленинграде.
   Кэскилена Байтунова-Игидэй,
    Койданава.


    Николай Алексеевич Виташевский род. 8 сентября 1857 г. в уездном городе Одесса Херсонской губернии Российской империи в дворянской семье. Окончил Николаевское реальное училище. В 1878 г. арестован и приговорен к 6 годам каторги, которая была сокращена до 4 лет. Оставил воспоминания о Карийской каторге. В 1883 г. отправлен на поселение в Якутскую область и водворен в Баягантайском улусе, а затем в Батурусском. Изучал быт и обычаи якутов. Был допущен в Якутске к работе в статистическом комитете Якутской области. Член особой комиссии по урегулированию земельного вопроса. В 1895 г. участвовал в работе Сибиряковской экспедиции. Занимался изучением юридического права и вопросами землепользования у якутов. в 1896-1897 гг. работал начальником поисковой партии «Алданской экспедиции» Российского золотопромышленного общества. В 1897 г. возвратился в Херсон, статистик земской управы, позднее переехал в Николаев, совместно с Ф. Я. Коном работал в редакции газеты «Николаевский курьер». Примкнул к эсерам, в 1906 был арестован и выслан в Женеву. Вернулся в Россию. Умер 21 июня 1918 г. в номере гостиницы в Москве.
    Фаба Улус,
    Койданава.


    Егор Иннокентьевич Оконешников - род. 1 сентября 1930 г. в Курбусахском наслеге Усть-Алданского района Якутской АССР (РСФСР - СССР), в 1947 г. награжден медалью «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.»
    В 1954 г. окончил якутское отделение историко-филологического факультета Якутского государственного педагогического института. В 1954-1964 гг. — учитель якутского и русского языков, завуч средней школы, школьный инспектор Усть-Алданского районного отдела народного образования, секретарь Якутского Обкома профсоюза работников народного просвещения, высшей школы и научных учреждений. В 1965 г. поступает на работу в ИЯЛИ ЯФ СО АН СССР на должность младшего научного сотрудника. В 1972 г. защитил кандидатскую диссертацию по теме «Э. К. Пекарский как лексикограф». В 1984-1991 гг. — заместитель директора по науке ИЯЛИ ЯФ СО АН СССР, с 1992 г. — старший научный сотрудник отделов терминологии и современных языковых проблем; с 2006 г. — ведущий научный сотрудник отдела толкового словаря, с 2009 г. — старший научный сотрудник ИГИ и ПМНС СО РАН. Имеет научное звание старшего научного сотрудника по специальности «Тюркские языки».
    Илинка Усходняя-Мних,
    Койданава

    Иван Антонович Ласков – род. 19 июня 1941 года в областном городе Гомель Белоруской ССР в семьи рабочего. После окончания с золотой медалью средней школы, он в 1958 г. поступил на химический факультет Белорусского государственного университета, а в 1966 г. на отделение перевода Литературного институт им. М. Горького в Москве. С 1971 года по 1978 год работал в отделе писем, потом заведующим отдела рабочей молодежи редакции газеты «Молодежь Якутии», старшим редакторам отдела массово-политической литературы Якутского книжного издательства (1972-1977). С 1977 г. старший литературный редактор журнала «Полярная звезда», заведовал отделам критики и науки. С 1993 г. сотрудник детского журнала «Колокольчик» (Якутск), одновременно работая преподавателем ЯГУ (вне штата) и зав. отделом связей с общественностью Якутского аэрогеодезического предприятия. Награжден Почетной Грамотой Президиуму Верховного Совета ЯАССР. Член СП СССР с 1973 г. Найден мертвым 29 июня 1994 г. в пригороде г. Якутска.
    Юстын Ленский,
    Койданава