воскресенье, 14 июня 2015 г.

Сымон Шклатара. Исследовательница Якутии. Койданава. "Кальвіна". 2015.




    Людмила Ивановна Рублевская (Рублеўская) белорусская поэтесса, прозаик, журналист, литературный критик - род. 5 июля 1965 г. в Минске.
    В 1984 году окончила Минский архитектурно-строительный техникум. Работала в конструкторском бюро ПО «Горизонт», техником-архитектором. В 1986-1987 гг. училась в Литературном институте в Москве, на отделении поэзии. Затем перевелась на белорусское отделение филологического факультета Белорусского государственного университета, который окончила в 1994 году.
     Работала в газетах «Наша слова», «Літаратура і Мастацтва», журнале «Першацвет». В газете «Лiтаратура i мастацтва» занимала должность редактора отдела критики. В дальнейшем она литературный обозреватель отдела культуры газеты «Советская Белоруссия» - «Беларусь сегодня», такой классический коллаборационизм, времен войны СССР с Германией, жаждущий денег.
    Была автором радиопередач «Дзеяслоў» на канале «Культура», в которых рассказывалась про историю и современность белорусского языка. Руководила объединением молодых литераторов «Литературное предместье».
    В марте 2013 года по результатам голосования в рамках совместного проекта «Секрет успеха», проведённого Фондом ООН в области народонаселения и порталом Lady.tut.by вошла в десятку среди ТОП-10 самых успешных женщин Беларуси 2013 года.
    Её произведения успешно переведены на русский, немецкий, английский, французский, болгарский, польский и другие языки. Отдельные её драматические произведения ставились на сценах белорусских театров, по драматической поэме «Последняя из Алелькович» снят одноименный видеофильм (1999 год). Также Людмила Рублевская выступает в печати как критик и литературовед.
    Сымон  Шклатара
    Койданава.

                                                      БЕЛОРУС  НА  КРАЮ  СВЕТА

           [Вместо Эдуарда Пекарского подано изображение Вацлава Серошевского – С. Ш.]
    Помните, как Владимир Короткевич в «Колосьях под серпом твоим» описывает обряд «дядькованья»: в знатных семьях старшего сына отдавали на несколько лет на воспитание в крестьянскую семью, чтобы вырос неизбалованным, узнал цену хлеба и полюбил свою землю. Это не красивая легенда — обряд существовал, во всяком случае, шляхтич Карл Пекарский, потеряв жену, своего старшего сына Эдуарда отдал на воспитание крестьянам.
    Правда, объясняли это не столько приверженностью традициям, как бедностью семьи.
                                                             Детство революционера
    Потом мальчика взяла к себе тетя. Она жила в скромном домике в Минске. Жила тем, что выращивала в саду и огороде, да еще сдавала подвал на постой солдатам. Так что шляхетский сын Эдуард вырос во вполне демократической среде... К тому же тетя рассказывала ему о восстании Кастуся Калиновского, давала читать поэмы Адама Мицкевича, а когда молилась, пропускала слова–прошения о здоровье русского царя. Понятно, какие установки возникли у мальчишки.


    Затем его отправили учиться в Мозырскую гимназию, а жил он в свободное время в усадьбе Барбарово двоюродного деда Ромуальда Пекарского. Жилось гимназисту там несладко, жена деда все время упрекала того, что тратится на мальчишку. Когда Мозырскую гимназию превратили в шестилетку, Эдуард доучивался в Минске, затем вместе с несколькими одноклассниками перевелся в Таганрогскую гимназию, где назначили директора с хорошей репутацией...
    В Таганрог юный Эдуард Пекарский приехал уже с явными революционными задатками. Но подпольщиков арестовывают... Самое неприятное, что в предательстве подозревают Пекарского. Это так поразило Эдуарда, что он уезжает из Таганрога в Чернигов. Здесь становится участником кружка В. Варзара, помимо учебы в гимназии, устраивается в сапожную мастерскую и ведет пропагандистскую работу. А в гимназии распространяет нелегальные издания. В общем, гимназист из него был не очень... Хотя в математике способности обнаружил выдающиеся.
                                                                Студент–бунтовщик
    Эдуард поступает в Харьковский ветеринарный институт и работает в кружке Дмитрия Буцинского. В любом учебном заведении есть преподаватели талантливые и не очень, прогрессивные и консерваторы... Против неугодных профессоров студенты бунтовали. Пекарский с друзьями воевали с преподавателем сравнительной анатомии Журавским. Выливалось это в бойкоты лекций, митинги, вплоть до банальных потасовок. Разумеется, под все подводилась политическая подкладка. Бунтовщиков стали арестовывать. Пекарский становится нелегалом. На какое–то время устраивается писарем в Княже–Богородицкое управление Тамбовского уезда, затем перебирается в Смоленскую губернию, затем — в Москву. Здесь молодого революционера выследили и арестовали.
    Говорят, никому не даются испытания, которые он не сможет вынести... Более того — там, где, казалось бы, жизнь заканчивается, судьба ломается, может начинаться нечто новое. 12 января 1881 года Московский военно–окружной суд приговорил «государственного преступника» Э. Пекарского вместе с лицами, имевшими отношение к убийству агента полиции Н. Рейнштейна, к 15 годам каторжных работ. «Принимая во внимание молодость, легкомыслие и болезненное состояние» Пекарского, каторгу заменили ссылкой на поселение «в отдаленные места Сибири с лишением всех прав и состояния».
                                                                В якутской глуши

                                                                          Якутск
                                         Фото из архивов Якутского краеведческого музея

                                      В этом доме в Якутске жил Н. Чернышевский
                       /На самом деле этот дом находился в окружном г.  Вилюйск – С. Ш./

                                                                      Семья шамана
                                               фото KOROLENI.LIVEJORNAL.COM.
                   /На самом деле это фото не имеет никакого отношения к Якутской области:
                                       «Сибирь. Северная полоса Туруханский окр.
                                              Енисейцы (семья шамана). Эвенки.»
                                   Новосибирский государственный краеведческий музей. – С. Ш./
    Тогда 23–летнему Эдуарду Пекарскому, наверное, казалось, что жизнь закончена. Он оказался в Якутии, в поселке Игидейцы. В первую зиму чуть не умер от голода и холода — спасали якуты. А с весны пришлось браться за непривычную работу: ссыльному выделили кусок земли, который он должен был обрабатывать. Пришлось учиться косить траву, пахать, сеять. Вскоре у Пекарского было уже четыре коровы, бык, пару телят, конь... Эдуард построил дом из обтесанных бревен. Наверное, более слабый, менее духовно устремленный человек решил бы, что и существующих занятий достаточно... Но Эдуард Пекарский хочет занять работой — настоящей, тяжелой — и свой ум. Он учит якутский язык, его увлекает местный фольклор, завораживают якутские песни. В одной из статей Эдуард Пекарский прочитал, что в якутском языке всего три тысячи слов. Но он понимал, что это не так, якутский язык значительно богаче. И начинает работу по составлению словаря. Этот огромный труд занял 45 лет.
    Приходилось писать на обрывках бумаги, на оборотных сторонах использованных листов. Даже свечек не было — долгую зиму он вынужден был читать и писать при огне печурки. Но этот тяжелый труд был и спасительным. Многие ссыльные не выдерживали, ломались. Сошел с ума и умер краевед Иван Худяков, который тоже пытался собирать якутский фольклор. Та же участь постигла ссыльного Алексея Сиракова. Александр Павлов, петербургский рабочий, застрелился. Товарищ Пекарского по харьковскому кружку А. Бовбельский повесился. А ссыльного Петра Алексеева, который жил в 18 верстах от Пекарского, убили соседи.
    Но в больших делах человек не бывает одинок.
    Однажды революционер Эдуард Пекарский познакомился с необычной личностью — православным священником Димитрианом Поповым. Тот тоже составлял словарь якутского языка. На момент их знакомства отец Димитрий собрал более тысячи слов, в то время как Пекарский успел записать только четыре сотни. Отец Димитриан передал молодому человеку все свои наработки и впоследствии помогал с материалами.
                                                                   Рождение слов
    Пекарскому стали помогать в сборе материалов и другие ссыльные. В 1896 году он в соавторстве с Асмоловским написал свою первую статью «Якутский род до и после прихода русских». Статья была, как ни странно, достаточно верноподданническая: в ней доказывалось, что вхождение в Российскую империю было благотворным для якутов. На публикацию обратил внимание петербургский губернатор, заинтересовались власти и словарем, составленным ссыльным. Лингвист–самоучка налаживает связь с Восточно–Сибирским отделом Географического общества и высылает туда первую редакцию своего словаря, в котором около 20 тысяч слов и много фольклорных записей. Наверное, юношеский максимализм Пекарского поубавился, во всяком случае, в 1898 году его словарь был издан на средства сибирского золотопромышленника А. Сибирякова, то есть «классового врага».
    Эдуард Пекарский провел в Сибири 14 лет. Теперь он мог вернуться в европейскую часть империи — правда, не в столичные города. Но ученый пишет отцу: «Ранее окончания печатания словаря мне нечего и думать о возвращении на родину, если даже и будет получено на то разрешение, ибо нельзя бросить работу, на которую потрачено тринадцать лет лучшей поры жизни».
    Пекарскому разрешили поселиться в Якутске, от Академии наук он получал небольшую ежегодную стипендию в 400 рублей. Эдуард служит в канцелярии окружного суда, заведует библиотекой–читальней, входит в совет сельскохозяйственного общества. Когда в 1902 году состоялся съезд якутской интеллигенции, именно Пекарский готовил к печати его материалы.
                                                                   После ссылки
    Только в 1905 году по ходатайству Академии наук с Эдуарда Пекарского сняли ограничение в переездах и он оказывается в Петербурге. Здесь бывшего ссыльного устраивают в этнографический отдел Русского музея, затем — в музей антропологии и этнографии при Академии наук. Пекарский продолжает работу над якутским словарем, выходят новые его редакции, а также восемь выпусков трехтомного издания «Образцы народной литературы якутов». Ученый получает Золотую медаль Русского географического общества. Он ратует за создание школ на якутском языке, утверждает, что якутская культура богата и самобытна...
    В Белоруссию Пекарский вернулся в 1906 году. Повидался с родней, устроил бедствующего брата Осипа на работу в акцизное ведомство. Когда–то от опасного родственника открещивались, теперь он мог благодетельствовать. Вновь Пекарский решил поехать в Белоруссию только в 1924 году, захотел навестить имение деда Барбарово. Но эта поездка из–за огромной занятости ученого не удалась.
    В Якутии белоруса Эдуарда Пекарского помнят и чтут. Как–то он получил оттуда письмо: «Дорогой Одубар Хаарылабыс! (Так на своем языке звали Пекарского якуты.) Вы прибыли, считаясь преступником, в нашу отдаленную и несчастную страну, что было несчастьем для Вас и счастьем для нас...» Похоронен «отец якутской литературы», член–корреспондент Академии наук СССР, белорус из Игуменского уезда Эдуард Пекарский на Смоленском кладбище в Санкт–Петербурге.
    Людмила Рублевская
    /Советская Белоруссия. [СБ Беларусь сегодня] Минск. 7 декабря 2011. С. 13./


                                                  ЛИТВИН  С  КОЛЫМСКОЙ  ЗАИМКИ


                                               На берегу реки Колымы умирал человек.
    Он давно был к этому готов, смерть не раз приближалась на расстояние удара... Ему вообще очень повезло, что смог дожить до 47 лет, в то время как столько друзей, юных повстанцев, легли в землю — кто в родную, кто в эту, сибирскую... Повезло, что смог столько совершить в жизни, хотя ему не дали ни получить нормальное образование, ни путешествовать туда, куда хотелось... Его уделом стала Сибирь, климат которой медленно убивал его.
    Повезло и в том, что он, бесправный ссыльный, встретил любовь, создал семью... И теперь они были рядом — жена, преданная помощница, и двенадцатилетний сын Саша, записывающий под диктовку отца, у которого уже выпадает из рук карандаш.
    Да, он чувствовал, что, возможно, едет умирать в эту последнюю экспедицию на Колыму, знал, что чахотка может обостриться... Но, наверное, такая смерть была ему милее, чем медленное угасание в столице империи. Не зря он так упорно стремился сюда, несмотря на предупреждения докторов.
    Но смерть не должна стать помехой.
    И умирающий составляет письмо в Императорскую академию наук и распоряжение: экспедицию надлежит продолжить, как и планировалось, до Нижне–Колымска, руководство возьмет на себя вдова, Мавра Павловна Черская.
    На распоряжении дата: 25 мая 1891 года. И подпись: Иван Черский.
    Ивану Черскому предстояло прожить еще месяц, увидеть, как ломается лед на суровой сибирской реке, и умереть на корабле, в притоке реки Колымы с характерным названием Прорва. И вспоминать, вспоминать родную Белоруссию...
    И оставить запись: «Тут умирает литвин...»
                                              Превращение Конфузии в Викторию
    На самом деле Черского звали Ян Станислав Франц. Родился он в имении Сволна Дриссенского уезда Витебской губернии, в семье шляхтича Доминика Черского герба «Равич». На этом гербе изображена дева, сидящая на медведе. Согласно древней легенде один английский король оставил свое недвижимое имущество и корону сыну, а все движимое имущество — дочери. Сын решил обойти завещание и впустил в спальню к сестре часть ее наследства — любимого медведя покойного короля. Однако принцесса укротила зверя и выехала из спальни на его спине. Девиз герба — «превращение Конфузии в Викторию», то есть поражения — в победу.
    Ян Черский герба «Равич» родился в 1845 году таким слабеньким, что его крестили не в костеле, а дома. А через десять лет умер отец. Яна и его старшую сестру Михалину поднимала на ноги мать, Ксения из Кононов. Дети получили хорошее домашнее образование. Ян играл на фортепиано, хорошо рисовал, знал несколько иностранных языков. Потом отправился в Виленскую гимназию, затем — в Шляхетский институт. Настроения в Шляхетском институте были самые революционные. И когда вспыхнуло восстание 1863 года, восемнадцатилетний Ян надел инсургентский мундир. Причем он был сторонником «Лiтоўска–Беларускага Чырвонага Жонду» — наиболее радикальной группировки, возглавляемой Кастусем Калиновским.
    Разгром восстания стал культурной катастрофой для Беларуси. Тысячи и тысячи талантливых, образованных молодых людей оказались за пределами родины, став знаменитыми учеными, общественными деятелями в других странах... Ян Черский оказался в их числе. Хотя поначалу его судьба представлялась сломанной вовсе. Его лишили дворянства и выслали в Омск, в штрафной батальон. Бессрочная солдатская служба — за четыре недели, проведенные в повстанческом отряде... Имения Черских конфисковали, матери и сестре Яна пришлось искать убежища у друзей...
    Кстати, изначально Черского должны были сослать еще дальше — в Благовещенск, он выкупил себе Омск за пять золотых монет. Шесть тысяч верст по этапу, в кандалах... Но по дороге в Омск Ян познакомился с геологом Александром Чекановским, тоже ссыльным. Общение с ним разбудило в юноше интерес к геологии. Чекановский восторженно рассказывал об Индии, куда собирался поехать с экспедицией...
    Но вокруг была Сибирь.
    Здесь Черскому доведется провести двадцать два года.
                                                              Рекрут–антрополог
    В Омске ждала нелегкая солдатская служба. По иронии судьбы Черскому довелось охранять так называемый Мертвый дом — страшную каторжную казарму, где за десять лет до прибытия юного ссыльного сидел Федор Достоевский.
    Все свободное время юноша тратит на самообразование. Ему разрешили пользоваться библиотекой, и Черский изучает антропологию, астрономию, теорию Чарльза Дарвина... Читает по ночам при огарке свечи, прячется с книгами в заброшенной бане. Ему помогает земляк–ссыльный, библиотекарь В. Квятковский, человек энциклопедической эрудиции. Еще одна счастливая встреча — с известным омским географом Р. Потаниным, под руководством которого Черский составляет географические карты и профили Иртыша, изучает окрестности города.
    Муштра и параллельно усиленные занятия наукой приводят к болезни — Черский попадает в госпиталь. Его признают негодным к солдатской службе.
    Но произошло невероятное. За несколько лет ссыльный рекрут смог превратиться в настоящего исследователя. Когда в 1869 году в Омск приехал академик А. Миддендорф, ему представили самородка. Коллекция раковин пресноводных моллюсков, собранная Черским, оказалась настолько уникальной, что Миддендорф решил, что нельзя дать пропасть такому таланту. Подобные люди были необходимы — Сибирь мало исследована...
    Ссыльного освобождают от обязательной жизни в казарме. Но поступить в Казанский университет не разрешили и жить в европейской части России — тоже. Наконец с помощью академика Миддендорфа Черский получает возможность переехать в Иркутск и становится писарем, библиотекарем и консерватором музея Сибирского отдела Географического общества. Весной 1873 года он возглавляет научную экспедицию на Нижнюю Тунгуску и Оленёк, ему поручают провести детальные геологические исследования районов Восточных Саян... Карта, составленная Черским, производит фурор на форуме в Венеции. Но настоящую славу принесли исследования озера Байкал. На ссыльного ученого посыпался дождь наград: малая серебряная и малая золотая медали Географического общества, золотая медаль имени Ф. П. Литке...
                                                                  Мавра и Ян
    В Иркутске случается еще одна счастливая встреча. У хозяйки квартиры, которую снимает Ян Черский, две дочери — Оленька и Мавра. Молодой квартирант учит девочек грамоте. Мавра оказалась особенно любознательной... Простая девочка из Сибири, она смотрела на ученого квартиранта, худощавого высокого блондина в очках, как на принца... Он был старше ее на пятнадцать лет. Как писали, «Из этой девушки православной веры, которая еле умела читать и писать, Черский вскоре смог «создать» натуралистку с выдающимися способностями к наблюдению и умению делать научные выводы».
    В 1878 году Мавра и Ян поженились, через год у них родился сын Александр. Мавра Павловна сопровождала мужа в экспедициях, помогала в исследованиях. Не все было гладко... Как–то во время большого пожара сгорел дом Черских в Иркутске. Других политзаключенных освобождают, а за Яном начинают усиленно следить — состоялось покушение на императора Александра II, а Черский — «чырвонажондавец»... Ухудшается и его самочувствие, какое–то время он вынужден работать в молочной лавке, зарабатывать на жизнь, рисуя портреты...
    Академия наук наконец–то добилась для Черского права свободного передвижения. Он приезжает с семьей в Санкт–Петербург. Его ждут слава и популярность. Но, по мнению биографов, в городе ему было «душно». До академии дошли слухи, что в Сибири в очередной раз нашли труп мамонта. Как эти животные туда попадали?
    Тогда–то Черский и напросился в свою последнюю экспедицию. Незадолго до этого удалось навестить Белоруссию. И за полярный круг его сопровождал еще один родственник — сын сестры Михалины Г. Дуглас.
    ...Черского похоронили на левом берегу Колымы. Мавра Павловна продолжила экспедицию. Затем доставила исследовательские материалы в Иркутск, коллекции и записи мужа передала в Петербурге Семену Тянь–Шанскому.
    Картами, составленными Черским, пользовались вплоть до 1950–х годов. Его именем названы поселок Черский на Колыме в Якутии, два горных хребта в Сибири, берег на берегу Байкала в Баргузинском заповеднике и берег реки Иртыш и другие объекты. Имя Черского носят Иркутское товарищество белорусской культуры и проезд в Москве. О нем написаны книги... В 1962–м, например, вышел том авторства А. И. Алдана–Семенова в знаменитой серии ЖЗЛ.
                                               Послесловие о «помещице» Мавре
    Но так ли безоблачно «посмертное существование»? Когда Мавра Черская после смерти мужа оказалась в Санкт–Петербурге, для нее и сына провели сбор средств. Но Черская отказалась от пожертвований, попросив передать их для помощи учащейся молодежи. Академия выхлопотала вдове небольшую пенсию. На нее Мавра Павловна отдала сына в петербургскую гимназию, а сама переехала в Витебск. Там удалось купить участок земли с разрушенными домами. Постепенно отстроив их с помощью глухого родственника мужа и взяв кредит, Мавра Павловна выменяла фольварк Казимирово в Оршанском уезде.
    И тут грянула революция. 23 сентября 1919 года был подписан декрет «Об обязательной регистрации бывших помещиков, капиталистов и лиц, занимавших ответственные посты в царском и буржуазном строе». В список помещиков попала и Мавра Павловна. Ей пришлось доказывать свои заслуги и заслуги мужа... Фольварк отняли, оставив «трудовую норму». Только в 1930 году президиум ЦИК БССР принял решение восстановить М. Черскую в избирательных правах и праве на пенсию. Но самое страшное, что случилось: в 1921 году сын Александр был убит на Командорских островах, где работал директором зверофермы. Тайна его смерти до сих пор не раскрыта.
    В 1935 году Мавра Черская с невесткой и внуком переехала в Ростов–на–Дону. Там воспитанница великого ученого, несмотря на возраст, вела кружки юных любителей географии, читала лекции, занималась географическими фондами музея. Умерла она в 1940 году в доме престарелых ученых в Таганроге.
    Людмила Рублевская.
    /Советская Белоруссия.[СБ Беларусь сегодня] Минск. 15 мая 2010./

                                                               ДОПОЛНЕНИЕ
    Наш поселок носит имя Ивана Дементьевича Черского, и вполне понятно, что каждое историческое свидетельство о его жизни, каждый штрих его нелегкой, полной превратностей судьбы исследователя и первопроходца не могут не волновать нас сегодня.
    Как известно, в 1891 году в Якутию прибыла экспедиция Российской Академии наук с целью исследования бассейнов рек Яны, Индигирки и Колымы. Руководил ею ученый И. Д. Черский.
    Экспедиция как бы заново открыла огромную территорию Северо-Востока Сибири — Верхояно-Колымскую горную страну, дала уникальные сведения о географии края, геологическом строении, природных богатствах.
    В конце июля с. г. в Якутию, повторяя маршрут И. Д. Черского, по реке Колыме проплывет экспедиция историков естествознания при Академии наук Литовской ССР, имеющая цель посетить в Якутии места его пребывания и научной деятельности.
    В Черский экспедиция должна прибыть в начале августа.
    Предлагаемая читателю статья руководителя  экспедиции Г. Илгунаса, автора книги «И. Черский» на литовском языке, рассказывает о юности и годах учебы исследователя, которые прошли в столице Литовской ССР. Отсюда, из Вильнюса, Черский уходил в восстание 1863 года...
    Г. Самойлова,
    директор районного музея истории
    и культуры народностей Севера.
                                                            ЮНОСТЬ  ЧЕРСКОГО
                                                               В школах Вильнюса
    Отрочество, молодость географа, геолога, палеонтолога, исследователя Сибири, Якутии И. Д. Черского прошли в Вильнюсе, В литературе на русском языке до сих пор ничего не опубликовано о годах учебы И. Д. Черского в Вильнюсе, участии в восстании 1863 года. Биографы, писавшие об этом периоде его жизни, повторяли общие фразы или, вообще ничего не писали. Ошибочно (Б. Дыбовский) уверяют, что И. Д. Черский не владел иностранными языками, что после пленения он содержался в Витебской тюрьме, там был и осужден.
    В то время вильнюсские школы, их общественная, культурная. политическая среда сформировали И. Д. Черского как человека и личность. Кроме Вильнюса, ни в какой школе больше он уже не учился. Документы его молодости, школьных лет, участия в восстании дают возможность правдиво представить путь ученого — от литовской реки Нерис до якутской Колымы, на которой он скончался во время экспедиции 1892 года.
    Двенадцатилетний И. Черский начал учиться в Вильнюсе в 1857 году, куда он прибыл из родного Свольнинского имения, которое находилось в Дрисенском уезде Витебской губернии. В настоящее время здесь расположена третья бригада колхоза «Ленинский путь» Северодвинского (бывшего Дриссенского) района, Витебской области, Белорусской ССР. В 1970 году в селе Свольно еще стоял ветхий жилой дом Черских, не сохранившийся до наших дней.
    По приезде в Вильнюс И. Черский начал учиться в Вильнюсской 1 гимназии. В Центральном историческом архиве Литовской ССР (далее — ЛГЦИА) обнаружены классные журналы вероисповедания и немецкого языка 1857-58 учебного года. В них имеется и фамилия с отметками учебы Ивана Черского, ученика второго класса. По вышеупомянутым предметам у него четверки и пятерки. В его классе — 51 ученик. Всего в гимназии было 7 классов. Гимназия находилась в здании нынешнего Вильнюсского университета, в 1979 году отметившего 400-летие своего существования.
    Во время учебы Черского в стенах университета последний был закрыт из-за активного участия его студентов в восстании 1831 года. Некоторые из преподавателей после закрытия стали  учителями Вильнюсской 1 гимназии, в которой училось немало юношей, позже ставших вождями революционного движения. В 1856 г. гимназия имела неплохую по тем временам библиотеку: 994 тома книг 509 названий.
    Как уже отмечалось, в гимназии Черский начал учиться во втором классе. В классных журналах 1856-57 учебного года его имени нет. Где он получил начальное образование и закончил первый класс, до сих пор неизвестно. В 1858-59  учебном году Черский — уже в третьем классе, в первом его отделении. (Классы из-за большого числа учеников были разделены на отделения). Вместе с Черским учился ставший позже повстанцем 1863 года В. Барановский.
    Результаты учебы И. Черского в третьем классе очень скромны. В гимназии выводилась средняя месячная отметка. По закону божьему за октябрь — четверка, январь — двойка, все остальные месяцы — тройки. По естественной истории: ноябрь — двойка, февраль — четверка, остальные тройки. По всеобщей и русской истории — все двойки, за исключением ноября. Русский язык — за январь — двойка, остальные — тройки, и только по немецкому языку у И. Черского пятерки. Видимо причиной плохой успеваемости было слабое здоровье, ибо только в сентябре из-за  болезни пропущено 7 дней занятий. Столько же пропущено и в другие месяцы, причины — те же.
    В списках учеников 1859-60 учебного года Вильнюсской I гимназии Черского уже нет. Согласно утверждению польского биографического словаря, начиная с четвертого класса, он перешел учиться в Вильнюсский дворянский институт.
    После закрытия Вильнюсского университета в 1831 году были открыты дворянские школы, в частности, в Вильнюсе — дворянский институт типа гимназии. Здесь несмотря на строгую дисциплину среди учеников распространялись настроения против царя, действовали тайные кружки. В институте преподавали известные прогрессивные люди того времени, такие, как Станислав Манюшка. художник Катунас Русецкас. Испектором школы был Калиновский, отец Иосифа Калиновского, создателя военной секции отдела управляющего провинциями Литвы в восстании 1863 года. Французский язык преподавал итальянец Ахил Бонольди — фотограф, учитель танцев, оперный певец и активный участник восстания 1863 года.
    В ЛГЦИА нет классных журналов и списков учеников 1859-60 и 1860-61 учебных лет Вильнюсского дворянского института. И. Черский в это время должен был учиться здесь в четвертом и пятом классах. Классные журналы имеются только за 1861-62 учебный год. В списках учеников шестого класса  находится и И. Черский. Если в третьем классе I Вильнюской гимназии он учился довольно плохо, то здесь он — один из лучших учеников, хотя годовая отметка по поведению лишь 4. Первый триместр — 5, второй — 4, третий — 3. Видимо И. Черский еще не был на стороне начинавшихся в городе антиправительственных манифестаций.
    Хотя в 1861-62 учебном году поведение И. Черского не отличное, учится он хорошо. После окончания учебного года в каждом классе были экзамены. По окончании их суммировались годовые и полученные на экзаменах отметки и по каждому предмету выводилась средняя годовая отметка. В годовом журнале Черскому выведены следующие отметки: закон божий, катехизис, священная и церковная история — 5, русский язык — 5, русская словесность — 4, всеобщая история — 5, русская история — 4. алгебра — 3, геометрия — 4, физика — 4,33. естественная  история — 4,83, латинский язык — 4,67, польский  язык — 5, французский язык — 4.5, немецкий язык — 4,33. В конце — примечание «Достоин перевода».
    В 1862-63 учебном году Черский уже в седьмом, последнем классе. Он накануне окончания привилегированной школы. После этого он сможет поступить в университет или получить государственную службу. В этом году в классе И. Черского только 17 учеников. В классном журнале за первый и второй триместр его отметки — почти одни пятерки, за исключением точных наук, где имеются тройки. Поведение за первый триместр — 4, за второй — 5.
    В классном журнале за третий триместр И. Черского уже нет. Вильнюсский округ по просвещению несколько раз требовал от Дворянского института сведений об учащихся. В ответе института округу от 20 сентября 1863 года читаем, что в начале 1863 года в институте училось всего 139 учеников, а во время ответа — только 86. В списке самостоятельно ушедших из института, среди 22 других учеников разных классов, имеется и фамилия ученика седьмого класса И. Черского. В годовой сводке учеников седьмого класса рядом с фамилией Черского написано красными чернилами примечание: «Не возвратился после масленицы». В списке учеников, самовольно покинувших институт, имеется такое пояснение: «Черский Иван, 19 лет (возраст указан неправильно. Г. И.), родители — мать помещица Витебской губернии, Дриссенского уезда, убыл 13 февраля к родителям». Этот день и следует считать днем включения Черского в дела восстания.
    Из класса И. Черского, кроме него, выбыли и не окончили школу еще четверо учащихся: В. Барановский. К. Климчицкий, С. Мазуркевич и Р. Помарнецкий. Рядом с их фамилиями — разные примечания, однако нигде не написано, что они ушли в повстанцы. В других же делах мы находим документы о классном товарище И. Черского Барановском, как об участнике восстания.
    Вильнюсская следственная комиссия по политическим делам письмом № 628 от 20 февраля 1864 года обращается к директору Вильнюсской I гимназии с запросами, не учился ли в 1862 или 1863 году пойманный мятежник Барановский. Если учился — как его зовут, где живут родители, когда покинул гимназию и прочее.
    Школьные годы в Вильнюсе остались в памяти И. Черского на всю жизнь. Почти через тридцать лет, во время своей последней экспедиции из «края света», якутского селения Верхнеколымска 4 февраля (23 января) 1892 года И. Черский писал в Петербург академику Ф. Плеске: «Пишите, пожалуйста, кое-что подробнее и о всех, прямо или косвенно причастных к Академии... Это меня интересует ныне так, как некогда интересовать могли сведения о лицах, оставлявшихся мною после окончания каникулярного отпуска в институте».
    Так кончилась учеба И. Черского. Когда он в лесах Витебской губернии дрался с солдатами царской армии, двенадцать оставшихся его классных товарищей сдавали в институте заключительные экзамены. Шестеро из них были всячески награждены за хорошее поведение и учебу. И Черский вместо аттестата об окончании института получил решение военного суда Динабургского (Даугавпилского) ордонансгауза быть сосланным в Сибирь, рекрутом в солдаты.
                                                               В рядах повстанцев
    2 февраля 1863 года, когда И. Д. Черский еще учился в институте, было введено военное положение в Вильнюсской и Гродненской губерниях. Причина такой меры - начавшееся восстание в Польше. Литовский провинциальный комитет 1 февраля объявил на литовском и польском языках манифест, предлагая всем восстать «Кровь, которая льется за Неманом, призывает нас к оружию» - писалось в манифесте. Вильнюсские жители еще в январе толпами стали уходить в повстанческие отряды. Местная газета «Виленский вестник» за 26 марта пишет: «Шайки мятежников образуются преимущественно из молодежи, скрытно убегающей из города, и повинующихся какой-то таинственной воле. Недоучившиеся школьники, мастеровые, мелкие чиновники составляют тот сброд, который держит край в тревожном положении и прерывает ход мирных занятий, обслуживающих благосостояние его».
    Видимо, этой «какой-то таинственной воле», по словам царскою корреспондента, повиновался и И. Д. Черский.
    К повстанцам И. Черский прибыл со своим товарищем Павлом Червинским. В отряде он вместе с ним сражался с царскими войсками, вместе они были взяты в плен. П. Червинский еще в 1862 году обвинялся по Мариенгаузенскому делу. В Мариенгаузене действовала тайная типография организации «Земля и воля», заготавливалось оружие, одно время печаталась повстанческая газета «Мужицкая правда». Имение Мариенгаузен было в Витебской губернии, Люцинском уезде. В ней И. Черский бывал еще в детстве с отцом у его хозяина, дворянского предводителя губернии Липского, который признал И. Черского в 1845 году членом дворянского сословия.
    В начале апреля И. Д. Черский вступил в повстанческий отряд, формируемый в Юхновском лесу, на границе Дриссенского и Себежского уездов Витебской губернии. Повстанец П. Червинский, который второй раз был взят в плен 25 декабря 1863 года, в протоколе допроса дал следующие показания: «в мятеж (...) меня подговаривал Кульчицкий, в шайку которого я первоначально и поступил. Потом с другим товарищем - Черским - отправился я с целью низложения оружия, чтобы воспользоваться всемилостивейшей амнистией 1 мая, но был заключен в Динабургскую крепость, где и содержался».
    П. Червинский здесь имеет в виду амнистию тем участникам восстания, которые до 1 мая 1863 года «низложат оружие». Однако из дальнейших показаний П. Червинского, а также из судебного дела И. Черского можно судить, что они добровольно сдаваться не собирались.
    Из судебного дела И. Черского выясняется, что он был в той части отряда Э. Б. Кульчицкого, что и повстанец Юлиян Лепковский — дворянин имения Козлово Дриссенского уезда. Последний, взятий в плен 29 апреля 1863 года, дал следующие показания о формировании и действиях отряда:
    «Полторы недели тому назад у нас начали передавать друг другу, чтобы собирались в Юхновский лес, и так как я давно решился присоединиться к восставшим, то и отправился немедленно туда со своим младшим братом Августом Лепковским. Вместе с нами собралось с Дриссенского уезда до 60 человек; на другой день в том же лесу, но в другом месте собралось еще 60 человек с Себежского уезда, вскоре мы соединились вместе и выбрали в предводители в ожидании настоящего начальника, который имел быть к нам, двух братьев Ольшевских. По прошествии 3 дней прибыл к нам и главный начальник, молодой человек с русыми волосами, фамилия его мне неизвестна, равно как и неизвестно то, откуда он приехал. (Это был Э. Б. Кульчицкий. Г. И.)
    По прибытии начальника мы начали заниматься фронтовыми учениями, как-то: поворотам и рассыпному строю, кроме того, каждый день совершали передвижения в Юхновском лесу, который простирается верст на 50. Отряд наш делился на 2 отделения, каждое отделение в 60 человек, в свою очередь отделения эти делились на десятки, как в отделениях, так и в десятках были старшие. При отряде находилась конница числом 16 человек и обоз сперва до 15 повозок, а потом он уменьшился до 5, так как мы, имея в виду движение в Литву, постепенно уменьшали наш обоз, дабы он не затруднял в нашем движении. Конница была вооружена ружьями, револьверами и саблями, пехота же вся имела ружья (были даже запасные ружья), а некоторые, сверх того, имели пистолеты, револьверы и кинжалы Продовольствие мы имели частью с собой, как, например, солонину, свинину, хлеб, сухари, частью же покупали в деревнях, как, например, скот».
    24 апреля, когда повстанцы остановились для отдыха, собираясь дальше идти к литовским повстанцам, в первом часу их обнаружили царские войска. Завязалось сражение.
    «Пока мы пришли в порядок, — пишется в протоколе, — солдаты, окружили нас полукругом. Между тем мы рассыпали цепь и нам приказано было лечь, но так как я и некоторые другие, находившиеся на фланге, не расслышали этой команды и продолжали стрелять стоя, то и были наступавшими солдатами отрезаны от своих, которые, лежа врассыпную в густом лесу, были незаметны для солдат.
    Увидя себя, таким образом, совершенно отрезанными, мы решились в числе 13 человек (в том числе И. Черский. Г. И.) пробраться в Литву около Дисны, шли мы по солнцу, направляя наш путь к Двине. 27 апреля, в субботу, вечером часов в 10 мы подошли к Борбиловичам и расположились на ночлег около самого имения в лесу. На другой день часу в двенадцатом утра нас окружили в этом лесу солдаты; увидя их, мы бросились бежать, но, пробежав небольшое расстояние, увидели, что лес кончился, а началось поле, и сзади поля были мужики; тогда я остановился, вслед за мною остановились и другие, и мы были взяты солдатами», - дает показание Ю. Лепковский.
    После поражения 24 апреля командир отряда Э. Б. Кульчицкий был взят в плен, а 30 апреля он застрелился. И. Черский со своим товарищем П. Червинским был в числе тех 13 повстанцев, о которых дает показание Ю. Лепковский. Однако Черскому и Червинскому, когда одиннадцать их товарищей попали в плен, еще раз удалось бежать. Их взяли в плен отдельно. Это позже показал во время следствия П. Червинский. Из судебного дела выясняется, что Червинского и Черского взяли в плен позже, того же 28 апреля в именин Анатолия Корсака.
    1 мая взятых в плен повстанцев, в том числе и И. Черского, заключили а Динабургскую (Даугавпилскую) крепость, а не в Витебскую тюрьму, как пишут все его биографы.
    Май Черский провел в тюрьме Даугавпилской крепости. Восстание продолжалось дальше, независимо от него. В мае новым генерал-губернатором Северо-Западного края (слово «Литва» тогда вообще запрещалось употребить) назначается известный своей жестокостью граф М. Н. Муравьев. Новоназначенный генерал-губернатор в Вильнюс из Петербурга едет через Даугавпилс, в тюрьме которого томятся взятые в плен повстанцы, среди них и И. Черский, а так же граф Л. Плятер, руководивший отрядом повстанцев, напавших на транспорт с оружием у Креслава. Здесь, в Даугавпилсе М. Н. Муравьев утвердил смертный приговор первой своей жертве 1863 года – Л. Плятеру. Начался муравьевский террор. Народ Литвы назвал генерал-губернатора за его «труды во имя отечества» Муравьевым-вешателем.
    Не избежала преследований и семья Черских.
    В начале июня начался суд над повстанцами отряда Кульчицкого. Динабургская следственная комиссия по политическим делам в своем рапорте от 3 июня 1863 года пишет «Ваше Превосходительство от 2, 11 и 25 минувшего мая за № 102, 585 и Динабургский комендант от 29 числа этого же месяца за № 265 препроводил в состоящую под моим председательством Следственную комиссию показанием следующих лиц: Павла Червинского, Ивана Черского, Иосифа Франкевича..., Юлиана Лепковского, которые по доставлении в Динабургскую крепость 1 нюня были в присутствии комиссии допрошены и сознались в участии в мятеже».
    В конце письма — виза генерал-лейтенанта Длотовского от 3 июня 1863 года: «Дело передать полевому военному суду при Динабугском ординангаузе». В этом документе перечислены как раз те тринадцать повстанцев, о которых рассказывает в  своих показаниях Ю. Лепковский. Четырнадцатый - Алоиз Корсак, арестован из-за того, что и его имении взяли в плен Черского и Червинского.
    В тот же день начался суд над вышеупомянутыми повстанцами. В целом же судили из разбитого отряда Кульчицкого 61 повстанца.
    В деле имеется рукой Черского написанное пояснение суду: «К отобранным от меня при следствии показаниям и ныне, в сем суде прочитанным, прибавить и убавить от них ничего не имею».
    Четыре дня заседавший суд вынес приговор: «О захваченных 28 апреля в лесу между Бардзиловым и станцией Лозовской дворянах Павле Червинском, 22 лет, Иване Черском, 18 лет, предписать: судить их военным судом вместе с лицами, участвовавшими в шайке мятежников, разбитой в Юхновицких лесах».
    Подсудимые показали: «Павел Червинский, Иван Черский... поступили в шайку Кульчицкого добровольно и по разбитии имели намерение присоединиться к другой шайке, но под имением Бердзиловича были крестьянами задержаны (...) Анатолий Корсак - что он в восстании участия не принимал, а арестован потому, что в именин его задержаны бывшие в шайке Кульчицкого дворяне: Червинский и Черский, которые пришли без его, Корсака, ведома».
    В обвинении повстанцев далее пишут: «Урбанович, Черский, Франкевич, которые хотя и не получили надлежащего образования, а некоторые даже по образованию не выше простолюдцев, но добровольно участвовали с оружием в мятеже и восстании».
    Суд приговорил товарищей по оружию И. Черского — Л. Бержицкого и М. Виелгорского «казнить смертью и расстрелять». Решение по 19 повстанцам, в том числе П. Червинскому, Ю. Лепковскому, было такое: лишить их «всех прав состояния и сослать в Сибирь в каторжную работу».
    Остальных, в том числе И. Черского, «согласно 7 параграфу правил определить рядовым в отдаленные войска отдельных Оренбургского и Сибирского корпусов».
    Осужденных некоторое время еще содержали в Даугавпилской тюрьме. Другу И. Черского П. Червинскому с помощью жены фельдфебеля Фролова 17 августа 1863 года из тюрьмы удалось бежать. Он опять ушел в отряд повстанцев, руководил повстанческим отрядом в северо-западной Литве и к концу 1863 года стал одним из основных руководителей повстанческого движения. Действовал он под псевдонимом «Сова». Много раз во главе своего отряда он дрался с войсками царской армии в теперешних Аникщяйском, Утенском, Укмергском районах. В конце 1863 года раненый П. Червинский второй раз попал в плен, был приговорен к смертной казни и 7 марта 1863 года повешен в литовском городке Ужпаляй, Утенского района.
    В конце лета 1863 года И. Черский вместе с другими осужденными был отправлен в Сибирь. Насильно пригнанный сюда, он полюбил этот край, изучал его и стал ученым, лучшим знатоком геологии Сибири и навсегда остался здесь.
    Однако к Колыме он пришел от литовской реки Нерис.
    Г. Илгунас,
    член объединения историков естествознания
    при Академии наук Литовской ССР.
    /Колымская правда. Черский. 14, 21 июля 1984./

    «25 траўня вучоны загадаў рыхтаваць карбас да адплыцьця і, ужо не могучы пісаць, прадыктаваў сваё спецыяльнае распараджэньне:
    Я, Чэрскі Іван Дзяменцевіч, сын ліцьвіна, нарадзіўся 3 траўня 1845 года ў маёнтку Сволна Дрызенскага павета Віцебскай губерні...”
    Не, так нельга, навошта гэтая пампезнасць? Пецярбург ведае, уся Расія ведае, хто такі Чэрскі. Трэба па сутнасці. Ён просіць перакрэсліць гэтыя словы і (адкінуўшы ўсё асабістае) дыктуе тэкст, поўны годнасці, непахіснасці перад абліччам смерці і высокай адказнасці за даручаную справу:
    “Экспедыцыя Імператарскай Акадэміі навук для даследвання рэк Калымы, Індыгіркі і Яны ўжо поўнасцю падрыхтавалася адплыць да Ніжне-Калымска, і неабходныя для гэтага выдаткі ўжо зроблены. Між тым, сур’ёзная хвароба, якая напаткала мяне перад ад’ездам, прымушае сумнявацца, што я дажыву нават да прызначанага часу адбыцця. Паколькі экспедыцыя, апрача геалагічных заданняў, мае яшчэ заалагічныя і батанічныя, якімі загадвае мая жонка, Маўра Паўлаўна Чэрская, то, каб пазбегнуць поўнай марнасці выдаткаваных ужо на лета 1892 года сродкаў, я раблю наступную пастанову, якая, у імя карысці для навукі і задачаў экспедыцыі, павінна быць прынятая да ўвагі і мясцовымі ўладамі:
    У выпадку маёй смерці, дзе б яна мяне ні заспела, экспедыцыя пад кіраўніцтвам жонкі маёй, Маўры Паўлаўны Чэрскай, мусіць усё-ткі гэтым летам даплыць да Ніжне-Калымска, маючы на ўвазе, галоўным чынам, заалагічныя і батанічныя мэты, а таксама тыя з геалагічных пытанняў, якія даступныя маёй жонцы. Інакш, г.зн. калі экспедыцыя 1892 года не адбудзецца ў выпадку маёй смерці, Акадэмія панясе буйныя грашовыя выдаткі і страты ў навуковых выніках, а на мяне, дакладней на маё імя, дагэтуль яшчэ нічым не заплямленае, кладзецца ўвесь цяжар няўдачы. Толькі пасля вяртання экспедыцыі назад у Сярэдне-Калымск яна мусіць лічыцца завершанай. Толькі тады павінна адбыцца здача экспедыцыйнай сумы (г.зн. яе рэштак) і экспедыцыйнай маёмасці.
    Пасля ўсяго сказанага вышэй хацеў бы спадзявацца, што мясцовыя ўлады за ўвесь час дзеяння экспедыцыі будуць спрыяць яе мэтам гэтаксама, як гэта рабілася імі і пры маім жыцці.
    Верхне-Калымск
    Траўня дваццаць пятага дня
    1892
                                                           Начальнік экспедыцыі І. Д. Чэрскі”
                              [Да распараджэння прыкладзена імянная пячатка І. Чэрскага.]
    Гэта быў апошні ліст ў Акадэмію. 31 траўня па высокай паводцы карбасы паплылі ўніз па Калыме на поўнач, да акіяна».
     /Ярмоленка В. А.  За даляглядам Айкумены. Іван Чэрскі. Мінск. 1995. С. 43-44./

                                                                                                                                  Копия
                                                     ОТКРЫТЫЙ ЛИСТ М. П. ЧЕРСКОЙ
    Копия открытого листа, данного мною в Верхне-Колымске мая двадцать пятого числа 1892 года на имя моей жены Мавры Павловны Черской.
    Экспедиция императорской Академии Наук для исследования рр. Колымы, Индигирки и Яны находится уже в полном снаряжении к плаванию до Нижне-Колымска и необходимые на это денежные затраты уже сделаны. Между тем сериозная болезнь, постигшая меня перед отъездом, заставляет сомневаться в том, доживу ли я даже до назначенного времени отбытия. Так как экспедиция, кроме геологической задачи, имеет еще зоологические и ботанические, которыми заведывает моя жена, Мавра Павловна Черская, поэтому, во избежание полной непроизводительности затраченных уже на лето 1890 года сумм, я делаю нижеследующее постановление, которое, во имя пользы для науки и задач экспедиции, должно быть принято во внимание и местными властями.
    В случае моей смерти, где бы она меня ни застигла, экспедиция под управлением моей жены, Мавры Павловны Черской, должна все-таки ныне летом непременно доплыть до Нижне-Колымска, занимаясь [зачеркнуто «преследуя»] главным образом: зоологическими и ботаническими сборами и разрешением тех из геологических вопросов, которые доступны моей жене [после слов «главным образом» было: «зоологические и ботанические цели, а также и те»] (простирание и падение пластов, правильная коллекция, изучение ледяных слоев и т. п.). Состоявший при мне препарант и стрелок, Генрих Иосифович фон Дугляс, в экспедиции 1892 г. не принимает участия и не принадлежит ей. Иначе, т. е., если бы экспедиции 1892 г. не состояться в случае моей смерти, Академия должна потерпеть крупные денежные убытки и ущерб в научных результатах, а на меня, вернее на мое имя, до сих пор еще ничем не запятнанное, ложится вся тягость неудачи. Только после возвращения экспедиции обратно в Средне-Колымск она должна считаться оконченною; только тогда должна последовать сдача экспедиционной суммы (т.е. ее остатков) и экспедиционного имущества. После всего изложенного выше смею надеяться, что местные власти, за все время действия экспедиции, благоволят способствовать ее целям точно так же, как это делалось ими и при моей жизни.
    Верхне-Колымск. Мая двадцать пятого дня 1892 года. На подлинном подписан: начальник экспедиции И. Д. Черский и приложена его именная печать.
    С подлинным верно И. Д. Черский.
    Архив АН СССР, р. IV, оп. 17, № 18.
    /И. Д. Черский. Неопубликованные статьи, письма и дневники. Статьи о И. Д. Черском и А. И. Черском. Иркутск. 1956. С. 298-299./