воскресенье, 30 октября 2016 г.

Эдуард Пекарский. Кочевое или оседлое племя якуты? Койданава. "Кальвіна". 2016.




                                          КОЧЕВОЕ ИЛИ ОСЕДЛОЕ ПЛЕМЯ ЯКУТЫ?
    Помещая статью г. Пекарского в виду значения поднятого им вопроса, редакция, однако, полагает, что вопрос этой статьею еще не решен окончательно. Желательно иметь более подробные данные о хозяйстве якутов в различных районах занятой ими территории, ибо только на основании изучения действительности можно сделать заключение о формах их хозяйства. В частности, редакция не может не указать, что среди бурят, киргиз и некоторых других инородцев, сохранялись лишь незначительные группы, ведущие кочевое хозяйство в его чистом виде; большинство же осложнило свое кочевое скотоводство сенокошением, земледелием и постоянными жилищами, что, однако, не мешает их хозяйству быть кочевым. Ред.
                                                                                 *
    Определенный ответ на вопрос: к какому разряду следует отнести то или другое инородческое племя — представляется в высшей степени важным в силу того, что закон наш ставит в зависимость от решения этого вопроса и тот или другой «образ управления» и поземельного устройства данного племени.
    Согласно уставу об инородцах 1822 г. (действующее ныне положение об инородцах, изд. 1892 г.), сибирские инородцы, составлявшее прежде один разряд, без различения их образа жизни, разделены, по степени их гражданского развития и по качеству их промыслов, на три разряда: оседлых, кочевых и бродячих (§ 2).
    Якуты были отнесены ко второму разряду, т.-е. к кочевым, на том основании, что сам устав (§ 3) причислял к этому разряду тех, «кои имеют оседлость, хотя постоянную, но по временам года переменяемую, и не живут деревнями».
    Указанный здесь признак кочевого состояния не выдерживает критики уже потому, что с понятием о кочевом образе жизни никогда не связывалась «постоянная оседлость».
    «Чисто-кочевой быт, — говорит г. Кауфман, — это такой, где хозяйство зиждется исключительно на одном скотоводстве, где, притом, скот содержится круглый год на подножном корму, и следовательно где не существует не только земледелия, но даже и сенокошения; а отсюда с необходимостью вытекает кочевой образ жизни... и отсутствие постоянных жилищ, — единственное обиталище типичного кочевника, идеально приспособленное к своей цели — это переносная, обыкновенно войлочная юрта»... И далее: «тип первобытного, чисто-кочевого землевладения — это, повторяю, полное «отсутствие землевладения», «полное отсутствие каких-либо границ» (Русская Мысль, 1907, кн. X, стр. 4 и 5). Ни один из этих признаков не подходит к быту якутов, но, тем не менее, г. Кауфман, доверившись г. Серошевскому или, вернее, его знакомству с якутским языком, причисляет к чистейшим кочевникам не кого другого, как якутов. Это обстоятельство обязывает нас возможно подробнее остановиться на затронутом вопросе.
    Зачисление якутов в разряд кочевых относится, несомненно, к тому отдаленному времени, когда главным их занятием было не скотоводство, вообще развившееся лишь впоследствии, и тем более не земледелие, а коневодство и звероловный и рыболовный промыслы, для которых отдельные роды или семейства действительно кочевали в более или менее определенных районах, заходя иногда и во владения соседних родов.
    Но уже в конце 60-х годов XVIII в., когда Высочайшим указом от 14 декабря 1766 г. за № 12801 было приказано не вызывать депутатов от кочующих инородцев в Екатерининскую комиссию о сочинении проекта нового уложения, сами якуты пяти Подгородних улусов ходатайствовали о принятии в депутаты их представителя Сыранова, основывая свое ходатайство именно на том, что «они не только кочевые, но зиму пребывают в своих жилищах», т.-е. косвенно как бы обособляли себя от инородцев собственно кочевых.
    И действительно, со времени закрепления 1-ою ясачною комиссиею (1763 г.) за каждым родом раз навсегда определенной территории и определения размера ясака в зависимости от качества и количества угодий, меры, вызванной развитием скотоводства и увеличением населения, — земельные участки стали распределяться уже между отдельными членами рода, и тем самым было положено прочное основание для постепенного перехода якутов из кочевого состояния в оседлое. Развитие земледелия лишь довершило этот естественный, вытекавший из настоятельных экономических нужд, процесс, окончательно прикрепив каждого якута с его семьей и хозяйством к определенному земельному участку и заставив дорожить каждым клочком распаханной на нем земли.
    Сам закон в действительности различает точно лишь две категории инородцев: а) оседлых, т. е. имеющих постоянную оседлость (§ 3), и б) кочевых и бродячих, отличающихся непостоянством их жительства и другими общими для них признаками (§ 136). Таким образом, якутов, с точки зрения закона, как имеющих постоянную оседлость, т. е. отличающихся от кочующих и бродячих постоянством жительства, хотя бы по временам года, и переменяемого, следовало бы отнести скорее к категории оседлых, чем к категории кочующих и бродячих. То обстоятельство, что якуты не живут деревнями, а переходят с зимника на летник и обратно, не изменяет существа дела, так как этот переход из одного постоянного жилища в другое постоянное же совершается лишь один раз в год, притом в общем на очень незначительном расстоянии, и скорее имеет характер переезда на дачу, чем кочевания в собственном смысле этого слова.
    Другие свойства якутов, определенные в законе (§ 136), как характерные черты кочевых и бродячих инородцев, также изменились в силу тесного соприкосновения их с русскими. «Они утратили простоту нравов, — говорит местный исследователь, — у них явились в обращении ассигнации и монета»; живущие в трех южных округах области якуты «приучились несколько к хлебопашеству и поняли пользу его», а поставка мяса и масла и перевозка тяжестей на открытые в 1843 г. в Олекминском округе золотые промыслы и Ниманские (Амур. обл.) «стали прибыльным и скоро цивилизующим занятием»; под влиянием всех этих условий якуты «утратили многие из своих воспоминаний об обычном праве и стали осваиваться с русскими законами» [*Дело Якут. Област. Статистич. Комитета 1872-75 гг. № 13, ст. Д. Павлинова: «Объ имущественномъ правѣ якутовъ».]. В настоящее время, по своим понятиям, в деле защиты своего личного достоинства и своих личных прав, равно интересов общества, когда последние приходят в столкновение с интересами администрации, — якуты стоят ничуть не ниже и даже выше русских крестьян.
    На устарелость разделения инородцев вообще на три разряда — оседлых, кочевых и бродячих — указывалось в отношении иркутского генерал-губернатора на имя министра земледелия и государственных имуществ 30 июля 1895 г. № 7517, а по отношению к инородцам Якутской области местная высшая администрация также признала такое разделение несоответствующим действительным условиям инородческого быта, находя, что ныне наблюдаются лишь две категории инородцев: проживающих оседло и бродячих, сохраняющих охотничий образ жизни.
    Согласно § 4 полож. об инор., при каждой общей переписи должно быть составлено расписание для определения, «в каком именно разряде должно считать каждое племя и род или семейства». Первая всеобщая перепись, несомненно, дала лишь более или менее приблизительное понятие о характере расселения якутов, их образе жизни и занятиях в виду того, что многие влиятельные родовичи и так наз. почетные или лучшие люди, заинтересованные в сохранении порядка управления, выгодного, главным образом, для них, приняли, конечно, со своей стороны, меры, чтобы внушить подчиненному им населению необходимость давать такие показания о своем образе жизни и промыслах, которые указывали бы, что оно — более кочевое, чем оседлое. В некоторых наслегах (напр., во 2-ом Хатылинском Ботурусского улуса, Якутского окр.) служащих житницею не только для своего, но и для соседних улусов, в графе побочных занятий умышленно нигде не показывалось земледелие, несмотря на то, что были одинокие голоса, настаивавшие на необходимости показать в числе главных занятий и земледелие — для доказательства, что хлебопахотные земли уже стали нужны и ценны для самих якутов и что отчуждение их в пользу русских пришельцев нанесет существенный ущерб коренному населению. Особенно неполны и тенденциозны должны быть сведения по тем участкам, в которых счетчиками были якутские писаря и грамотеи: они находили возможным заполнять графу занятий по своему усмотрению.
    И вообще во все времена, сведения, доставлявшиеся якутскими родоначальниками, были крайне тенденциозны и всегда имели в виду не пользу якутской массы, а исключительно выгоду якутской знати. Когда последняя желала, чтобы в Екатерининскую комиссию попал и ее представитель, то тогда — как мы видели — якуты являлись «не только кочевыми, но зиму пребывающими в своих жилищах», а 57 лет спустя, именно в 1823 г., в первоначальной редакции так наз. «Якутских показаний», послуживших материалом для составления «Свода степных законов кочев. инородцев Вост. Сибири», говорится уже, что «якутов, по примеру крестьян, семьями или домами считать нельзя, ибо по непостоянному жительству якутов ни семей, ни домов постоянных не бывает», что живут они будто бы «от места собрания 50, 100, 300 и 500 верст», что зимою «самая необходимость требует кочевать со скотом по тем местам, где сена приготовлены», а летом «переезжать на летник и другого владения». Быстро сообразив все выгоды, предоставленные Уставом 1822 г. якутским родоначальникам, и опасаясь перечисления якутов из разряда кочевых в разряд оседлых, опасаясь обращения в крестьянское сословие, — они, эти родоначальники, не останавливались никогда не только перед обобщением единичных фактов, как сравнительно редкие перекочевки, но и перед прямым извращением действительного положения вещей.
    В лучшем случае, как это было, напр., с приговорами инородцев Якутского и Вилюйского округов на предложение якутского областного совета (журн. от 31 авг. 1891 г. за № 131), не пожелают ли они в среде своей ввести волостное управление, они отделываются общими фразами, ссылаясь на разбросанность населения, бедность и опять-таки особые условия кочевой жизни, мешающие будто бы введению среди них реформы.
    Можно смело сказать, что и все последующие предложения в этом направлении будут отклоняемы под теми или другими, мнимыми или действительными, предлогами до тех пор пока, согласно прим. к § 26 Полож. об инор. обращение «кочевых» инородцев в сословие сельских обывателей будет зависеть от собственного их, инородцев, желания. Единственный пример олекминских инородцев, перешедших в разряд оседлых по собственному желанию [*В 1903 г., по распоряжению иркутского генерал-губернатора, олекминские инородцы переведены обратно в разряд кочевых, как перешедшие в разряд оседлых незаконно.], не может служить опровержением сказанного, так как, в сущности, неизвестно, какими мотивами руководились инициаторы этого перехода; несомненно только то, что, как это усмотрено было якутским губернатором в 1893 г., спустя два года по преобразовании, «крестьянское положение» инородцами вовсе не было усвоено: общество в виде «схода» и «суда» не сделалось вершителем общественных дел, а таковыми фактически остались те же влиятельные родоначальники. Желание перечислиться в оседлые не могло быть результатом сознательного предпочтения массою инородцев общественного управления, организованного согласно «Положению», хотя бы потому, что как крестьянское «Положение», так и «Положение об инородцах» темной массе якутов совершенно не знакомы, а следовательно инициаторами дела руководили соображения, ничего общего не имевшие с организацией общественного управления на новых началах.
    В противность указанной выше ст. 26 прим., §§ 5 и 6 Полож. об инор. запрещают, при составлении расписания, включать в разряд оседлых только тех инородцев, кои по образу жизни и промыслам суть более кочевые, начинают только заниматься земледелием и не имеют еще от него значительных выгод.
    Из сказанного можно сделать заключение, что раз якуты, по степени их гражданского развития, образу жизни и занятиям, будут признаны ведущими более оседлую жизнь, то включение их в разряд оседлых и соответственное преобразование их общественного управления может быть совершено на точном основании закона и без формального изъявления ими на то своего желания, — тем более; что у массы якутской, привыкшей издавна к данному общественному устройству, каким бы тяжелым гнетом оно ни ложилось на нее, и не имеющей понятия о другом порядке управления, такого желания явиться и не может. Само собою разумеется, что здесь речь идет не о введении крестьянского положения, которое и в Олекминском округе, при более подходящих для того условиях, не могло привиться, а о тех преобразованиях, которые вообще должны считаться необходимыми в виду сильно изменившихся условий якутской жизни.
    Эд. Пекарский.
    /Сибирскiе вопросы. № 37-38. С.-Петербург. 1908. С. 34-40./


                                                                        СПРАВКА

    Эдуард Карлович Пекарский род. 13 (25) октября 1858 г. на мызе Петровичи Игуменского уезда Минской губернии Российской империи. Обучался в Мозырской гимназии, в 1874 г. переехал учиться в Таганрог, где примкнул к революционному движению. В 1877 г. поступил в Харьковский ветеринарный институт, который не окончил. 12 января 1881 года Московский военно-окружной суд приговорил Пекарского к пятнадцати годам каторжных работ. По распоряжению Московского губернатора «принимая во внимание молодость, легкомыслие и болезненное состояние» Пекарского, каторгу заменили ссылкой на поселение «в отдалённые места Сибири с лишением всех прав и состояния». 2 ноября 1881 г. Пекарский был доставлен в Якутск и был поселен в 1-м Игидейском наслеге Батурусского улуса, где прожил около 20 лет. В ссылке начал заниматься изучением якутского языка. Умер 29 июня 1934 г. в Ленинграде.
   Кэскилена Байтунова-Игидэй,
    Койданава.




вторник, 25 октября 2016 г.

Вацлав Серошевский. Албазинцы. Койданава. "Кальвіна". 2016.


                                                                     АЛБАЗИНЦЫ
    Российское посольство возникло в Китае как первое европейское посольство. Начало его удивительным образом связано с романтическим случаем, главным героем которого был поляк. Сибирский историк, Иоганн Фишер («История Сибири» 1774 г. и «Путешествие в Китай Н. Спафария в 1675 г.», стр. 21), рассказывают, что атаманом Киренского острога на Лене был в 1665 году польский или литовский авантюрист, и даже католик, по имени Никифор Черниговский. Он имел прелестную дочку, которую в его отсутствие соблазнил илимский воевода Обухов. Вещь весьма обычная в те времена, но... девушка утопилась, а «гордый поляк», как называет Черниговского другой историк, И. Mосквин («Воеводы и начальники г. Якутска и их действия», 1863 г.), узнав о причине ее смерти, напал со своими товарищами на воеводу и убил его возле Киренска, затем сбежал на границу Китая, восстановил разбуренную местными жителями крепость Aлбазин на Амуре и начал побивать и грабить подвластные Китаю племена. В 1688 г. китайская армия обложила Aлбазин и взяла его штурмом, после долгого и упорного сопротивления. Пленные, в количестве нескольких сотен, были отправлены в Пекин, где китайский император, удивленный их небывалым мужеством и воинственной внешностью, приказал зачислить в свою личную гвардию. Поселили их в северо-восточной окраине маньчжурского города. Aлбазинцы приняли одновременно обычаи, язык и цивилизацию китайскую, а через браки с китайскими женщинами даже и сходство с окружающим людом. В числе пленных, также прибыл вместе с ними православный поп, и они остались христианами. В 1715 г. богдыхан обратился к российскому правительству с просьбой отправить священника для православных подданных его гвардии. С этого момента, с начала 20 лет, а затем каждые 10 лет, был отправляем в Пекин с особым послом архимандрит, священник вместе с клиром. О. Ковалевский, знаменитый синолог, друг Мицкевича, совершил путешествие в Китай именно с таким посольством. Пекин был в то время еще закрыт для европейцев, но Ковалевский для знаний своих и работы над китайским языком принят был в корпорацию китайских ученых, наделен был дипломом мандарина высокого чина. История албазинцев является одним из многих примеров существующей в Китае толерантности. Там сотни сект и концессий. Каждый молится кому хочет и как хочет, ни перед кем не отчитываясь. Резня христиан имеет политический, а не религиозный характер. В любом случае, это явление времен более поздних, когда между тем следы христианства у китайских историков датируются VIII столетием, когда несторианство было занесено в Поднебесную с севера и запада туранскими ордами.
    В. Серошевский.
    /Tygodnik İllustrowany. Nr. 35. Warszawa. 1900. S. 694./


                                                                           СПРАВКА


    Вацлав Леопольдович Серошевский (Wacław Sieroszewski) род. 24 августа 1858 г. в имении Вулька-Козловская Радзиминского уезда Царства Польского Российской империи. За участие в рабочем движении был сослан в Якутскую область, где провел 12 лет (1880-1892). В 1895 г. Серошевский поселился в имении Святск в Гродненской губернии у Петра Гурского, а в следующем году нанёс визит Элизе Ожешко в Гродно. В это время произошел острый обмен мнениями на тему - годиться ли польскому писателю также писать и на русском языке, причем Серошевский защищал право к такому двуязычному творчеству. В Святске им также было написано несколько «сибирских» рассказов. В конце 1890-х гг. Серошевский путешествовал по Кавказу, побывал в Японии, Корее, Китае, на Цейлоне, в Египте и Италии. В 1914 г.  Серошевский вступил в легионы Пилсудского, в 1918 г. был назначен на пост министра информации и пропаганды во Временном правительстве Дашинского. В 1935—1938 гг. член сената Польши. В межвоенное время Серошевский был председателем польско-китайского общества. Он разъезжал по всей Польше с лекциями о Китае, выступая на них страстным сторонником польско-китайского сближения. Так, 26 апреля 1926 года Вацлав Серошевский читал в брестском театре Сарвера лекцию «Польша в Маньчжурии», которая иллюстрировалась многочисленными фотоснимками. Интересно содержание этой лекции: Варшава или Рига. Опасности и удовольствия поездки через Россию и Урал. Сибирские станции. Путь 5-й польской дивизии Колчака. Золото и чехи. Иркутск. Вокруг Байкала. Станция Маньчжурия. Страна Маньчжурия. Харбин. Мукден. Лаоян. Порт-Артур. Дальний. Судьбы поляков в Маньчжурии во время мировой войны и революции. Теперешнее положение, что делать? Поляки китайские подданные. Китайский рынок открыт для Польши. Генерал Чанг-Тео-Лин - друг поляков. Как Китай искал Польшу. Скончался Вацлав Серошевский 20 апреля 1945 г. от пневмонии в больнице городка Пясечно недалеко от Варшавы и был похоронен на местном кладбище, а в 1949 г. был перезахоронен на кладбище Повонзки в Варшаве.
    Анэта Жубар,
    Койданава.
    P. S. В своей статье про албазинцев Вацлав Серошевский использовал красивую легенду о прекрасной польке, совращенной илимским воеводой Лаврентием Обуховым. В действительности же у уроженца Брагинщины Никифора Черниговского дочерей не было, а жена уже не подходила для любовных утех. Также Серошевский произвольно ссылается на приводимые источники.







понедельник, 24 октября 2016 г.

Лайма Вискуля. Сын Риги. Койданава. "Кальвіна". 2016.



    Егор (Юрий) Коссак – род. в 1841 году, сын рижского портного из Лифляндской губернии Российской империи.


   В 1860 году Коссак поступил в Горы-Горецкий земледельческий институт, находящийся в Могилевской губернии Российской империи в Горецком уезде, образованном в 1860 году, после ликвидации Копысского уезда. 28 марта 1863 года он был исключен из состава учащихся, как не явившийся на занятия, ибо в то время занимался организационной частью восстания против российского владычества на бывших землях ВКЛ. Но когда 28 апреля 1863 года он появился в уездном местечке Горки, то был снова принят в ряды учащихся института.
    Коссак в ночь на 24 апреля (6 мая) 1863 г. участвовал в нападении и захвате отрядом Людвика Звеждовского Горок. После того как город был подожжен повстанцами, то они столкнулись с выступлением против них крестьян предместья – Слободы и Заречья. Дело в том, что сами Горки, лежащие в 79 верстах от Могилева, были возведены в степень уездного города из казенного местечка, населенного в основном евреями, в 1862 году с переводом присутственных мест из г. Копыся, который был оставлен заштатным. При подготовке восстания среди крестьян не велось никакой работы, поэтому они обработанные православной российской пропагандой выступили против «польских панов», хотя студенты организовали «белорусскую народную школу, где они преподавали по букварям и книгам на белорусском языке, написанных польскими буквами. Школа существовала на протяжении четырех лет и о ее существовании не было известно царским властям». /Ліўшыц У.  За свабоду народа. // Ленінскі шлях. Горкі. 9 кастрычніка 1986. С. 2./ Коссак в своих воспоминаниях назвал из-за этого организаторов восстания на Могилевщине «легкомысленными людьми». /Цытовіч С.  1863 год у Горы-Горках быўш. Магілеўскай губ. (падзеі паўстаньня). // Запіскі аддзелу гуманітарных навук. Кн. 8. Працы клясы гісторыі. Т. ІІІ. Менск. 1929. С. 270./
    Отряд Звеждовского, в котором находился Коссак, вскоре был, недалеко от Пропойска, окружен царскими войсками и православными крестьянами, поэтому 30 апреля 1863 г. было принято решение распустить отряд и пробиваться на запад небольшими группами. Более 100 человек сдались российским властям и были посажены в могилевскую тюрьму. 16 июня 1864 г. часть повстанцев для дознания была отправлена в Бобруйскую крепость и по воспоминаниям Коссака их по дороге должны были освободить повстанцы отряда Святорецкого, но конвоирами были приняты соответствующие меры и этого не произошло. После следствия в Бобруйске их снова вернули в Могилев.
    В июне 1863 г. началось следствие по делу восстания в Горках. В марте 1864 г. свершился суд. 26 студентов были осуждены на каторгу, 33 студента и преподавателя высланы в восточные губернии Российской империи. 24 июня 1864 г. было принято решение о переводе Горы-Горецкого земледельческого института в Санкт-Петербург, в строение Лесного института.
    За участие в восстании Коссак, осужденный на 8 лет каторги, был сослан в Сибирь.

    Перед отправкой на каторгу повстанцев облачали в арестантский халат ибо относительно одежды осужденных был специальный циркуляр Муравьева от августа 1863 г., который предписывал отправлять только в присвоенной арестантам одежде.
    Повстанец Коссак по случайности был выправлен в своей одежде: 23 (н. ст.) сентября 1863 г. его вывезли из Могилева, а 24-го командир внутренней стражи получил от Беклемишева приказ об отобрании у Коссака личной одежды и об обеспечении его одеждой арестантской, но было поздно. Начались холодные месяцы, и Беклемишев вынужден был разрешить ссыльным иметь теплые сапоги и теплую одежду.
    «Настроение повстанцев, отправляемых в Сибирь, было возбужденным. Большинство ссыльных готовилось к тяжелому будущему. Многие были уверенны, что пасмурный политический горизонт прояснится, и их пребывание там будет недолгим». У Коссака последнего убеждения не было, и он приготовился «испить свою чашу мучения до дна». /Цытовіч С.  1863 год у Горы-Горках быўш. Магілеўскай губ. (падзеі паўстаньня). // Запіскі аддзелу гуманітарных навук. Кн. 8. Працы клясы гісторыі. Т. ІІІ. Менск. 1929. С. 316./
    Первым крупным этапным пунктом был г. Смоленск, куда доставлялись бывшие повстанцы под усиленным конвоем, как по территории, находящейся на военном положении и охваченной восстанием, на обычных подводах.
    От Смоленска к Москве перемещение повстанцев происходило в отдельных фургонах совместно с уголовными преступниками. Уголовные, с которыми шел Коссак, перед входом в Москву, уговорили за отдельную плату конвойных провести их, совместно с политическими, по большим улицам города, чтобы собрать деньги и продукты с прохожих. Прохожие щедро одарили их, так что после отсчета потери на конвойных, каждому уголовнику досталось по 5 руб. и, кроме того, продукты. Политические во всем этом деле не принимали участия. В тюремном строении около Рогожскай Заставы, где были размещены повстанцы, появились москвичи и одарили деньгами и разными вещами некоторых политических, которые не отказывались от милостыни. От Москвы к Нижнему Новгороду повстанцев перевозили по железной дороге.
    Самый тяжелый путь лежал от Нижнего Новгорода до Тобольска через Красноуфимск и Екатеринбург по этапным пунктам Вятскай и Пермской губерний. Коссаку вместе с другими горецкими повстанцами пришлось пройти этот путь пешком в холодные зимние месяца. После двух дней пути, один день давался на отдых. На этапах повстанцы и уголовные избирали старосту, который распределял продовольствие и наблюдал за порядком в партии. Был еще так называемый «Майдан», в котором один из партии брал на откуп содержание буфета для арестованных и доставлял им чай, сахар, пироги, а временами водку и карты. Деньги, выплаченные арестованным за право «Майдана», распределялись между всеми арестованными, а «майданщик» затем возвращал их себе от продажи «за отдельную плату».
    В описании Коссака этапы это «небольшие старые строения, очень малые, даже, для обычных партий, а тем более, когда партии были увеличены более 150 чел. Занятыми бывали места, не только на нарах, но и под ними настолько, что каждая пядь пола была использована. Воздух была очень сперт из-за нахождения стольких людей в одном помещении и от испарений отсыревшей одежды. Двери на ночь закрывались и открывались только в экстренных случаях. Часто было, что только половина арестованных могла сидеть на своих узлах, так что отдыхали поочередно. Над полом висел в 1½ аршина высоты, беловатый туман, который не позволял распознавать людей. Итогом этого были частые болезни». /Цытовіч С.  1863 год у Горы-Горках быўш. Магілеўскай губ. (падзеі паўстаньня). // Запіскі аддзелу гуманітарных навук. Кн. 8. Працы клясы гісторыі. Т. ІІІ. Менск. 1929. С. 316./
    Заболел тифом и Коссак. Только благодаря заботе двух студентов-медиков, которые укладывали больного в сани при отправлении с этапа и заносили потом его в этап, он выжил. Около Екатеринбурга ему оказал помощь, по особому разрешению, военный врач.
    В Екатеринбурге болезнь задержала Коссака, и в Тобольск он прибыл к весне, застав в обширной тобольской тюрьме большое число повстанцев, которые ожидали открытия навигации. Здесь он среди повстанцев встретил настоящий интернационал - немцев, французов, итальянцев, венгров, сербов, американцев. Всех мучила невообразимая скука, против которой были бессильны и книги, имеющиеся в небольшом числе, и прогулки по двору. Возникла мысль о побегах, но воплотить ее не удалось. Один венский студент и итальянец-певец, бывший майором у Гарибальди, организовали спектакль, который в момент самого возбуждения остановил караул с тюремным надсмотрщиком во главе, ибо людные собрания запрещались.
    Дорога от Тобольска до Томска шла водным путем по Иртышу и Оби на двух больших, наскоро подготовленных баржах, которые тянул пароход-буксир. Этот путь, равно как и дальнейший до Иркутска, был наиболее легкий из всех других. Более привилегированные и пересыльные интеллигенты отправлялись из Томска на лошадях по два в экипаже, а остальные пехотою. Партия Коссака состояла из 102 человек, которых сопровождал офицер с несколькими солдатами. Остановки делали не в этапных помещениях, а в деревнях.
    После остановки в Иркутской тюрьме дорога продолжалась на пароходе по Байкалу до Посольска. И, наконец, последний переход до Александровского завода происходил в начала зимы, при 30-33° мороза, на отдельных двуколках.
    Таким образом, путь, почти в 7.000 верст, был пройден за год с небольшим, ибо Коссак прибыл в Александровский завод в ноябре 1864 г. и, как и многие другие горецкие повстанцы, был определен на рудник Акатуй, в 20 верстах от Александровского завода.

    «Тяжелое и угнетающее впечатление произвели на меня окрестности акатуйского рудника. В маленькой долине, как в котле, стояла уединенная тюрьма, окруженная высокими горами, как бы огороженная крепостными стенами. Горы, потерявшие свое лесное обрамление (ввиду работ на руднике), были покрыты убогим мелким леском, как бы подымали свои старые головы серьезно и задумчиво к небу.
    Акатуйский рудник находился приблизительно в 1½ вер. от тюрьмы и теперь больше уже не разрабатывался. Раньше же в нем добывалось золото. Около рудника размещалась деревня Акатуй, заселенная прежними ссыльными и их потомством. В акатуйской тюрьме мы нашли уже многочисленное сообщество и пополнили число сюда назначенных. С разрешения начальства мы разместились тут по-домашнему: сняли нары и изготовили из них кровати, столы и скамьи, так что комната вскоре приняла приветливый вид. Даже арестантская одежда, взятая на случай ревизии, была использована: из нее сделали приличные одеяла.
    Через несколько дней произошла процедура, в значительной степени неприятная и очень унизительная для нашего чувства. Маленькими партиями мы были отведены в ближайшую деревню Закрайку, где в кузнице были прикреплены к нашим ногам оковы. Хотя колечки были не такие узкие, как у уголовных, и они были закреплены над сапогами и штанами, а не на голую ногу, но все же это были цепи, какие мы должны были носить и которые всегда напоминали нам о нашем тяжелом положении. Все, что я до этого времени терпел, не произвело на меня такого впечатления униженности, как это однозвучное бренчание цепей, которое слышалась на каждом шаге. При таком притеснении свободного использования своих членов я ощущал, что я более не я, а каторжный N такой-то. Меж тем, часто находясь в обществе уголовников, мы познакомились с их уловками, и нам было легко сбрасывать цепи с ног, что мы и делали, когда было возможно. Только на тюремном дворе и при посещении начальства мы их опять надевали.
    В Акатуе было 104 каторжника, которые выбрали со своей середы повара с подручными и старосту, с обязательством ему доставки продовольствия и ведения счетов. Для простых работ, как очистка двора и т. п., были присланы нам два уголовных. Они жили в ближайшей деревне. Государственных работ мы не должны были исполнять. Ежедневно двое из нас в сопровождении одного солдата отправлялись в д. Закрайку по необходимым делам.
    Вообще мы жаловаться не могли. Наши материальные нужды были удовлетворены, и с нами обходились хорошо. Чего нам было еще ждать? Однако, это была нудная жизнь без всякой цели. После облагораживания наших камер, в которых жило от 5 до 16 человек, и после упорядочения нашего гардероба, мы остались без работы. Нас начала донимать бескрайняя скука. Книги мы имели в ограниченном количестве, новые же достать было очень трудно. Вынужденная бездеятельность имела плохие последствия: от скуки мы начали обговаривать последние проишествия и начали осуждать деятельность наших главных вождей. Пословица говорит: «du choç des opinions jaillit la verite» (из борьбы мыслей рождается истина), у нас же итог был другой: ругань и споры. Вспомнились старые разногласия. Поляки, литовцы, белорусы обвиняли друг друга в несчастье отчизны. Грязные истории были выставлены наружу, была обсуждена интрига революционных уловок. Образовались партии, какие враждебно относились одна к одной. Чего можно было из всего этого ожидать? Насилия и скандала, не смотря на то, что мы были люди способные и образованные, только ослепленные своим страстями. Некоторые пытались успокоить настроения, но без успеха. Помогло только одно обстоятельство, которое всех заинтересовало и дала многим занятие. Мы вспомнили спектакль в Тобольске, а из-за того, что мы тут были, этак говоря, у себя дома, то нам незачем было бояться какого-либо наказания. Наше ближайшее начальство требовало от нас только порядка и спокойствия. Предложение о постановке спектакля понравилась, и мы принялись за работу. Обитатели одной из камеры высвободили ее и разместились у своих соседей. Из досок от нар была возведена сцена; ковры были использованы для декораций, двери и окна были окрашены; простыни приспособили для занавеса. Расписывание ролей и заучивание их занимали другую часть товарищей; третьи готовили одежду и парики. Первое представление прошло выше ожидания. Все шло бы хорошо, если бы не следующее обстоятельство, которое нанесло нашему театру смертельный удар. Дамы из Закрайки заинтересовались, какой вид имеет спектакль в тюрьме. Но такие гости, в особенности при политических преступниках, в тюрьме запрещались. Однако – Weiber Wille ist Gottes Wille (воля женщины - воля бога): бедные отцы, мужья, женихи не могли противостоять атакам прекрасного пола, и они были приглашены на ближайший спектакль. Для нас такой визит, внесший изменение в нашу однообразную жизнь, был очень приятен, хотя некоторые, более искушенные, покачивали головами. Это представление, следовательно, было исполнено с неимоверным шиком, и ради русских была взята для представления русская комедия. После стакана чая и нескольких песен, которые исполнил наш хор, за нашими гостями захлопнулись двери. Стража в коридорах своими размеренными шагами и звонам оружия призывали к смутному размышлению. В то же время Немезида не дремала. Наша актерская слава распространялась с быстротой молнии, и дошла до нашего строгого коменданта - генерала С. Скоро мы увидели его в себя. Начальник вообще хороший по отношению к нам, на этот раз имел вид Юпитера Громовержца. Наше преступление тяжелее почувствовали наши гости, мужская половина которых подверглась выговорам, переводам и даже арестам, а мы потеряли несколько маленьких свобод.
    Однажды мне сказали подготовиться к отъезду. Куда? Чего? Никто не знал этого. Скоро выяснилось, что цель моего перемещения, согласно приказа генерала, Нерчинский завод. Вскоро я был на месте. Здесь я нашел большое число непривилегированных, т. е. людей более низкого состояния, которые были назначены на каторгу, где их должны были применить для работы на рудниках. Они выбрали меня старостой, как единственного грамотного человека, который довольно хорошо знал русский язык. Это избрание вызывало после неприятную сцену. Чиновник, которому была поручена доставка продовольствия, был искренним сторонникам Бахуса и очень плохо заботился о людях, что находились под его опекой. Уже была значительная задолженность и в тот день, когда я взялся за свою работу, нам ничего не было доставлено. На мои упреки он ответил, что мы должны благодарить бога, что нас вообще кормят, и он считал за дерзость, что мы ему напоминаем о долгах и о недополученных продуктах. Я был вынужден обратится к непосредственному начальнику майору П., которому сказал, что от голодных нельзя ждать требуемого спокойствия и порядка, за которые я был ответственным. С его помощью все уладилось, и на следующий день я имел дело уже с другим чиновником.

    Мне не пришлось познакомиться с известной Карой (тут исполнялись каторжные работы под надсмотром очень строгих чиновников). Мои очки рекомендовали меня, как привилегированного, и я был отослан генералам С. в Зерентуй. Серебряный рудник Зерентуя понемногу обрабатывался и не ради государственного дохода, а чтобы дать бывшим сосланным и их потомству возможность заработка. Наша тюрьма была возведена из дома заведующего и имела высокие комнаты, покрашенные полы и вообще уютный и приветливый вид. Кроме того, был красивый сад, который приносил пользу нашему здоровью. Наша жизнь проходила довольно приятно. Я застал тут совсем налаженное хозяйство. Бывший староста, доктор медицины Дворцацак (Дворжачак) своею гуманностью и отличным лечением и операциями оставил в этой местности хорошие воспоминания. Он ввел тут такой порядок, который нельзя было встретить в другом месте. Все работали и все зарабатывали. Мы жили в удобстве, так что нельзя было назвать нашу жизнь острожной. В нашем хозяйстве были огород и свинарник. Постоянные связи, которые имел врач с околицею, дали возможность и нам доставать разнообразную работу. Мы варили мыло, подготавливали свечи для рудника, исполняли рисунки, копировали планы, готовили птичьи чучела, препарировали птичьи шкурки, - короче говоря, брали работу, которая была нам посильной. Сад был нашим весельем и нашей радостью. Досуг мы проводили в нем, стараясь его поддерживать. Занимались также нашими воспитанниками - четырьмя ланями и тремя кроликами. Да, наше место жительства очень мало напоминало тюрьму, как высказался генерал-губернатор Корсаков при его посещении нас: он находил тут солоны и парки, а не обстановку для ссыльных. Хотя мы и должны были исполнять государственные работы, но это более для формы: как раз, в погоду мы отправлялись партией человек 5-6 в рудник бить серебро и его сортировать. Эта работа для нас была игрой, а прогулка туда очень приятной». /Цытовіч С.  1863 год у Горы-Горках быўш. Магілеўскай губ. (падзеі паўстаньня). // Запіскі аддзелу гуманітарных навук. Кн. 8. Працы клясы гісторыі. Т. ІІІ. Менск. 1929. С. 318-321./
    В конце 3-го года жизни в Акатуйской и Зерентуйской тюрьмах Коссак, совместно с некоторыми другими повстанцами, был освобожден из заключения, как хорошо аттестованный Зерентуйским комендантом, и поселен в качестве поселенца в деревне Ринон, в 7 верстах от Читы. О жизни в этой деревне Коссак пишет: «Государство дало нам обычный рацион арестанта, остальное мы зарабатывали сами. Все искали и нашли очень разнообразную работу. Я сам обрабатывал тут свой сад, выделывал кирпичи, готовил папиросы. Умалчиваю, что я сам подготовил себе гардероб». /Цытовіч С.  1863 год у Горы-Горках быўш. Магілеўскай губ. (падзеі паўстаньня). // Запіскі аддзелу гуманітарных навук. Кн. 8. Працы клясы гісторыі. Т. ІІІ. Менск. 1929. С. 321./ Через некоторое время Коссак стал декораторам в читинском любительском театре, а в 1868 г., согласно приказу относительно повстанцев-каторжан, поселен, в качестве колониста-поселенца, в деревне Бумажкино, Балаганского уезда Иркутской губернии Жизнь тут была более тяжелой, чем в Риноне. Правительство старалось перевести поселенцев на земледельческую крестьянскую работу, давало даже для этого ссуду. Но у поселенцев не было для этого знаний, кроме того, их не оставляли надежды возможности вернуться на родину. Ввиду этого поселенцы остались почти без всяких средств к существованию. Многие опускались на дно, а некоторые кончали самоубийствам. Коссаку, который часто оставался без куска хлеба, требовалось много усилий, чтобы удержаться на поверхности жизни. После окончания восьмилетнего срока наказания он нашел работу на Олекминских приисках Якутской области. Тут он провел 6 лет - самые лучшие годы пребывания в Сибири. Особенности оздоровительное влияние на его оказала тайга.
    «Я много хотел бы сказать про тайгу, только мое перо очень слабо, чтобы все описать. Почему имел такое магическое влияние на меня этот бескрайний, суровый, дикий, согласно тонким пониманиям, даже некрасивый, первобытный лес? Почему дрожали слезы на моих ресницах, когда я покидал его, и почему я смотрел все назад и назад, когда почтовая лодка увозила меня, и вершины леса уже были давно закутаны в туман? Ты, нетронутый лес, проливал бальзам на мою открытую рану!» [Zeitung für Stadt und Land. № 268. Riga. 1877.]. /Цытовіч С.  1863 год у Горы-Горках быўш. Магілеўскай губ. (падзеі паўстаньня). // Запіскі аддзелу гуманітарных навук. Кн. 8. Працы клясы гісторыі. Т. ІІІ. Менск. 1929. С. 321./
    Вернулся Коссак в Ригу в 1877 году и в Рижской газете Zeitung für Stadt und Land (Riga, 1877, №№ 258-263, 265-268) опубликовал свои воспоминания о восстании и годы ссылки «Aus den Erinnerungen eines Insurgenten», подписав их после предисловия «Von einem Sohne Rigas» (Сын Риги) и инициалами «G. R.».
    «Воспоминания являются, по-видимому, результатом разных записей за прошедшие годы. Еще за несколько дней до опубликования воспоминаний редакция газеты известила своих читателей о том, что скоро появится интересное произведение Сына Риги в фельетонным отделе. Мемуары занимают около двух печатных листов и состоят из небольшого вступительного слова, предисловия и 4 разделов. В 1-м разделе описаны горецкие события и частично суд; во 2-м (самым большом) - путь на каторгу от Смоленска до Акатуя; в 3-м каторга и в 4-м - жизнь на поселении, возращение на родину и размышления о культуртрегерской роли повстанцев в Сибири. Вставляя к отдельным разделам очень меткие эпиграфы из немецкой, французской, итальянской и российской литературы, Коссак в предисловии приводит слова из Шиллеровского «Вильгельма Телля», которые показывают причину его участия в восстании:
                                     Mein Volk verliesz ich, meinen Blutsverwandten
                                     Entsagt' ich, alle Banden der Natur
                                     Zerrisz ich, um an Euch mich anzuschlieszen -
                                     Das Beste Aller - glaubt' ich - zu befördern (*).
                               (*) Я оставил свой народ, от моих одноземцев
                                     я отказался, все связи натуры
                                     я разорвал, чтобы присоединиться к вам,
                                     и чтобы - верю я - помочь всему лучшему.
    Ограничиваясь указанием на то, что он присоединился к повстанцам в возрасте, когда сердце играет большую роль, чем рассуждение, когда холодная критика еще не вошла в свои права, Коссак более ничего не говорит о мотивах участия в восстании, также, как и о подготовительно-организационном моменте в восстании. Главное внимание в мемуарах отдано впечатлениям на каторге и ссылке.
    Написанные литературным, подчас художественным языком, мемуары очень интересны с точки зрения а) политического, потому что описывают условия жизни политического каторжанина 60-х годов прошлого столетия, б) этнографическо-краеведческого, ибо показывают различные особенности сибирских народностей и местностей того времени: остяков, бурятов, тунгусов, Иркутска, Байкала и т. д. и в) психологического, ибо показывают влияние пережитого на психику повстанца». /Цытовіч С.  1863 год у Горы-Горках быўш. Магілеўскай губ. (падзеі паўстаньня). // Запіскі аддзелу гуманітарных навук. Кн. 8. Працы клясы гісторыі. Т. ІІІ. Менск. 1929. С. 222-223./
    Литература:
    Von einem Sohne Riga’s. [G. R. Косак Ю.] Aus den Erinnerungen eines Insurgenten. // Zeitung für Stadt und Land. №№ 258-263, 265-268. Riga. 1877.
*    [Przyborowski]  Dzieje 1863 roku przez autora „Historyi dwóch lat”. T. III. Kraków. 1902. S. 60-61.
    Цытовіч С.  1863 год у Горы-Горках быўш. Магілеўскай губ. (падзеі паўстаньня). // Запіскі аддзелу гуманітарных навук. Кн. 8. Працы клясы гісторыі. Т. ІІІ. Менск. 1929. С. 222-223, 267-268, 270, 291, 294, 316-322, 328, 331.
*    Цытовіч С. Г.  1863 год у Горы-Горках быўш. Магілеўскай губ. Падзеі паўстаньня. Адбітак з Прац Клясы Гісторыі Беларускае Акадэміі Навук, т. ІІІ. Менск. 1929. Менск. 1929. С. 6-7, 51-52, 54, 75, 100-106, 112, 115.

*    Цитович С. Г.  Горыгорецкий земледельческий институт – первая в России высшая сельскохозяйственная школа (1836-1864). Горки. 1960. С. 216.
    Лайма  Вискуля,
    Койданава