воскресенье, 15 мая 2016 г.

Ян Станислав Франтишек Черский в воспоминаниях современников. Койданава. "Кальвіна". 2016.


    Иван (Ян Станислав Франц) Дементьевич (Доминикович) Черский – род. 3 (15) мая 1845 г. в фольварке Сволна Дриссенского уезда Витебской губернии Российской империи, в белорусской семье шляхтичей Доминика и Ксении, в девичестве Конан, Черских.
    В 1891-1892 гг. исследовал бассейны рек Колымы и Индигирки.
    Умер 25 июня (7 июля) 1892 г. и похоронен в урочище Колымское Колымского округа Якутской области.
    Марта Пилигрымка,
    Койданава.











    Е. А. Пресняков
                                  ВОСПОМИНАНИЯ Б. ДЫБОВСКОГО О ЧЕРСКОМ
    Автор воспоминаний Бенедикт Дыбовский, попавший в Сибирь вместе со многими поляками, сосланными по делу о восстании 1863 года, является основоположником изучения фауны Байкала. Он близко познакомился с Черским при совместной работе в Иркутске, в Сибирском отделе Географического общества. Воспоминания Дыбовского опубликованы на польском языке в виде некролога в журнале «Тыдзень» («Неделя») и затем в отдельной книге воспоминаний о путешествии в Сибирь и на Камчатку. Мы даем перевод некролога и выдержки, касающиеся лично Черского, из этих объемистых» воспоминаний.
    Различна дальнейшая судьба польских ссыльных, в частности, Дыбовского и Черского. Черский прочно вошел в жизнь и интересы Восточной Сибири, женился на иркутянке, нашел в Сибири свою вторую родину и в конце своей короткой жизни героически, будучи уже тяжело больным, в сущности безнадежно больным, агонизирующим, — жадно стремился сделать возможно больше для изучения природы Сибири. Черский скончался во время экспедиции по Колыме, торопясь дальше проплыть вниз по реке, чтобы возможно большая часть ответственного задания была выполнена под его личным руководством, и беспокоясь, как работа будет продолжаться после его смерти. Сын Черского учился в Петербурге, был таким же фанатиком изучения Сибири и Дальнего Востока и трагически погиб в годы гражданской войны на Командорских островах.
     Дыбовский много сделал для изучения Байкала и, получив в 1875 году возможность возвратиться на родину, проработал по своему желанию еще ряд лет окружным врачом на Камчатке, в крае, который его интересовал. Затем Дыбовский работал сначала во Львове, потом в Кракове, в старейших польских университетских городах. Здесь и были опубликованы его воспоминания.
    В воспоминаниях Дыбовского о Черском нас интересуют те детали жизни и характеристики Черского, которые дает человек, знавший его на протяжении многих лет, бывший его учителем и работавший совместно с ним.
    Судя по воспоминаниям, жизнь Черского протекала в напряженном труде исследователя, героически работавшего в условиях постоянных лишений. Из дневника Дыбовского явно видно, что те поляки-ссыльные, которые не вросли в сибирскую жизнь, болезненно переживали отход Черского от жизни ссыльных-поляков к интересам научной работы. Явно преувеличивает Дыбовский характеристику семейной обстановки Черского. То, что Марфа (Мавра) Черская была чужда интересам знакомых и друзей Черского из числа арнстократов-ссыльных, вполне естественно и несомненно болезненно переживалось самим Черским. Но эта характерная и существенная сторона его жизни не может быть зачеркнута, она дополняет характеристику исследователя. Личные достоинства Марфы Черской, героической сподвижницы Ивана Дементьевича, проявились значительно позже; они признаются и высоко оцениваются и Дыбовским в написанном после смерти Черского некрологе. Невольно напрашивается параллель с записью Дыбовского в дневнике от 17 марта о судьбе сосланного в Читу Бакаловича, который, женившись на русской, сначала мечтал создать чисто польскую семью, но незаметно стал типичным забайкальцем и остался на всю жизнь в Сибири.
    У Черского не было стремления уехать из Сибири на родину или в Европейскую часть России. В воспоминаниях членов его семьи есть указания на то, что Петербург казался ему «душным», он всегда стремился на простор неизведанных окраин Сибири.
    В воспоминаниях Дыбовского мы находим ряд деталей жизни Черского, четкую характеристику его крайней, почти болезненной впечатлительности.
    В литературном наследии мало осталось сведений о социальных вопросах, интересовавших Черского. Из дневника Дыбовского мы узнаем, например, что Черский пробовал применить свои остеологические знания для изучения черепов, может быть, проверяя модные в то время, ошибочные идеи Ломброзо, итальянского реакционного психиатра и криминалиста, о зависимости преступности от врожденных черт организма. Вывод не подтвердился, и Черский не опубликовал работ на эту тему. Но для нас интересно, что крупнейший ученый-естествоиспытатель не был чужд и вопросам социальных проблем. Эти же интересы ясно видны и в этнографических записях Черского, до сих пор мало известных.
    В воспоминаниях Дыбовского, как это видно из сопоставления с печатаемыми в настоящем сборнике документами, есть ряд мелких неточностей (в особенности о более поздних работах Черского). Так как эти неточности не представляют существенного значения, мы оставили их без примечаний.
    ----------
    Выше, во введение к воспоминаниям М. П. Черской (стр. 302) указаны некоторые ошибки В. Дыбовского. Следует отметить, что в старой печатной литературе имя Дыбовского Бенедикт передается как Венедикт; мы оставляем инициал В. только в соответствующих библиографических ссылках. В дневнике Дыбовского до 14/26/II указан старый и новый стиль, позднее — только новый.
    Примечание редакции

    Б. Дыбовский

                                                                   ЯН  ЧЕРСКИЙ

                                                                       Биография
                              (Сокращенный перевод с польского Е. А. Преснякова)
    [Напечатана в журнале «Тыдзень» («Неделя»), лит. приложение к «Львовскому курьеру», 1899 г. № 8, 9, 10, 11 (Прим. ред.).]

     Ян Черский родился в 1845 году. Его отец — Доминик Черский, зажиточный помещик Витебской губернии. В десятилетнем возрасте Черский потерял отца, и воспитанием Яна и старшей сестры занялась мать. Как рассказывал сам Черский, воспитание было более подходящим для девочки. К этому следует добавить, что оно было чисто «аристократическим», так как заботились главным образом о салонном воспитании, состоявшем из французского языка, музыки, танцев и т.д. Родной язык и история были в пренебрежении. Для продолжения образования Черский был отдан в Правительственный институт в Вильно, называвшийся Шляхетским («Благородный» институт). Ян Черский, способный, понятливый, одаренный хорошей памятью и притом веселый, добрый, ловкий и элегантный в обращении, — легко занял достойное место среди учеников. Но не было обстановки для углубленных занятий в области какой-нибудь из преподаваемых дисциплин. Естественные науки считались наименее аристократическими и оставлялись почти без внимания.
    В 1863 году Черский с юношеским пылом примкнул к повстанческому движению, видя в этом долг служения родине во имя благородных и святых идей. После недолгих, но тяжелых скитаний с обозами в лесах на восточных окраинах бывших польских земель он, изможденный и больной, попал в плен. Как малолетний, он был осужден на ссылку в амурские батальоны в Благовещенске «на край света». В солдатской одежде шел Черский пешком до Омска. Здесь, имея немного денег, он сумел откупиться от дальнейшего пешего похода взяткой, весьма существенной для его средств. Его оставили в Омске солдатом в крепостном батальоне.
    Почти одновременно с зачислением Черского военнослужащим прекратилась денежная помощь из дома, так как имения повстанцев были конфискованы. С этого времени он должен был содержать себя только собственным трудом. Черский не мог ни одеться, ни прокормиться. Небольшая сумма, отпускаемая правительством на содержание солдат, уменьшалась почти вдвое, проходя через многие бесчестные руки чиновников военного ведомства, ранее чем доходила по назначению.
    К счастью, в Омске Черский нашел общество образованных людей, преимущественно ссыльных русских и поляков, прибывших с запада. Из этого круга двое имели наибольшее влияние на впечатлительного юношу. Это — инженер Марчевский, родом из Варшавы, один из самых благородных и оригинальных людей своего времени, и русский — известный исследователь Потанин. Благодаря их положительному влиянию молодежь занялась самообразованием. Большая часть посвятила себя естественным наукам: пособия по ним легче всего было достать в Омске. К этой группе примкнул и Черский.
    Но надо было обладать неисчерпаемым запасом силы воли и большими способностями, какие имел и еще более развил в себе Черский, чтобы справиться с колоссальными трудностями, стоявшими на пути самообразования в области естественных наук. Один лишь Черский вышел победителем. Солдат крепостного батальона, в условиях постоянной строевой муштры, при утомительных караулах, проживая в тяжёлых условиях казармы, Черский справился с большой, составленной им самим программой, включавшей все разделы естествознания — от астрономии до антропологии. На базе этого широкого фундамента самообразования он позднее воздвиг здание собственных специальных работ, которые поставили его в первые ряды среди исследователей в области геологии и сравнительной остеологии.
    Средства для самообразования Черский добывал частными уроками. Как педагог он приобрел заслуженную славу, так как не только умел учить, но умел и передавать ученикам увлечение и преданность науке. Даже ленивый ребенок начинал уважать своего учителя, и последний легко управлял его дальнейшим развитием. Любовь к потерянной родине примиряла сосланных с невзгодами и объединяла в одну дружную семью изгнанников.
    При коптящей сальной свечке, в грязном помещении заброшенной бани просиживал Черский часами над анатомическими препаратами, доставая материал с большим трудом, имея только одно руководство — учебник описательной анатомии, рекомендованный в то время студентам русских университетов. После нескольких лет занятий Черский приобрел такую сноровку в препарировании, что выполнял самые тонкие анатомические работы. Его особо интересовали аномалии в строении мускулов, нервов и органов. Он изучал их на трупах больных, скончавшихся в омских больницах, намереваясь опубликовать материал со временем в печати. Для изучения химии он оборудовал лабораторию в складе при казарме. Другие предметы он изучал по книжкам, добывая их у знакомых или приобретая на деньги, заработанные тяжелым трудом.
    Окончив вступительные (как он их называл) занятия, Черский приступил к самостоятельным занятиям, для чего постарался предварительно изучить один из европейских языков. Знание языков стоило ему больших трудов. Изучив один язык, он сохранял достигнутое, как великую святыню, и боялся испортить изучением другого языка.
    Имея учебники и труды, написанные только по-русски, он избрал этот язык для изложения своих мыслей. Это прискорбное обстоятельство было причиной того, что даже переписку со своими земляками Черский вел только по-русски.
    Первые свои геологические и антропологические труды он послал из Омска в Московское общество любителей естествознания. Геологические труды Черского, присланные из Западной Сибири, положили начало пересмотру взглядов, высказанных Гумбольдтом о прежнем соединении Северного Ледовитого океана с Аральским морем. Все отложения, которые ранее считались морскими, оказались, после исследований Черского, пресноводными.
    Прослужив несколько лет в Омске и получив чин фельдфебеля, Черский надеялся, что он и его сослуживцы, достигшие званий ефрейторов, подпрапорщиков, каптенармусов и т. д., смогут возвратиться на родину. Но, к сожалению, их ожидало страшное разочарование, никак не предполагавшееся. Их просто исключили из списков военнослужащих и зачислили в категорию политических ссыльных. Им не дали никаких справок о службе, лишили полученных званий и, сверх того, оставили в Сибири без права выезда в Россию, под тяжким полицейским наблюдением.
    Это наказание не явилось следствием каких-либо проступков или провинностей. Поведение их было признано образцовым: они занимались самообразованием, учили читать и писать своих сослуживцев — представителей разных сибирских племен — и довели состояние батальона до возможного совершенства.
    Великий князь Владимир, посетивший Омск, соблаговолил назвать их молодцами и заверил, что редко встречал такую образцовую выправку, как в Омском батальоне. В силу этой высочайшей благодарности батальон стал именоваться «батальоном великого князя Владимира». При смотре князь Владимир, заметив много интеллигентных лиц среди солдат батальона, спросил полковника, сколько имеется в батальоне умеющих читать и писать. Когда тот ответил, что почти все грамотные, он, приблизившись к строю, начал спрашивать каждого по очереди: «Где ты учился?» Один ответил, что в Краковском университете, другой, что в Главной Школе в Варшаве, третий, что в ином каком-то высшем учебном заведении и т. д. Выслушав эти ответы, великий князь обратился к полковнику и сказал с явным неудовольствием: «Неудивительно, что ваши солдаты грамотны!» Вот как бы в награду за эту «грамотность» с нашей молодежью поступили несправедливо и запретили вернуться на родину. Это сломило не одну молодую жизнь. Многие из несчастных вскоре нашли успокоение в тихих могилах на кладбищах Западной Сибири.
    Черский не упал духом и решил подать прошение о разрешении учиться в Казанском университете. Он полагал, что от соответствующей редакции просьбы должен зависеть благоприятный результат и потому, как он сам говорил, влил в прошение всю глубину своих чувств, все красноречие своих горячих стремлений к свету и знанию. С таким прошением он обратился к жандармскому полковнику, просил, чтобы тот его прочел и, если признает убедительным, то соблаговолил отослать высшим властям в Петербург.
    Полковник, читая прошение, не мог удержаться от слез, и заверил, что ничего не должно быть изменено, потому что написано так, что не тронет разве только каменное сердце, а, по его мнению, русского человека обвинять в недостатке сердечности нельзя и потому он убежден, что просьба будет выслушана благосклонно. Со своей стороны полковник обещал приложить свидетельство об образцовом поведении просителя и об его преданности науке.
    После аудиенции у жандармского полковника Черский был доволен, как ребенок. Радость была столь большой, так переполняла его сердце, что он думал, как позднее рассказывал сам, что обезумеет от нее. Он не мог сразу приступить ни к какой работе, и только мысль, что он должен завершить намеченные исследования, заставила его энергично продолжать работу. Новые труды, законченные в этот период, он отослал в Московское общество, о котором шла речь выше, причем должен был сообщить свой новый адрес и подписаться: «политический ссыльный», а не «фельдфебель Омского батальона», как подписывался раньше. Каково же было удивление Черского, когда труды эти без всяких изменений были возвращены обратно, чем давалось понять, что Московское общество любителей естествознания не желает иметь никакого общения с политическим ссыльным.
    Целый год Черский терпеливо ждал ответа из Петербурга. Наконец, ответ, адресованный жандармскому полковнику, пришел. Он был краток — одно слово: «Нельзя». Разочарование было жестоким. Черский потерял всякую надежду на скорое возвращение на запад, поэтому подумал о востоке, решив покинуть Омск и отправиться в Иркутск. Не имея средств на дорогу, он продал все, что имел, и оставил самое необходимое из одежды: тулуп, меховую шапку и пимы. В таком сибирском наряде, в морозную сибирскую зиму, страдая от холода и часто голодая в пути, прибыл он в столицу Восточной Сибири. Тотчас по приезде явился к правителю дел Географического общества, рассказал ему свое «куррикулюм витэ» и просил разрешения работать с коллекциями и в библиотеке Общества. Секретарь Общества начальник топографического отряда полковник Усольцев, тронутый рассказом Черского, принял его приветливо, познакомил с Александром Чекановским и таким образом ввел его в круг будущих работ.
    Через несколько недель после приезда Черского в Иркутск меня вызвали из Култука, где я тогда жил. Я познакомился с Яном Черским, с которым потом часто встречался в Иркутске и на Байкале. Последний раз я его видел, проезжая на Камчатку в 1879 году.
    Черский обладал особым даром располагать к себе всех. Но особенно его любили сибирские крестьяне и буряты. Каждый из них, как говорится, пошел бы за него в огонь и воду. У всех проводников, с которыми он странствовал во время многочисленных путешествий, не хватало слов, чтобы высказать восхищение и удивление его энергией, отвагой, неутомимостью и умом. Они называли его «наш Иван Дементьевич», потому что это отчество легче запоминалось сибиряками, чем Доминикович, и так просил называть его сам Черский. Общаясь с народом, он сумел освоить язык и стиль разговора местного населения, собрал большой материал, касающийся верований, предрассудков, народной медицины и т. д. Он несколько раз читал мне отрывки из своей прекрасно выполненной работы. Жизнь в Иркутске были для Черского, несмотря на общую симпатию, которая его окружала, нелегкой, но все же лучшей, чем прежняя жизнь в Омске.
    С большим трудом заставили мы его принять от нас небольшую денежную помощь для приобретения необходимой одежды и белья. Сначала он жил в пригороде, в избе крестьянина, где за обучение детей получал угол и стол. Дни он проводил в здании Географического общества. Позднее он стал получать небольшое жалование как хранитель музея Общества и переехал в город, снял угол у сторожа музея, а рабочее место организовал в библиотеке Общества. Потом, когда доходы его увеличились, он или снимал комнату в Ремесленной слободке или нанимал полуподвальное помещение в городе. На большее у него не было средств. Питался он всегда весьма и весьма скромно.
    Работая в музее, Черский понемногу знакомился с образцами пород и с окаменелостями, а также с геологической литературой, касающейся окрестностей Иркутска и Байкала. Позднее приступил он к самостоятельным работам во время экспедиций, организованных на средства Общества. Перечислять их не буду, скажу только, что ни одна из прежних экспедиций Общества не обходилась так дешево, как исследования Черского. А каждое его путешествие достойно быть воспетым в песнях Гомера. Сплывал ли Черский по Иркуту через пороги, до него никем не посещенные, или поднимался на Тункинские вершины, или объезжал на лодке Байкал, он всегда показывал примеры отваги, выдержки и непреклонной силы воли.
    Одновременно с геологическими работами Черский вел остеологические исследования и описания пещер. Так, из Нижнеудинской пещеры он привез чрезвычайно интересную и обильную коллекцию остатков млекопитающих. Многие из них сохранились в стадии мумификации, причем у некоторых уцелели сухожилия и кожа с шерстью. Труды свои он напечатал в Известиях Географического общества.
    Мы доставляли Черскому богатый остеологический материал, собранный в Забайкалье, в Амурском и Уссурийском крае, на берегах Маньчжурского (т.е. Японского) моря. Особенно богата была коллекция черепов. Все эти сборы погибли при известном иркутском пожаре.
    Во время жизни в столице Восточной Сибири Черский женился на девице польского происхождения, но православной, не говорящей по-польски и еле умеющей читать и писать по-русски. Из этой малоразвитой и весьма капризной женщины Черский сумел создать натуралистку с необычайными способностями наблюдений и умением делать научные выводы. Так, например, когда Черский заболел во время экспедиции на крайний север, предпринятой с метеорологическими целями, и целые месяцы не мог сдвинуться с постели, его жена вела все наблюдения, все хозяйственные дела и на нее легли окончательная обработка материала и выводы. Этот труд специальная комиссия признала за лучший в числе прочих, одновременно выполненных в северных пределах Сибири. А сам Черский мне говорил, что лучше и добросовестнее он и сам не справился бы с этой работой.
    Жена его была помощницей и в геологических экспедициях, к которым он также подготовил ее. Все позднейшие исследования Черский с женой вели вдвоем. С этих пор ничего без совета жены Черский не предпринимал. Он неоднократно рассказывал мне, что удивлялся способностям жены, причем искренно сожалел, что до сих пор столь несправедливо и с такой потерей для общего развития знаний хоронят богатства женской души «в кучах мусора и тряпок». А таким было и осталось, по его мнению, женское образование в Европе.
    К техническим работам у Черского были большие способности и исключительное терпение. Однажды, когда в окрестностях Иркутска были найдены изделия из костей мамонта времен палеолита и около них нашли несколько небольших ножей, высеченных из камня, то никто не верил, что столь художественные изделия могли быть выполнены такими первобытными орудиями. И вот Черский взялся этими каменными ножами изготовить браслеты из клыка мамонта, подобные найденным при раскопках. Работу эту закончил, проявив терпеливость и настойчивость не меньшие, чем у доисторических жителей Восточной Сибири. Этим он доказал раз и навсегда, что изделия из кости могли быть сделаны в очень давние времена при помощи таких орудий.
    Плохие условия жизни, трудности пройденной военной службы, тяжелые условия путешествий, постоянная и крайне напряженная умственная работа вызвали в организме Черского, до сих пор сильном и выносливом, тяжелые заболевания. Он страдал ревматизмом мышц и суставов, сердечной болезнью и временами повторяющимися головными болями. Я несколько раз был свидетелем его страданий. Он не мог подняться с места или даже подвинуться в кресле. Превозмогая боль, ползал на четвереньках, прикладывал к голове лед во время работы, но занятий не прекращал.
    Были минуты, когда мы вообще сомневались, сможет ли он дальше заниматься умственным трудом. В конце концов, иркутские врачи решили, что он должен обязательно уехать из города. Но на это у Черского не было средств. Из критического положения спасла его помощь ныне покойного И. Завиши. Этот почтенный человек предоставил необходимые средства и дал возможность Черскому выехать в Петербург. Во время длинного путешествия он оправился и смог описать геологическое строение вдоль всей дороги. Труд этот опубликован в Петербурге с приложением геологических карт. Там же он опубликовал несколько геологических трактатов с картами и таблицами разрезов и издал труд по сравнительной анатомии: «Описание коллекций посттретичных млекопитающих животных, собранных Новосибирской экспедицией 1885-86 гг.». Коллекция, о которой идет речь, состоит из 2500 костей. При обработке было проведено сравнение со всеми остеологическими материалами, которые хранились в музеях русской столицы, а также с теми, которые Черский видел по дороге в других городах. Названный труд, даже если бы Черский не оставил других работ, достаточен, чтобы сохранить память о нем среди потомков. Профессор Нейринг назвал этот труд классическим и указал, что он должен быть переведен на западноевропейские языки, чтобы быть доступным для всех ученых. Ни один исследователь, который занимается изучением млекопитающих, не может обойтись без работы Черского, ибо она содержит все то, что найдено при обильных раскопках в четвертичных отложениях Европейской России и Сибири...
    Несмотря на несколько лучшие условия жизни в Петербурге, Черский, однако, не был достаточно обеспечен и получал только оплату с листа за печатные работы, чего едва хватало на содержание семьи. Наши хлопоты о помощи из Польши были тщетными.
    Петербургская Академия наук решила послать новую экспедицию на север и руководство ею поручила Черскому. Он выехал с семьей в Сибирь, но оттуда уже не вернулся. Погиб он на стоянке в пути, продолжая до последних дней труд, которому посвятил всю жизнь.
Чтобы подчеркнуть некоторые черты характера незаурядной личности Черского, прибавлю несколько деталей.
    Несмотря на большую и упорную работу по выработке своего характера, Черский не смог преодолеть исключительной чувствительности, которая была основой его моральной сущности. Музыка, особенно песни, производили на него большое впечатление. Так, однажды, в иркутском костеле, когда одна из наших дам пела во время богослужения на хорах, с Черским случился нервный припадок. Он не смог владеть собой, слезы лились из глаз, все тело дрожало, он впал в артистический экстаз, как сам называл происходившее с ним. Другой раз мы были с ним в костеле во время заутрени. Когда началась процессия, запели песню о восстании из мертвых и раздался радостный гимн «Сегодня настал ликующий день», с Черским повторилась та же история. Позже он рассказывал, что весь давно забытый мир детских воспоминаний встал неожиданно перед его глазами, и столь четко, что он не смог преодолеть своего волнения.
     Но не только музыка и пение, а даже чтение некоторых стихотворений, часто просто давние воспоминания будили в его душе чувства, которых он не мог преодолеть. Однажды из Забайкальских гор он написал письмо с жалобой, что его забывают друзья. Я ответил двустишием, запомнившимся из какой-то давно прочитанной работы о народной поэзии:
                                                     Скорей распадутся огромные горы,
                                                     чем, Ясенко, о тебе забуду.
    Эти два стиха вызвали в нем, как он позднее рассказывал, глубокое волнение, которого он стыдился, но не мог преодолеть.
    С чрезмерной почтительностью относился Черский к гигантам науки. Когда он говорил, например, о Дарвине, то говорил с таким повышенным чувством, с таким восхищением, что ему не хватало слов для передачи всей той благодарности, которую он хотел высказать при чтении трудов Дарвина. Такие ученые, как Геер, Рютимейер, Кювье, академик Брандт, были для него «божествами». Брандту он прощал даже ранние его выступления, когда тот во время лекций в Медицинской академии ставил скелет гориллы и говорил ученикам: «Вот предок Дарвина, но не мой». Черский прощал Брандту и другие подобные выступления, высоко ценя его как автора специальных сравнительно-анатомических работ, крайне обстоятельных и добросовестных. В них Брандт, не желая того, подтверждал и доказывал взгляды Дарвина лучше и добросовестнее, чем некоторые сторонники и защитники теории естественного отбора.
    Черский сознавал, что каждая специальная работа, беспристрастно выполненная, была, есть и будет вкладом в дело обоснования эволюционной теории. С большой грустью откладывал он в сторону работы, в которых замечал недобросовестность, ложь или высокомерное зазнайство, но никогда не высказывал осуждения этих работ. Эту столь голубиную кротость Черского мы признавали за особую черту его характера. Сам Черский объяснял ее так: «Понять — все простить».
    Что касается физического облика и некоторых других особенностей Яна Черского, то упомяну о них кратко.
    Черский был высокого роста (1 м 80 см), в молодости был сильным, с хорошо развитыми мускулами. Руки и ноги небольшие. Голова относительно крупная, среднеширокая. Блондин, с густыми волосами слабо золотистого оттенка. Растительность на лице не слишком обильная, но и не малая, также светлая, с несколько рыжеватым оттенком. Глаза голубые, заметно выпуклые. Он был близорук и носил очки. Брови и ресницы светлые. Лицо умеренно широкое. Нос средних размеров, широкий с тупым окончанием. Подбородок выступающий. На лице не было ни пятен, ни румянца.
    Черский был хорошим гимнастом, ловким и умелым наездником, изящным и даже элегантным танцором. Он образцово владел штыком и шпагой, имел прекрасную строевую выправку, был музыкален, играл на фортепиано, но позднее эту игру забросил. При работе обычно напевал какую-нибудь мелодию, подбирая к ней бессознательно слова, часто совсем не отвечающие мелодии, например, размеры измеряемых черепов. В еде был непривередлив, ел много и сытно. Во время экспедиций питался вместе с проводниками и рабочими, часто удовлетворялся полусырой ячменной кашей, лишь бы не терять времени в пути. Черный кофе без сахара — единственная «роскошь», которую он себе позволял.
    В обществе друзей был разговорчив, весел. У себя дома весьма гостеприимен, часто в ущерб своим недостаточным средствам. К женщинам проявлял рыцарское отношение, привитое воспитанием с детства.
    У Черского был сын, способности которого, а особенно острота наблюдений и талант в рисовании весьма радовали Ивана Дементьевича.

    Б. Дыбовский
                                                     ВЫДЕРЖКИ ИЗ ДНЕВНИКА
              (Пребывание в Иркутске и приготовление к дальнейшему путешествию)
                           [Из книги «О Сибири и Камчатке», ч. I, 1912. (Прим. ред.).]
                                (Сокращенный перевод с польского Е. А. Преснякова)
    7 (19) II 1879. Прибыли в Иркутск под вечер... От провизора, заведующего аптекой, к которому я немедленно зашел, узнал новости, катастрофические для дальнейших моих планов: Черский женится, Ксенжопольский женат и имеет сына, а Гартунг болел и до сих пор недомогает. С ясного неба мечты об экспедиции, столь необычной, я сразу упал с подрезанными крыльями. Мне стало грустно. На обстоятельствах женитьбы Черского останавливаться не буду. Богуславский мне сообщил, что Черский избегает всякого разговора на эту тему, и как бы сам жалеет, что это произойдет, но сам заверил, что иначе быть не может. Я решил ничего Черскому не говорить, пока он мне сам не расскажет...
     Я зашел в Географическое общество, где Черский работает по вечерам, забрал его, и весь вечер допоздна мы провели у Генрика Воля, обмениваясь рассказами и новостями. Я не поднимал сразу вопроса о проекте совместной работы на Камчатке, не напоминал также о ранее данном Черским обещании. Между нами легла как бы огромная скала недоговоренностей и разобщенности. Раньше между нами не было даже тени скрытности...
     8 (20) II. Неожиданное сочувствие со стороны генерал-губернатора барона Фредерикса позволило мне надеяться, что если я смогу уговорить Черского поехать на Камчатку, то в лице генерал-губернатора найду покровителя. Я немедленно направился к Большеву... который принял меня сочувственно и сказал, что средства, хотя и незначительные, всегда найдутся, особенно раз генерал-губернатор заинтересован в экспедиции. Разговаривая о Черском (Большев, по-видимому, знает, что Черский женится), я сказал, что за последние работы Географическое общество в Петербурге постановило наградить Черского большой золотой медалью и что поддержка работ Черского здешним Географическим обществом составляет его наибольшую заслугу...
    9(21)11. ...Я пошел к Черскому, чтобы рассказать ему о содержании разговоров с влиятельными людьми и одновременно рассказать ему план исследований на Камчатке. Он слушал меня молча и жаловался на недостаток здоровья и упадок энергии...
    10 (22) II. ...Все утро я провел в Географическом обществе. Мне хотелось смонтировать целый ряд скелетов птиц, которые мы собрали ранее, во время пребывания в Култуке на Байкале. Скелеты были классически вычищены, требовалось только сделать подставки и посадить на них действительно элегантные скелеты. Мы обсуждали, кому можно поручить эту работу, требующую времени и некоторого препараторского искусства. Но в Иркутске не было никого, кому можно было бы поручить эту работу. Поэтому я написал карточки, перенумеровал скелеты и оставил всю коллекцию до будущих препараторов. Я привел также в порядок коллекцию черепов, присланных нами ранее с Аргуни, с Уссури, с Маньчжурского моря. [Так тогда иногда называлось Японское море. — Е. П.]
    Я настаивал, чтобы Черский описал черепа амурского и пятнистого оленей, но он, крайне занятый делами экспедиции, которую намеревался предпринять весной, отложил эту работу на более поздний срок. Если бы тогда можно было предвидеть предстоящее [Подразумевается иркутский пожар, при котором коллекции погибли. — Е. П.]; то мы отослали бы столь ценные и с таким трудом собранные коллекции в Варшаву к Тачановскому.
    Пока я находился в музее, Черский был занят описанием черепа носорога, найденного в мерзлом грунте на севере Сибири. От целого скелета уцелела только голова, покрытая кожей. Черский считал, что это экземпляр молодого носорога вида Rhinoceros antiquitatis tichorhinus. Он составил весьма подробное описание и приложил фотографию большого формата.
    Затем я осмотрел интересный образец глухаря — помесь монгольского глухаря (Tetrao urogalloides) и тетерева (Tetrao tetrix). Образец был плохо набит и весьма неумело законсервирован. А очень жаль, так как это был единственный найденный до сих пор образец глухаря из Монголии.
    Во время наших занятий Черский неожиданно подошел к столу, за которым я сидел, и, зажигая короткую трубку, которую не выпускал изо рта, сказал мне взволнованно: «А знаете, что я женюсь?» Я ответил: «Знаю, но ждал, что вы мне сами это скажете», — и поблагодарил за то, что он снял тяжелый и неприятный гнет некоторой недоговоренности. Я встал с места, обнял его и сказал, что эта неожиданная женитьба легла поперек моих мечтаний, что я из-за этого много теряю, что много теряет наука, но пусть он будет убежден, что никакого сожаления у меня нет, и что мы останемся такими же друзьями, какими были...
    14 (26) II. ...Буковский советовал мне собирать сведения о бывших разработках золота на Камчатке. Но так как Черский, вероятно, не согласится на путешествие, я ответил, что проблема разработок золота на Камчатке должна быть отложена на будущее...
    2/III. ...Идем в музей, где должны встретиться со Шведовым и Витковским, последний занимается археологическими раскопками. Застаем их обоих, но вместе с ними и массу учеников из технической и военной школ, которым Витковский показывает и объясняет коллекции. Черский помогает ему в этой работе, что длится до первого часа. Молодежь заинтересовалась и внимательно слушает пояснения Черского, а он действительно гениальный педагог... Идем к Огрызке, который показывает конгломерат с железным цементом. Черский сообщает, что конгломерат, должно быть, из окрестностей Александровского завода, но не имеет никакого значения и не указывает на золотоносность...
    4/III. ...Черский предложил пообедать у него. Но хотя он имел намерение познакомить меня со своей супругой, предупреждает, что этого он сделать не сможет, потому что она в плохом настроении и пребывает в упорном молчании уже несколько дней. Когда я заметил, что, может быть, мое посещение будет для нее неприятным, Черский ответил, что я ее не увижу, так как уже неделю она не показывается никому. «Это пройдет, — прибавил он, — я полагаю, что она достаточно умна и убедится в глупости своего каприза. Каждая женщина — с норовом, но поддается воспитанию, надо только умело поступать, а из любой женщины можно сделать ангела».
    Черский жил в подвале, нанимал одну комнату с перегородкой, за которой была большая русская печь. На лучшую квартиру он не имел средств, а все-таки должен жениться. Меню обеда состояло из тех блюд, которыми мы всегда чествовали Черского, когда он приезжал к нам в Култук. Был омуль соленый и в натуральном соусе, к нему печеный картофель, затем котлеты по-пожарски, дикие утки и блины, плавающие в масле, потом крепкий кофе, но без сахара. Ксенжопольский в Култуке был нашим хозяином, а Иваниха, вдова крестьянина, — нашей кухаркой. Черский, обладавший всегда прекрасным аппетитом, восхищался нашим столом в Култуке и сегодня хотел показать, что у него хорошо сохранились в памяти наши лукулловские пиршества. Даже Пржевальский был ими восхищен, когда гостил у нас несколько дней проездом в Кяхту, и удивлялся добротности котлет из уток и прекрасному вкусу блинов. Вспоминая эти прошедшие времена, мы ели блины, сами себе прислуживая, ибо Черский не имел слуги, а жена не выходила из своего убежища. После сытного обеда мы вернулись в музей и только поздним вечером пошли в гостиницу на чай и ужин.
    8/III. ...Пока я занимался упаковкой семян, говорю Черскому, что думал вместе с ним наслаждаться овощами, а теперь буду поедать их на Камчатке в одиночестве. Ничего он мне не ответил и начал рассказывать сон, который видел в прошлую ночь. Он видел чудную местность, на склонах гор росли лиственницы, в долине текла большая река с берегами, поросшими лозой и вербами, на лугу паслись носороги. Когда он к ним присматривался, на него бросился огромный носорог. Черский хотел от него удрать, но или со страху, или по причине вязкого грунта ноги отказали ему в повиновении, он упал навзничь, а носорог топтал его неимоверно. Крикнул от боли так, что проснулась его жена и спросила, что с ним случилось. Зажгли свечу, осмотрели болевшее на груди место, которое, как приснилось, топтал носорог. При прикосновении место это болело. Пораженный, он долго не мог успокоиться и уснул только под утро. Черский целые недели занимался головой носорога и несколько дней жаловался на периодические боли в груди. Оба эти обстоятельства сплелись вместе, чтобы вызвать сновидение, логичное по содержанию, но далекое от действительности. Мы потешались над сном и я спросил, видел ли он хорошо во сне ступню носорога и убедился ли, что носорог имеет ноги только с тремя пальцами, а не с четырьмя, как тапир или гиппопотам. Затем я осмотрел болевшее место на груди, которое он мне указал близ сердца. Никакого следа от внешнего удара не было и место при нажимании уже не болело...
    13/III. ...Вернувшись с Черским домой, мы рассматривали труд Геера о палеонтологических сборах Чекановского и Гартунга. Профессор Геер посвятил несколько форм их памяти, как, например, Carpolites Hartungi, Baiera Czekanowskii, Czekanowskia setacea и Сz. rigida.
    Долго разговаривали о том, как сложатся в будущем геологические исследования в Иркутской губернии и повлияют ли они на выяснение прошлого Байкала, этой до сих пор неразгаданной тайны. Гумбольдт, Миддендорф и другие были того мнения, что Байкал является фиордом Ледовитого океана, который некогда достигал столь южных пределов. Следовательно, фауна Байкала морского происхождения, как, например, морской пес или тюлень (Рhоса foetida). Только Черский доказал, что до 67,5° сев. широты на суше Восточной Сибири нигде нет морских осадков, за исключением силура и девона, а Байкал расположен между 51° и 55° сев. шир. Отпала гипотеза Гумбольдта, но другой, лучшей, пока не создано. Эта огромная масса воды, имеющая 34975 кв. км поверхности и 1500 м глубины (согласно нашим измерениям), остается по своему происхождению загадкой. Гартунг собирал в Усть-Балее, на Тайце и на Кае палеонтологические коллекции, коллекции жуков, которые продал Мааку, а также собирал гербарий для доктора Лаговского. Мы описали фауну Байкала, причем я определил и доказал, что байкальский тюлень, которого я назвал Рhоса baicalensis, является формой, отличной от арктической, что ни один из видов байкальских насельников не имеет иного обиталища, кроме Байкала. До поздней ночи длилась наша беседа.
    17/III. ...Теперь я имею все «бумаги» правительственных учреждений и, кроме того, закончил все официальные визиты. Разговариваем с Загоскиным о геологических исследованиях Иркутской губернии. По его мнению, надо Байкалу посвятить особое внимание, потому что это наиболее интересная часть исследуемой территории. Загоскин жалуется на недостаток средств. «Только Черский и Витковский в нашем распоряжении, кроме них нет никого», — говорит он. Я указываю на Коссецкого и Чернова и говорю, что можно было бы их использовать для исследования озера Орон...
    С Черским и Волем идем к Горайским... Интересен рассказ о Бакаловиче, который женился на деревенской девушке из Кенона близ Читы. А именно, Бакалович утверждал, что сумеет из своей жены сделать польку. Между тем через несколько месяцев после свадьбы, когда его навестил один из коллег, то застал все в доме устроенным на русский лад, а самого Бакаловича одетым в рубаху московского покроя. Сейчас Бакалович живет на Амуре, где содержит минеральные воды. Может, увижу его, сплывая по Амуру.
    18/III. ...Возвращаясь, встречаю Черского и с ним иду на прогулку за город на юрские геологические отложения над Ангарой, где находили окаменелости. Во время разговора с ним спрашиваю, хорошо ли он обдумал и взвесил ли все тяжелые обязанности мужа и, может быть, отца. С полной искренностью ответил, что сознает, что поступил неосмотрительно, но другого выхода нет, Марфа будет его женой.
    21/III. Целый день сижу дома. Приходит Черский, взаимно обмеряем друг друга, определяем углы и показатели лица и черепа...
    Приходит Бронислав Райхман, уговариваю его, чтобы он измерял преступников в местах заключения. Он соглашается на мое предложение и утром должен прийти ко мне на квартиру. Мы вместе с Черским будем объяснять способы измерения, и он сможет произвести несколько замеров для практики.
    22/III. ...Во втором часу приходит Черский, затем Райхман, все время после обеда занимаемся обмерами...
    27/III. ...Месяц и 8 дней мы пробыли в Иркутске, все это время я был как в горячке. Разочарование, которое я встретил неожиданно вследствие женитьбы Черского, женитьба Ксенжопольского, болезнь Гартунга, потеря 800 рублей, на которые я рассчитывал, дороговизна, испортившиеся или просто плохие фотографические аппараты, данные мне в Варшаве, все это действовало на меня раздражающе. Я вырвался в дальнейший путь, но без товарищей, без тех широких планов, которые составил вначале. Действительность грустна. Русская поговорка говорит, что один в поле не воин, а мне надо будет бороться одному. Развеялись надежды, которые мне были так дороги, но не теряю энергии. Если не все, то хоть часть смогу выполнить с помощью Калиновского.
    /И. Д. Черский. Неопубликованные статьи, письма и дневники. Статьи о И. Д. Черском и А. И. Черском. Под ред. С. В. Обручева. Иркутск. 1956. С. 325-342./

    В. А. ОБРУЧЕВ
                                                       МОЯ ВСТРЕЧА С ЧЕРСКИМ
    Хотя я являюсь преемником И. Д. Черского по работам в Восточной Сибири, в частности в Прибайкалье, где я начал исследования в 1889 г., но личное знакомство мое с Иваном Дементьевичем было мимолетное. Он уехал из Иркутска в 1885 г., выполняя свой большой маршрут до Урала, описанный в отдельной книжке, изданной Академией наук, а я приехал в Иркутск на службу уже в 1888 г., в октябре. В Отделе Географического общества я застал в должности консерватора музея Н. Витковского, одного из сослуживцев Черского, а в музее видел много экспонатов по палеонтологии, определенных Черским, с писанными им этикетками.
    Встретиться с Иваном Дементьевичем мне пришлось уже весной 1891 г., когда он остановился в Иркутске по пути в Якутск, начиная свою последнюю экспедицию. Он пришел ко мне на квартиру на Набережной р. Ангары и казался мне здоровым, далеко не старым и бодрым человеком, роста выше среднего, с русой бородой. От него я узнал об экспедиции на р. Колыму, руководство которой ему было поручено Академией наук. Наш разговор, естественно, коснулся следов древнего оледенения Сибири, которое он отрицал, несмотря на то, что в Саяне в Тункинских и Китойских альпах сам замечал следы, которые скорее всего указывали на бывшее оледенение этих гор. Но он придавал большое значение мнениям климатологов, особенно Воейкова, о сухом климате Сибири и боялся утверждать, что виденные им следы принадлежат ледникам. А я сообщил ему, что уже год назад, в 1890 г., в Олекмо-Витимской горной стране видел ясные следы крупного оледенения, подтверждавшие наблюдения П. А. Кропоткина, сделанные уже 25 лет тому назад в долинах тех же золотоносных приисков.]
    Он (Черский) не стал спорить со мной, расспросил, что и где я видел, и закончил нашу беседу словами:
    «Ну вот, теперь я еду на далекий север, пересеку Верхоянский хребет на пути к Индигирке и следующий за ним, через который нужно перевалить перед Колымой, и если в Сибири могло быть оледенение — я должен буду увидеть его ясные следы и поверю в него».
    Он пробыл у меня недолго, сказал, что ему нужно еще посетить старых знакомых, и ушел.
    Зная, что он уезжает дальше через день или два, я на следующий день пошел в гостиницу, где он остановился. В коридоре гостиницы дверь в комнату Черского была закрыта неплотно и оттуда доносился оживленный разговор на польском языке, который я знаю, так как с 3 до 17 лет прожил в Польше. Коридорный, приведший меня к комнате, сказал, что у Черского собрались его старые иркутские знакомые и будут обедать, а завтра утром Черские уезжают. Я не счел удобным нарушать своим появлением беседу старых знакомых и ушел, не повидавши Черского, передав коридорному свою визитную карточку с поручением извиниться за меня. Я, конечно, не мог предполагать, что больше его не увижу, что эта экспедиция, обещавшая так много нового, останется незаконченной. Черский был еще далеко не стар и по годам, едва в начале пятого десятка, и по облику. За пять лет спокойной жизни в Петербурге, посвященной интересному труду по обработке результатов наблюдений экспедиции Бунге и Толля над фауной полярного края, он, по-видимому, отдохнул от беспокойных работ на берегах Байкала и собрал силы для этой большой экспедиции на Колыму и обществе жены, верной его спутницы, и подросшего уже сына.
    ---------
    Примечание редакции. Кроме описанной встречи, В. А. Обручев видел Черского дважды в Восточно-Сибирском отделе Географического общества весной 1891 г. На распорядительном заседании Отдела 3 мая В. А. Обручев делал сообщение «О геологических исследованиях Олекмо-Витимской горной страны». В прениях наряду с другими выступал и Черский. 12 апреля В. А. Обручев присутствовал на общем собрании членов, где отмечалась деятельность Черского и задачи его экспедиции. На заседании присутствовал сам Черский. (См. Изв. Вост.-Сиб. отд. Русского Географического общ., 1891, т. 23, № 1, стр. 2 — пагинация первая и стр. 14 — пагинация вторая).
    В 1891 г. В. А. Обручев послал Черскому письмо и книги в Верхне-Колымск- (См. архивные материалы Арх. АН СССР, разд. IV, оп. 17, № 37).
    /И. Д. Черский. Неопубликованные статьи, письма и дневники. Статьи о И. Д. Черском и А. И. Черском. Под ред. С. В. Обручева. Иркутск. 1956. С. 323-324./

    Н. Ядринцев
                                                       ПАМЯТИ И. Д. ЧЕРСКОГО
           Некролог, опубликованный в газете «Русские ведомости» за 1892 г., № 248.
    В газетах только что появилось известие о смерти почтенного путешественника и труженика науки Ивана Дементьевича Черского, скончавшегося во время экспедиции, снаряженной Академией наук на 4 года, в далекую Якутскую область для естественно-исторических исследований. Известие о смерти его достигло Якутска 10-го августа, а скончался он 25-го июня, в 140 вер. ниже Средне-Колымска, в глухой якутской тундре. Мы знали покойного, и жизнь его, как замечательного труженика и самоотверженного деятеля, забывавшего все для науки, представляет столько поучительного, что некоторые черты ее и особенно последний его подвиг путешествия в далекие страны Севера не могут быть не отмеченными в среде русского общества и не могут остаться не запечатленными глубокой скорбью в душе друзей его.
    Жизнь И. Д. Черского, при всем его скромном, негромком и незаметном труженичестве, была полна глубокого драматизма. Я познакомился с И. Д. Черским, когда он не был еще известным ученым, но был закинут в Сибирь несчастными обстоятельствами. Он принадлежал к жертвам польского восстания 1863 г. По происхождению литвин, он был увлечен в восстание еще очень молодым человеком, почти мальчиком. Видел я его в 1865-68 гг. в омском военном батальоне рядовым, куда он был назначен для наказания и исправления. Жизнь его была тяжелая. Когда-то он получил светское образование в одном из лучших пансионов в Вильно и предназначался к блестящей светской карьере; его ожидало большое состояние и он имел порядочное поместье. Но ранее окончания курса в Виленском дворянском институте политическое движение тогдашнего времени увлекло его в свои ряды, и ему пришлось дорого за это расплатиться. Взятый среди повстанцев, он очутился в небольшом сибирском городке солдатом, жил в казармах, ходил в караул и в течение ряда лет искупал увлечение своей молодости. Я знал много и других подобных ему, но И. Д. Черский выделялся среди них своим образованием и своей любознательностью; он обладал совершейным знанием европейских языков, что облегчило ему впоследствии научные занятия. В Омске он встретил замечательного по познаниям своего земляка В. И. Квятковского, страстного библиомана, который снабжал его книгами. Счастливый случай свел в это время И. Д. Черского с Г. Н. Потаниным, только что вернувшимся из путешествия и страстно увлекавшимся изучением естественных наук. Лучшего руководителя- в данном случае для И. Д. Черского трудно было найти. Г. Н. Потанин рекомендовал молодому человеку лучшие из известных тогда руководств и пособий по естествознанию, особенно по геологии, к которой И. Д. Черский чувствовал наибольшую склонность. Г. Н. Потанин, находясь в Омске и не имея возможности делать сам геологические экскурсии с Черским, однако, постоянно руководил его занятиями, и Черский по его указанию изучал окрестности г. Омска в геологическом отношении; впоследствии сделанные им в это время исследования он напечатал в Записках Восточно-Сибирского отдела Географического общества. Во время этих занятий ясно определилось призвание Ивана Дементьевича. Он работал неутомимо, страстно отдавшись науке. Положение его, однако, было в высшей степени шатко и неблагоприятно для научных занятий. Неся ежедневную службу, ходя в караул, стоя на часах, он испытывал ужасное томление и угнетенное состояние духа; притом же он обладал деликатным и слабым сложением. Исключительное положение должно было отразиться на его здоровье. Он стал хилеть, хворать и наконец поступил в военный госпиталь. По несчастью, окружающие Черского в это время относились к нему очень подозрительно и не доверяли его заявлениям о болезни. Болезнь была нервная, сопровождавшаяся внутренними страданиями и не бросавшаяся в глаза; И. Д. состоял на испытании несколько месяцев и в это время пережал много внутренних мучений и тревоги. Научных занятий он, однако, по мере возможности не оставлял и в них находил единственное утешение. Таким я его оставил в 1868 г.
    Прошло несколько лет, и я узнал, что Ивану Дементьевичу удалось доказать свою болезнь и он был освобожден от военной службы и переведен в Иркутск, где нашел дело при Восточно-Сибирском отделе Императорского Русского Географического общества. Здесь, благодаря своему усердию к научным занятиям, он скоро был избран хранителем музея Отдела. К этому периоду его деятельности, в 1870-76 годах, относится его знакомство с профессорами Дыбовским и Чекановским (геологом), также заброшенными судьбою в Восточную Сибирь и производившими здесь научные исследования. И. Д. работал под их руководством и вместе с ними. Благодаря своему неутомимому трудолюбию он успел за это время напечатать ряд статей и заметок по зоологии и палеонтологии в трудах Восточно-Сибирского отдела Географического общества, — статей, доставивших ему известность в ученом мире. Можно только удивляться, каким образом, не пройдя университетского курса и не имея возможности пользоваться ни специальной библиотекой, ни геологическим кабинетом, И. Д. мог в такой степени овладеть предметом, что занял место в ряду замечательных знатоков-специалистов. Благодаря его труженичеству и его экскурсиям, издания Восточно-Сибирского отдела Географического общества обогащаются в это время ценными научными статьями, а музей наполняется естественно-историческими коллекциями. Однако и в это время его деятельности разные неприятности не переставали одолевать ученого-труженика. При всей своей скромности этот человек не избегал зависти, интриг и несправедливостей. Поддерживаемый в своих научных стремлениях людьми выдающимися в Иркутске, он столкнулся в то же время и с средой дельцов и интриганов, которые начали оттеснять И. Д. Черского и ставить препятствия скромным его желаниям и стремлениям, составлявшим, однако, для него самые дорогие, жизненные цели; самая жизнь сибирского города, полная эгоистических промышленных стремлений, эта погоня честолюбий в чиновной среде мало согласовывались с характером скромного труженика науки. И без того нервный, он пережил ряд душевных потрясений, которые чуть не кончились душевным расстройством. К довершению несчастия, его зрение начало слабеть, и медики советовали ему оставить умственные занятия. В это время ученый должен был примириться со скромною ролью приказчика в какой-то маленькой лавочке, содержимой его земляком. Скоро, однако, обстоятельства изменились, и он получил возможность явиться в Петербург, где ученым занятиям его открывалась лучшая и более широкая перспектива.
    Я увидел его в Петербурге уже ободрившимся; видно было, что ученая атмосфера и сношения с специалистами, оценившими его заслуги подействовали на него целительно. Он опять принялся за ученые работы, издал между прочим прекрасную геологическую карту Байкала и наметил целый ряд других исследований. Он нашел занятия при музее Академии наук, а П. П. Семенов поручил ему составление дополнительного тома к землеведению Риттеровой Азии, касающегося Восточной Сибири. Этот огромный и почтенный труд он окончил с честью и со свойственным ему усердием и добросовестностью. Труд этот будет самым драгоценным его наследием и памятником его труженичества по изучению Сибири Встретясь с И. Д. в Петербурге через много лет, зная его ученые труды и ценя высоко его способности и душевные качества, я, однако из свидания с ним вынес какое-то грустное чувство Он был до того изломан жизнью, в нем было столько нервного, болезненного он смотрел таким хилым, что становилось жалко его до боли хотя он старался бодриться и, по-видимому, был доволен своим положеннем. Обстановка его, однако, была незавидная: он жил с женой в 14-й линии Васильевского Острова, около Малого проспекта в каком-то грязном домике. В Сибири он нашел себе подругу; в чужой стране нашлась для него женщина-друг, которая обогрела этого полубольного труженика своею любовью и поддержала его в последние дни его жизни. Помню, как Ив. Дем. наивно уверял меня, что в Петербурге ему живется лучше, что он здесь наслаждается даже прогулками и отдыхает, «гуляя на Смоленское кладбище»; он уверял, что жена его здесь поздоровела, хотя тихий больной вздох этой женщины выдавал горькую правду жизни. Впрочем, Ивану Дементьевичу в Петербурге все-таки жилось легче, он был занят теперь своим любимым делом, был покоен, не видел интриг, а бедность, скудная материальная обстановка, душный для слабого человека воздух — что это, пустяки!
    В прошлом году Иван Дементьевич получил предложение ехать в Якутскую область, в экспедицию, которая должна была продолжаться четыре года. Признаться сказать, я испугался за него, прочтя это известие, так как знал его слабое здоровье и надломленный организм. Что-то ждет его? — подумалось мне. Предчувствие мое сбылось. Но жажда деятельности, стремление еще раз самоотверженно потрудиться для науки, эта благородная страсть, горевшая в больном слабом теле, — были так симпатичны, вызывали такое сочувствие, что не хватало духу удерживать его, и все доводы осторожного, благоразумного предостережения казались пошлыми и низменными...
    Вечная память тебе, дорогой сотоварищ, благородный борец, труженик! Там — где-то в холодной тундре — заносится снегом теперь твоя могила, скромная могила горькой жизни, полной самоотвержения. Добрый, незлобивый, удрученный образ твой тем не менее встает перед нами, напоминая труженическую жизнь, исполненную глубокой беззаветной преданности науке, далекую от всякого тщеславия и увлечения пошлой мирской суетой...
    /И. Д. Черский. Неопубликованные статьи, письма и дневники. Статьи о И. Д. Черском и А. И. Черском. Под ред. С. В. Обручева. Иркутск. 1956. С. 349-353./
    «Меня познакомили с Черским. Этот молодой человек, оставив дворянский институт в Вильно, пошел в повстанцы, был взят в плен, присужден к отдаче в солдаты и очутился в Омском батальоне.
    В то время Омск был наполненный польскими повстанцами; было много польских семейных домов, в которых собиралась молодежь, устраивались пляски, пели революционные песни. Черский, получивший в дворянском институте чисто светское образование, усердно посещал польские вечеринки, танцевал, интересовался дамским обществом, но потом его платье поветшало до того, что ему стало стыдно появляться в светском польским обществе, новое же завести было не на что, получение денег из Польши затянулась. Черский решил не посещать польских домов и сидеть безвыходно в казарме до тех пор, пока не пришлют денег из родины.
    Чтобы не было в казарме скучно, он стал брать книги в офицерской библиотеке. В дворянском институте естественная история совсем не читалась, перед ним открылась совсем новая и обширная область знания, так как офицерская библиотека была составлена преимущественно из книг по естественной истории. Учение Дарвина было для его ошеломляющей новостью, особенно на него сильное впечатление произвела книга петербургского профессора Куторги «История земной коры». Ранее он не имел никакого понятия о геологических теориях, не знал, что такое формация. От геологии он перешел к астрономии: добыл подзорную трубу и начал смотреть с балкона в небо. За время своего добровольного заточения в казармах он «проглотил» целый ряд книг вроде Дарвина, Фохта, Льюиса, Молешотта, Тиндаве и др. Под конец он стал в этой литературе 60-х годов более осведомленным, чем кто-либо из офицеров Омского батальона. Надо было пополнять библиотеку, и офицерское общество поручило Черскому составить список новых книг.
    В это время я заинтересовался разрезами Иртыша около Омска. Раз в неделю мы ходили в торговую баню, которая была на берегу Иртыша, на Кадышеве. Иногда нам приходилось ждать, пока освободятся номера. В это время я бродил вдоль яра и выкапывал из него рукой раковины и мелкие костяшки какого-то грызуна. Когда ко мне привели Черского, я попросил его пройти от Омска вниз по Иртышу до деревни Захламиной и вверх к Черемуховой и собрать остатки, залегавшие на ярах. Он это и сделал. Добычу свою приносил ко мне на гауптвахту, и в моей камере начал рости палеонтологический музей. Когда Катанаев поехал в Москву, чтобы поступить в земледельческую Академию, я был в состоянии с ним отправить в Московский университет коллекцию, состоявшую из двух видов раковин и одного вида грызуна.
    Москва не оказалась на высоте предъявленного ей требования. Она ответила, что коллекция эта не представляет интересного. Но в Омск приехал академик Миддендорф, ехавший исследовать Барабу. Он отыскал Черскога, забрал в него коллекцию раковин и отправил берлинскому ученому Мартэнсу. Коллекция бросила новый свет на геологию омских окрестностей... После коллекции Черского пришлось переменить взгляд на прошлое Омска: тут было не море, а пресноводны бассейн».
    /Потанин Г.  Воспоминания. // Сибирская жизнь. Томск. 23 марта 1914. С. 3./