воскресенье, 29 марта 2015 г.

Наина Эльцына. Лекарь Абрамович. Койданава. "Кальвіна". 2015.




    Эмилий /Эмиль/ Абрамович /Александрович/ Абрамович – род. 10 июня /июля/ 1864 г в губернском городе Гродно Российской империи, в еврейской семье зубного врача.
    До 1872 г. учился в начальном еврейском училище, в 1882 г. окончил гимназию в Гродно и поступил на медицинский факультет Сорбонского университета в Париже, где познакомился с произведениями группы «Освобождение труда»
    Затем на медицинском факультете Дерптского (Юрьевского) университета в Лифляндской губернии, который окончил в 1889 г. В студенческие годы член с.-д. кружка д-ра Лесника (Б. А. Кистяковский, Н. В. Водовозов и др.).
    В 1884–1888 гг. приезжая на лето в Минск, куда переехали его родители, вел революционную пропаганду среди еврейских рабочих и ремесленников, совместно с Л. Е. Берковичем создал в городе ряд первых рабочих кружков, составил программу для занятий в них продержавшуюся в кружках Северо-Западного края в течение более 10 лет, до БУНДа.
    В 1886–1887 гг. организовал кружок учащихся в Вильно, из которого вышел ряд видных пропагандистов.
    В начале 1889 г. переехал в Киев, совместно с Берковичем создал одну из первых социол-демократических организаций на юге Российской империи. Вместе со своим другом Л. Е. Берковичем, при помощи рабочего Яна Килянского, завязал знакомства со слесарями железнодорожных мастерских, организовал библиотеку, кассу взаимопомощи, вел революционную пропаганду среди рабочих по программе, выработанной группой Благоева. Организация Абрамивича имела связи с Нежином (Черниговская губерния), Минском, Казанью и другими городами, обмениваясь с ними литературой. Отчасти благодаря провокатору Забрамскому, отчасти вследствие показаний арестованных студ. Горба и Флерова, в 1889 г. кружок был разгромлен.
     В июле 1889 г. от Иркутского генерал-губернатора была получена телеграмма: «тов. Министр Шыбеко телеграфирует: дознанием, возбужденным в Киеве о лекаре Эмилие Абрамовиче установлена преступная переписка его с находящимся в Якутске ссыльным Иос. Резником», мещанином Минской губернии.
    В 1889 г Абрамович был арестован в Друскениках и по высочайшему повелению 18 апреля 1890 г. подвергнут 2 годовому тюремного заключения в «Крестах» (Петербург) с последующей высылкой в Восточную Сибирь на 4 года. Под его влиянием стал социал-демократом, сидевший вместе с ним в «Крестах», Ювеналий Мельников, впоследствии руководитель Киевской организации.
    4 июня 1890 г. иркутским генерал-губернатором Абрамович был назначен на водворение в окружной город Верхоянск Якутской области. По окончании срока тюремного заключения, в апреле 1892 г. Абрамович был отправленный из Петербурга в Восточную Сибирь. Иркутским генерал-губернаторам 28 сентября 1892 г. Абрамович был переназначен в окружной город Средне-Колымск Якутской области, а 18 января 1893 г. в окружной город Олекминск Якутской Области.
    2 июня 1893 г. Абрамович был доставлен в Олекминск и водворен в городе. Получал казенное пособие. Без разрешения властей занимался лечением горожан и крестьян окрестных сел. Ввиду отсутствия в Олекминском округе квалифицированных врачей и по ходатайству якутского областного медицинского инспектора от 1 октября 1893 г. якутский губернатор 8 ноября 1893 г. обратился к иркутскому генерал-губернатору с предложением просить Министерство внутренних дел разрешить яму заниматься медицинской практикой. 15 января 1894 г. разрешение было получено с прекращением выдачи казенного пособия. Абрамович также участвовал в ликвидации эпидемии тифа в 1894-1895 гг. в Олекминске. После прекращения им медицинской практики якутский губернатор 31 мая 1895 г. обратился в Департамент полиции с ходатайством о возобновлении выдачи Абрамовичу пособия и 1 апреля 1895 г. ему была возобновлена выдача ежемесячного и одежного пособия.
    18 апреля 1896 г. закончился срок ссылки Абрамовича. Постановлением министра внутренних дел от 18 марта 1896 г. срок гласного надзора полиции был продленный на один год, по 18 апреля 1897 г., с разрешением переехать в г. Минск.
    26 мая 1896 г. Абрамович выехал в Минск, куда прибыл 28 августа 1896 г. и поселился на Губернаторской улице в доме Гурвича.
    Как сообщалось в жандармское управление его «родители умерли. Имеет только сестер: 1. Розу 30 л., находящуюся в замужестве за врачом Станиславом Викентьевичем Макаревичем, живущим в Минске, 2. Анну 25 лет, живущую в г. Ливнах, Орловской губ. и Ольгу 18 л. живущую в г. Минске».
    В своем секретном рапорте от 17 июня 1897 г. агент-вахмистр Черник сообщает в жандармское управление Минской губернии: «По наведенным мною вновь справкам оказалось: состоящий под негласным надзором полиции вольнопрактикующий врач Эмилий Абрамович, выехавший 1 истекающего мая месяца из города Минска в г. Смоленск, в средних числах того же мая месяца выехал из Смоленска в Тифлисскую станицу Кубанской области, гда проживает и по настоящее время».
    В июне 1897 г. Абрамович выехал в Киренский округ Иркутской губернии и «проживал в слободе «Витим» на приисках Ротькова-Рожнова». Вскоре он был переведен в Бодайбо, для работы врачам на Ленских золотых приисках Витимской горной системы.
    В 1903 /1904/ г. уехал в Саратов, где входил в местную социал-демократическую организацию. После 2-го съезда РСДРП примкнул к меньшевикам.
    После 1910 года жил и работал в Екатеринославе и, проживая в этом городе (во время событий на Ленских приисках), опубликовал статью «Жертвам золота» по поводу Ленского расстрела, опубликованную в большевистской газете в «Невская Звезда» (1912 г., № 4.), что послужило причиной его ареста и ссылки в Западную Сибирь. [«Николай І приказал строго наказать возмутителя спокойствия – Абрамовича, и тот был сослан навечно на Крайний Север Тобольской губернии. Начавшаяся I-ая мировая война вынудила власти отозвать Абрамовича и направить его на передовую линию огня выносить раненых солдат под обстрелом врага. Абрамович не только остался жив, но даже не был ранен, а его грудь украсили георгиевские кресты. /Ермоленко В. А., Черепица В. Н.  400 имен: жизнеописание видных деятелей истории и культуры Гродненщины (с древнейших времен до начала ХХ века). Гродно. 2014. С. 340./]
    В 1915–1917 гг. работал врачом в с. Капцево Ярославской губернии, по своим взглядам примыкая тогда к антиоборонцам.
    После 1917 г. вернулся в Саратов, был одним из руководителей местной меньшевистской организации РСДРП. 14 апреля 1919 г. был арестован губернской ЧК. 3 июня 1919 г. Юридический отдел губернской ЧК постановил его из заключения освободить и дело прекратить.
    Умер 4 апреля 1922 г. в Саратове. [В Гродно он объявился в канун нового 1922 года. Объявился, чтобы... умереть дома. /Ермоленко В. А., Черепица В. Н.  400 имен: жизнеописание видных деятелей истории и культуры Гродненщины (с древнейших времен до начала ХХ века). Гродно. 2014. С. 340./]
    Как писал известный жандарм С. Зубатов «... Абрамович, по прозванию «Белый сапожник», по принципу богатых не лечил, у бедных денег не брал, зарабатывал каким-то ремеслом нищенские гроши, жил впроголодь и весь отдавался пропаганде. Его считали святым и преклонялись перед ним».
    Литература:
    Бухбиндер Н. А.  Еврейское революционные кружки 80-х и начала 90-х гг. // Еврейская летопись. Сб. 1. Петроград – Москва. 1923. С. 53
    Кротов М. А.  Якутская ссылка 70-80-х годов. Исторический очерк по неизданным архивным материалам. Москва. 1925. С. 212.
    Абрамович. Эмилий Абрамович. // Деятели революционного движения в России. Био-библиографический словарь. Т. V. Социал-демократы. Выпуск I. Москва. 1931. Стлб. 5-7.
    Абрамовіч Эміль Абрамавіч. // Беларуская савецкая энцыклапедыя. Т. І. Мінск. 1969. С. 35.
    Грицкевич В. П.  С факелом Гиппократа. Из истории белорусской медицины. Минск. 1987. С. 232, 267.
    Охлопков В. Е.  История политической ссылки в Якутии. Кн. 2. (1895-1917). Ч. 1. Революционеры пролетарского этапа вЯкутской ссылке. Якутск 1990. С. 24-31.
    Біч М. В., Ігнатовіч Ф. І.  Абрамовіч Эміль Абрамавіч. // Энцыклапедыя гісторыі Беларусі ў 6 тамах. Т. 1. Мінск. 1993. С. 19.
    Багдановіч А. Я.  да гісторыі партыі “Народная воля” ў Мінску і Беларусі (1880-1892). // Маладосьць. № 11. Мінск. 1995. С. 224, 239.
    Багдановіч А. Я.  да гісторыі партыі “Народная воля” ў Мінску і Беларусі (1880-1892). // Маладосьць. № 12. Мінск. 1995. С. 221-222.
    Казарян П. Л.  Олекминская политическая ссылка 1826-1917 гг. Якутск. 1995. С. 108. 148-150, 184, 192, 260-261, 466.
    Казарян П. Л.  Олекминская политическая ссылка 1826-1917 гг. Изд. 2-е дополненное. Якутск. 1996. С. 108. 148-150, 184, 192, 260-261, 466.
    Біч М. В., Ігнатовіч Ф. І.  Абрамовіч Эміль Абрамавіч. // Беларуская энцыклапедыя ў 18 тамах. Т. 1. Мінск. 1996. С. 38.
    Иоффе Э. Г.  Страницы истории евреев Беларуси. Краткий научно-популярный очерк. Минск. 1996. С. 224.
    Ермоленко В. А., Черепица В. Н.  400 имен: жизнеописание видных деятелей истории и культуры Гродненщины (с древнейших времен до начала ХХ века). Гродно. 2014. С. 340.
    Наина Эльцына,
    Койданава.



                                                                   ПРИЛОЖЕНИЕ


                                                                                   I
                                               ВОСПОМИНАНИЯ  М. А.  МАКАРЕВИЧ
    Мой брат, Эмилий Александрович Абрамович, родился в Гродно в 1864 г. в небогатой интеллигентной семье. Отец его был зубной врач, мать получила воспитание и образование в Германии, в Бреславле, дед его был известный ученый, переведший Библию с древнееврейского на немецкий язык. От деда он унаследовал светлый ум, от отца энергичный характер, от матери скромность, стыдливость, выносливость, чуткость, безграничную доброту, любовь к чистоте. Он любил всех трудящихся (богачей презирал), страдающим он отдавал все, что мог, он закалил себя от холода и в 30° мороза ходил без пальто, которое отдал более нуждающимся. До чего он был кроток и вынослив, может служить следующий пример: взрослые ушли на какую-то свадьбу, а дома остались он, имея 6 л. от роду, и сестра 7 лет; маленький Эмилий уснул на скамейке под окном, на окне горела свеча; сестренка начала жарить на ложечке сахар, растопленная капля сахару попала на него, он вскочил со скамейки, не расплакался и не рассердился; сестра с испугу расплакалась и начала вытирать обожженное место. Знак на шее остался у него на всю жизнь.
    В гимназии он все время шел первым, товарищи его любили. С детства он давал уроки, весь заработок отдавал матери — семья тогда нуждалась. Политикой он интересовался чуть ли не с 10-летнего возраста. Самым большим удовольствием для деда были его продолжительные беседы с малолетним внуком о политике. До чего он не был тщеславен: все награды, полученные при переходе из одного класса в другой, Абрамович прятал между книгами на полке, там же была спрятана золотая медаль, которую он получил по окончании курса гимназии в 1882 г., все это случайно находили, когда убирали этажерку. По окончании гимназии, вся семья переехала в Минск. Здесь Абрамович изучил французский язык и в 1882 г. уехал в Париж. Там он поступил на медицинский факультет в Сорбонну. В 1884 г. он приехал повидаться с родными. Болезнь его любимой матери заставила его покинуть Париж и, чтобы быть поближе к родным, он, изучив немецкий язык, перешел в Дерптский университет, откуда в 1888 г. он вышел врачом. Приехав на этот раз к родным, он застал мать безнадежно больной, он уже не отходил от ее постели, насколько возможно облегчая ее невыносимые страдания. Через два месяца она умерла на его руках.
    С тяжелым чувством уехал он в 1889 году в Киев специализироваться в хирургии. Письма его к сестрам были грустны, для него была тяжела потеря любимой матери. В Киеве, желая быть ближе к рабочим, к которым его тянуло, он посещал железнодорожную мастерскую, откуда привез своей работы замок с ключом. В Киеве он пробыл меньше года, не теряя времени и стремясь к твердо намеченной цели. В 1889 г. он поехал в Друскенники со своей старшей сестрой, заболевшей острым ревматизмом. Через несколько дней после их приезда его арестовали по киевскому делу. Провожавшие его жандармы уснули в пути, в поезде, арестованный свободно разгуливал по платформам. На ст. Брест его встретили друзья с одеждой для переодевания и деньгами для переезда за границу. Он отказался, не желая, чтобы из-за "него пострадали конвоиры, которые только исполняли свой долг. Потом, когда он уже был водворен в Киевскую тюрьму и когда его везли для допроса к следователю, он узнал, что рабочие хотят его освободить, задержав карету; он просил не делать этого, чтобы рабочие себе не повредили этим. Абрамович не был трусом и смотрел опасности прямо в глаза.
    В 1890 г. его из Киевской тюрьмы перевели в Петербург, в Кресты. Там он был два года, болел цингой, артериосклерозом. В Крестах полагалось всем работать, он изучил ткацкое дело, сестрам он писал: был врачом, стал ткачом. Во время пребывания в тюрьме он изучал астрономию. В 1892 г. ему была назначена ссылка в Сибирь. Отец привез ему для дороги теплые вещи и приехал сказать последнее прости любимому сыну. Не надеясь больше увидеться с ним, 72 лет, отец его после свидания уехал в Киев и с горя покончил жизнь самоубийством. Таким образом, сестры остались не пристроенными сиротами вдали от того брата, которого они так горячо, так сильно любили. Не любить его нельзя было: кто хоть раз его видел, становился его другом.
    Этапным порядком последовал Абрамович в Сибирь, в Олекминск Якутской области. Администрация нуждалась во врачах и предложила ему свободно практиковать. Олекминцы в нем души не чаяли, и когда, по отбытии срока ссылки, он уезжал к своим в Минск, то жители от мала до велика вышли его провожать и со слезами на глазах преподнесли ему золотые часы с надписью: «От признательных олекминцев врачу Абрамовичу от 1892 г. до 1896 г.».
    Благородство его души снискивало ему уважение даже среди его политических врагов. Так, когда он после ссылки вернулся, он получил несколько предложений; между прочим, было предложение иркутского ген.-губернатора занять место врача в одном из обширных уездов Сибири, но так как одновременно был вызов и на Ленские прииски, то он принял последнее, желая принести пользу рабочим. Отправляясь к больному на дом, он брал с собой деньги и оставлял нуждающимся. Самые крупные пожертвования были его. Больница по его настоянию была образцовая.
    До чего его любили рабочие, служит вырезка из газеты (сохранившаяся у сестер): «При нем ухудшились жилищные условия, пищевые продукты стали дорожать и ухудшаться. По вступлении в должность, главноуправляющий уволил целый ряд служащих, ценимых его предшественником и любимых рабочими за гуманное отношение к ним. Так, между прочим, был выжит симпатичнейший и умнейший приисковый врач, доктор Абрамович, особенно популярный среди рабочих. Память о нем рабочие свято чтут и по сие время. Это был для них своего рода доктор Гааз. Трогательно слышать от этих загрубелых душевно и телесно людей о «добром докторе», умевшем пробуждать в спившемся и потерявшем человеческий образ приискателе чувства добрые. Но таких людей новый главноуправляющий не мог терпеть и боялся».
    Когда в 1904 г. он покинул прииски, то все рабочие вышли его провожать, остановили его коляску, и фотограф увековечил этот момент. Он привез толстую папку с бумагами, на каждом листе была надпись: аттестат нашему отцу-благодетелю. С этой папкой Абрамович не расставался.
    В Сибири он женился на местной крестьянке Анастасии Федоровне Ивановой, с которой не расставался до дня смерти (после тифа) 4 апреля 1922 г. в Саратове, в Смурском пер., д. 17, кв. 1.
    Он не садился за стол, не накормив предварительно собачку, так как невыносим был для него чужой голод. Свои потребности он ограничивал до минимума. Он был малоразговорчив, любил лаконические ответы, но когда начинал что-нибудь рассказывать, то его невольно можно было заслушаться, так увлекательна и понятна была его речь, недаром простой люд его понимал и любил. Он был всесторонне образован, о какой бы отрасли с ним ни разговаривали, он все знал. Один опытный военный командир был поражен его знанием военного дела. Он был к себе так же строг, как и к другим. Он любил поэзию, искусство во всех его видах, обожал оперу, любил все прекрасное, но, чтобы помогать нуждающимся, ограничивал себя даже в удобстве.
                                                                             II.
                                                ВОСПОМИНАНИЯ  Е. А.  ГУРВИЧ
    С Эмилием Александровичем Абрамовичем я познакомилась в Минске в конце 1884 г., по возвращении моем из Швейцарии.
    Он тогда только что приехал из Парижа и занимался в Минске пропагандой среди рабочих. Помню, он тогда поразил меня необыкновенной ясностью ума и вполне выработанными материалистическими взглядами. Это была необыкновенно светлая, обаятельная личность, человек строго принципиальный, в высшей степени строгий к себе и очень снисходительный к другим. Он был демократом в истинном и лучшем смысле этого слова, демократом не на словах, а по всему характеру своей жизни, человеком, не идущим ни на какие компромиссы со своей совестью, чутким, отзывчивым. Рабочие прямо боготворили его, делились с ним всеми своими горестями и радостям, не чувствуя в нем интеллигента; в их отношениях к нему не замечалось столь обычного антагонизма между рабочим и интеллигентом. Ни по внешности, ни по образу жизни он ничем не отличался от рабочих, и характерно, что кличку ему дали «белый сапожник».
    Все каникулы он проводил в Минске, где жила его семья, и все свое время отдавал пропаганде среди рабочих. В то время Абрамович не принадлежал ни к какой партии, он был вообще революционером, подобно большинству членов нашей группы. Но в то время, как у многих из нас были еще сильны народнические тенденции, в то время, как многие из нас считали, что пропаганда среди рабочих создаст рабочую интеллигенцию, которая понесет идеи социализма и революции в деревню, послужит, так сказать, мостиком между городом и деревней, и видели главный центр тяжести в деревне, он придавал вполне самостоятельное значение пропаганде среди городских рабочих для выработки кадра пропагандистов из рабочих. Для занятий с рабочими у него была выработана очень широкая программа; он начинал свои занятия с происхождения мира, переходил затем к истории культуры, происхождению общества, возникновению классов, а затем к социализму. Так как литературы в то время было очень мало, то им были составлены краткие заметки по всем этим вопросам, в течение многих лет ходившие по рукам среди рабочих.
    Когда появились «Наши разногласия» Плеханова, Абрамович вполне присоединился к взглядам Плеханова. Летом 1887 г. в России получились из Швейцарии вопросы для выработки программы. Мы в Минске в разных кружках вопросы эти обсуждали, и Абрамович вместе с некоторыми из нас принял социалистическую программу. Мы в Минске весной 1888 г. эти вопросы отпечатали, разослали в разные города, между прочим и в Юрьев. Предполагалось, что Абрамович разошлет их оттуда через студентов в разные города. Но он чуть было, не был из-за них арестован. Только счастливая случайность избавила его от ареста. Посылка с этими брошюрами была отправлена в Юрьев по адресу одной эстонки, обслуживавшей студентов. На почте посылку вскрыли, и затем жандармерия стала расспрашивать неграмотную эстонку, кого из студентов она обслуживала. Случайно или сознательно, но она не назвала Абрамовича, который с ее разрешения воспользовался ее адресом. Эстонку эту оставили в покое, и дело прекратилось.
    По окончании в 1888 г. медицинского факультета, Абрамович зимой этого года поселился в Киеве, где стал работать в слесарной мастерской и заниматься пропагандой среди рабочих. Но среди рабочих оказался провокатор Савченко, и поэтому Абрамович летом 1889 г. был арестован, просидел год в Киевской тюрьме и 2 года в Крестах, где сильно болел цингой, благодаря которой остался на всю жизнь хромым. После этого в 18§2 г. он был отправлен в Сибирь на четыре года. Так как летом этого года в России была холера и в Сибири также ее опасались, то Абрамовича, в виду изъявленного им желания лечить холерных больных, оставили тюремным врачом в Красноярске. Но через полгода, когда эпидемия прекратилась, его за минованием надобности послали в Олекминск, Якутской области, где он прожил до 1896 г. [«Вскоре после нашего приезда в Олекминск нас посетили два товарища, коротавшие здесь ссылку... Другой, доктор Абрамович, пользовался во всем округе громадной популярностью. Это был один из тех носителей культуры в Сибири, которые своей медленной упорной работой в течение десятков лет подготовили победу левых во время выборов в первую и вторую Государственную думу». Стр. 28-29, Цыперович «За полярным кругом».]. По окончании ссылки он несколько лет прожил в разных городах России, где в то время было уже довольно сильно развито социал-демократическое движение, к которому он примкнул. Затем он дважды ездил на Ленские прииски в качестве врача. Там он пользовался большой популярностью среди рабочих.
    Во время революции 1905—06 г. он был в Саратове, где принимал активное участие в социал-демократическом движении.
    Когда в 1912 г. разыгрались ленские события, Абрамович жил в Екатеринославе. Будучи хорошо знаком с условиями жизни рабочих на Ленских приисках, он написал об этом статью для «Правды». Это послужило причиной его ареста и затем ссылки в Западную Сибирь в виду его расстроенного здоровья. Когда началась империалистическая война, он заявил о своем желании отправиться врачом на фронт. Но уже в 1915 г. он бросил это дело и поселился в Саратове, где работал в больнице. После Февральской революции он поехал в Петербург, чтобы собственными глазами убедиться в том, что над Зимним дворцом развевается красное знамя.
    Всю жизнь Абрамович верно и самоотверженно служил делу рабочего класса. В последние годы его жизни ему был нанесен жестокий удар. В 1919 г. он был арестован в Саратове и просидел около полугода за принадлежность к социал-демократической партии [За выступления против советской власти. — Прим. Б. Эйдельмана.]. Освобожден он был по настоянию местного комитета Бунда.
                                                                            III.
                          ВОСПОМИНАНИЯ  О  ЛЬВЕ  ЕФИМОВИЧЕ  БЕРКОВИЧЕ
                                И ЭМИЛИИ АЛЕКСАНДРОВИЧЕ АБРАМОВИЧЕ
                                                           ВЕРЫ  ЭЙДЕЛЬМАН
    Лев Ефимович Беркович родился в 1863 году в г. Минске.
    Родители — отец, учитель еврейского языка — по способностям и успехам в талмуде прочили его в раввины, определив в еврейское духовное училище. Но когда ему минуло 12 лет, он, вопреки воле родителей, оставляет духовные науки и берется за русский язык и прочие науки.
    В 1878 году он едет в г. Вильну, где уже знакомится с молодежью и подпольными кружками. Прожив там некоторое время, он возвращается в Минск, где с Эмилием Александровичем Абрамовичем начинает организовывать кружки как учащейся молодежи, так и рабочих [Совместная работа Берковича с Абрамовичем по организации рабочих кружков в Минске относится к более позднему времени — к 1884 г. — Ред.]. Абрамович под кличкой — «белый сапожник», Лев Ефимович под кличкой — «черный печатник» становятся известными всем минским рабочим.
    Вскоре Л. Е. едет в Конотоп, Черниговской губ., поступает в типографию на работу и собирает в этом глухом городишке шрифт для типографии и начинает работу среди рабочих двух типографий, которые были там. Вскоре хозяева начинают замечать как перемену в настроении рабочих, так и исчезновение шрифта. Начинается слежка, и нетрудно было, несмотря на всю конспирацию, все-таки отыскать виновника. Хозяева доносят полиции (жандармов в то время там не было), Л. Е. арестовывают, обыскивают только его Комнату и ничего подозрительного не находят (на его корзине уселась хозяйка и кормила ребенка). Причем полиция страшно трусила, ибо это было в Конотопе их первое крещение. Но все-таки при аресте Л. Е. они связывают ему руки назад и на длинной веревке ведут и бросают в какую-то темную каморку, где, как зачумленному, просовывают ему хлеб и воду. В это время, не зная об его аресте, приезжает к нему по делу студент Бонч-Осмоловский. Того тоже арестовывают и сажают в соседнюю камеру. Тут они уже узнают друг о друге и требуют прокурора. Приезд прокурора улучшает их положение, и Бонч-Осмоловский дает знать своему отцу, который занимал какой-то высокий пост. Тот прискакал в Конотоп, наделал много шуму, запугал исправника и добился освобождения сына. Этим пользуется и Л. Е. и тихонько уходит из Конотопа в Киев. Там он начинает работу опять-таки среди печатников и сам печатает у себя в погребе на гектографе.
    В 1882 году они вместе с Абрамовичем уезжают в Париж, где Э. А. поступает на медицинский факультет, а Л. Е. изучает социальные науки. В то время был в Париже Лавров. Очень полюбился ему Л. Е. и долго еще он ему писал в Россию. Прожив в Париже около 2 лет, Л. Е. едет в Берлин. Там уже он знакомится с социал-демократами.
    В 1883 г. они вместе с Э. А. возвращаются в Россию. Э. А. едет в Дерпт, чтобы закончить свою медицину, а Л. Е. едет в Ригу. Там он прожил недолго и вернулся в Киев, начав опять свою революционную работу. В 1888 г. приехал в Киев и Э. А., закончив свое медицинское образование, и тут начинается их совместная работа. Сюда уже привлекаются не только рабочие всех типографий, но и железнодорожники. Работа ведется под социал-демократическим знаменем. В своих кружках они насчитывают уже до 60 чел. сознательных жел.-дорожных рабочих и столько же работников печати и проч.
    Л. Е. часто и не ночевал дома, переходя от пропаганды к печатанию на гектографе, где-нибудь в подвале. В том же году по предательству рабочего портного Савченко были арестованы Л. Е., Э. А., Поляк (имени не помню), Соколов, Гальперин, Голумб, Сонгайло, студенты Горб, Флеров. Как Сонгайло, так и студенты Горб и Флеров держали себя на допросе, как трусы, очень непорядочно, в результате их только выслали из Киева, продержав короткое время в тюрьме.
    Э. А. и Л. Е. просидели в Киевской тюрьме год, и в 1890 г. пришел приговор: Э. А. — 2 года «Крестов», 5 лет ссылки в Восточн. Сибирь; Л. Е. — 1 год «Крестов» и 3 года ссылки в отдаленнейшие места Восточной Сибири. По окончании ссылки ему был прибавлен год за частые отлучки. Нужно сказать, что приговор был очень смягчен: их должны были судить не административно, но он куплен был ценою жизни отца Абрамовича. Дело было так. Когда отец узнал об аресте своего единственного сына, которого он безумно любил, он поехал в Петербург хлопотать. Ему удалось получить аудиенцию у министра внутренних дел, но ему сказали, что очень мало можно сделать. Старик тут же в приемной министра покончил с собой [По словам Макаревич, сестры Абрамовича, отец покончил самоубийством по от]езде сына в Сибирь.]. Это произвело большое впечатление, и дело было взято и передано в другую инстанцию, где их судили административным порядком. «Кресты» только что были достроены, и как первые социал-демократы, так и первые пионеры — были они в «Крестах». Режим был очень тяжел: их каждый день взвешивали и записывали убыль, сколько потеряно в весе и какой можно применить режим. В результате через 6 месяцев люди превращались в больных, еле влачащих ноги. Многие вышли совсем инвалидами.
    Когда Л. Е. вышел из «Крестов», то он не мог стоять на ногах и без чувств упал на панель.
    В 1891 году Л. Е. отправляют из «Крестов» в московские «Бутырки» и в мае с партией отправляют в Сибирь пешим порядком, так как железных дорог тогда еще не было. Шли они по Владимирке, подолгу останавливаясь на каждом этапе, кормя собой клопов. Так месяцев через 6-7 добрались они до Красноярска, и там случился следующий инцидент. В партии шли также несколько политических женщин. Их оскорбили, мужчины заступились, выразив протест; кончилось тем, что их так избили прикладами, что вытаскивали из камер замертво. Сильно избитый Л. Е. долго болел.
    Через год они добрались до Якутска. Л. Е. оставили в Якутской области, поселив в заброшенной юрте в нескольких верстах от Олекминска. Там прожил он одиноко около 11/2 г года и перебрался в Олекму, где вместе с С. Жебуневым устраивает летучие школки, разъезжая по улусам. Школы эти так заинтересовали якутских мальчишек, что они ночью прибегали, стучали в окно и кричали: «учитель, я решил». Л. Е. и Жебунев устраивали детям елки, чем приводили их в большой восторг. В Олекме Л. Е. закончил свою ссылку. В конце 1895 года он вернулся в Европейскую Россию со следующими ограничениями в правах: 2 года гласного надзора, причем отбывать его не в университетских городах, не в городах под усиленной охраной, не в местах на военном положении, не в казацких станицах, не в селах. Над этим пришлось немало подумать. Пришлось ехать на родину в Минск.
    Прожив там несколько месяцев, он был приглашен в село Кручи, Могилевской губернии. Население села наполовину еврейское, наполовину старообрядческое. Как те, так и другие вскоре очень привязались к Л. Е. И когда начали появляться жандармы, которые произвели страшный переполох, — огородами, задворками, с испуганными, бледными лицами, спотыкаясь, падая, бежали люди предупредить учителя. Было, много юмористических картин, но и много трогательного.
    В конце концов ему это надоело, и он поехал в Могилев к жандармскому полковнику и потребовал, чтобы не пугали население. Полковник извинился и обещал переменить тактику. И вот вместо жандармов начали появляться шпики в самых разнообразных видах. Тут-то все стали смелее. Некоторые из шпиков получили порядочную встрепку и начали, по крайней мере, издали свои наблюдения.
    Так Л. Е. прожил полтора года. За это время из Киева приезжал к нам т. А. Поляк с целью устроить типографию. Приезжал и Ю. Д. Мельников, но, к сожалению, из-за усиленной слежки ничего не вышло.
    Отбыв свой гласный надзор, Л. Е. поехал в Киев, где поступил в зубоврачебную школу. По окончании школы и получении диплома он уехал в Саратов, а оттуда в Вольск. Поселившись там, он начал работу и зубоврачебную и политическую. Со всех окружных деревень шли к нему крестьяне; так как в земстве зубоврачебной помощи не было и население привыкло к бесплатной помощи по медицине, то больных было много и все было за «Спаси Христос». Кое-как городская практика кормила, но зато было много другой работы. Два цементных завода, имеющих несколько тысяч рабочих, учительская семинария, реальное училище, женская гимназия и кадетский корпус. Все это начало стекаться, как мухи на мед. Как жадные, голодные волчата, молодежь шла за нелегальной книгой и за словом. Особенно ученики учительской семинарии, с которыми он штудировал Маркса; много на его совести народу, который он совратил под социал-демократическое знамя, между другими П. А. Аникин, член 2-й Государственной думы, вместе с фракцией пошедший на каторгу. В то время он был учителем городского училища. Л. Е. получал из-за границы «Искру» и много другой нелегальной литературы, которую он распространял. Литература была не только с.-д., но и всякая другая. Была тесная связь с цементным заводом, куда через учителей шла литература. Были такие рабочие, которые сами уже ходили к Л. Е. Среди них Лапаткин, рабочий цементного завода, который потом попал от рабочих во 2-ю Государственную думу и потом пошел с с.-д. орган. в каторгу на 4 года. Лишнее говорить, как часто его посещали жандармы. Так жил он в Вольске до 1907 года, но начали передавать Л. Е., что директора заводов и учебных заведений решили просить губернатора, чтобы Л. Е. убрали, как вредного человека. Л. Е. решил лучше сам убраться и переехал в Саратов. Переехав в Саратов, он начал вести более широкую работу. С получением литературы стало легче. Он получал литературу корзинами. Целый день только были звонки, — кто с литературой, кто за ней, кого нужно было снабдить скорее паспортами. Так тянулось вплоть до 1908 и до 1909 годов.
    В 1911 году Л. Е. Беркович умер от рака [О Л. Е. Берковиче могли бы порассказать те, кто встречался с ним в Вольске и Саратове, где он прожил последние годы своей жизни, отчасти активно привлекая в партию людей, как, например, П. А. Аникина и др., или помогая лично чем мог работникам-революционерам. Вся революционная братия, которая живала в те годы в Вольске и Саратове, знала Л. Е. Берковича.].
    Говоря о Л. Е., я не могу не упомянуть и об Э. А. Абрамовиче, ибо их жизнь и деятельность тесно переплелись между собой. Они были связаны тридцатилетней дружбой, ибо никогда не переставали, если не видеться, то переписываться между собой. После отправки Л. Е, в Сибирь Э. А. остался в «Крестах». Ему еще оставался год. Тут он заболел цынгой в очень тяжелой форме. Он весь распух и лежал в бессознательном состоянии. Надзиратели решили, что ему пришел конец, и вынесли его в мертвецкую. Врач, который выдавал свидетельства о смерти, зайдя в мертвецкую, случайно взглянул на скорбный лист Э. А. и, увидев, что это врач, поднял простыню и заметил, что губы мертвеца шевелятся и он ясно произносит: «Пить». Тут даже тюремный врач пришел в негодование и обрушился на надзирателя. Приказал его нести в лазарет. Там он начал его лечить и настолько его поправил, что в мае месяце 1892 г. Э. А., правда, еще сильно хромая, отправился в Сибирь. Приехав в Сибирь, он тут же был приглашен врачом на Ленские прииски в Бодайбо.
    В Бодайбо он прожил всю ссылку или, вернее, лишних 11/2 года. Жил бы еще, да больная нога начала сильно давать о себе знать. На приисках он получал 4 тысячи руб. в год. Все деньги он тратил на нужды и просвещение рабочих и воспитание их детей. Но надо было везти свою больную ногу на операцию (туберкулез коленного сустава), и вот рабочие проводили своего любимца, поднесли ему адрес и золотой хронометр. Несколько верст шли все с женами и детьми, при чем впереди шел поп Лаврентий с крестом — так хотели рабочие.
    И вот он приехал в Вольск повидаться с Л. Е. в 1902 году в стоптанных сапогах, заплатанных брюках и в заплатанной ситцевой блузе. Долго возился он со своей ногой. Дважды ее скоблили, и все-таки остался калекой на всю жизнь. Немного оправившись, он берет место врача в строящемся порту Энзели (Персия). Там он работает несколько лет и заболевает сильной формой малярии. Оттуда его увозят в Баку, где его застает известие о болезни Л. Е., а потом и о его смерти. Он сильно скорбел, но был настолько болен, что не мог приехать проститься со своим любимым другом. Немного оправившись, он уезжает в Ярославское земство.
    В 1912 году он переезжает в Екатеринослав, где его застает известие о Ленской бойне. Это на него производит потрясающее впечатление. Он выступает с громовой речью [Е. А. Гурвич упоминает о ст. в «Правде».] против правительства. Его арестовывают и после нескольких (не помню 6 или 8) месяцев высылают на этот раз по очень слабому здоровью в Западную Сибирь. Там он пробыл до 1914 года и был мобилизован царским правительством на войну. Тут, видя разные злоупотребления, он начал разоблачать всю санитарию. В конце концов он получил возможность демобилизоваться. После этого Э. А. приехал в Саратов. Там он работал до 1922 г. в рабочей больнице и заведовал хирургической амбулаторией. Ходил он по больным в лаптях, ковыляя на своей больной ноге, не позволяя себе ни белого хлеба, ни сахару к чаю. Когда начался в Саратове голодный тиф, Э. А. можно было видеть повсюду в рабочих квартирах. В конце марта 1922 г. он заболел сыпным тифом. Около него дежурил сын Л. Е. Берковича и принял его последний вздох. Он был все время в сознании, говорил, что мучает его бессонница, говорил, что воспоминания о далекой Сибири не дают ему уснуть... Когда забывался, то звал Л. Е.
     Умер он 4-го апреля, поблагодарив сына Л. Е. за уход за собой. При нем должны были сшить знамя — черное с красным, — и вот 5-го апреля рабочие несли его гроб. Впереди несли его знамя, рабочий оркестр играл похоронный марш.
    Так плачущие рабочие схоронили своего товарища и преданнейшего друга.
                                                                              IV.
                          АДРЕС  Э. А.  АБРАМОВИЧУ  ЖИТЕЛЕЙ  г. ОЛЕКМИНСКА
    г. Олекминск. 21 мая 1896 г.
    Глубокопочитаемый доктор Эмилий Александрович!
    Когда мы впервые увидели вас в 1893-м году, — вы были тогда нам совершенно чуждым, посторонним лицом... Теперь же, после 3-летней совместной жизни, сделались для нас настолько близким, дорогим, что приходится расставаться с вами с чувством глубочайшей скорби и сожаления. И эти симпатии общества вполне заслужены вашими неусыпными трудами на пользу бедных и немощных. Да не оскорбится ваша скромность, если мы упомянем здесь о некоторых из них. В эти 3 года вы работали для нас, не покладая рук, ежедневно носясь по больным из одного конца города в другой...
    Но и помимо этого двери вашей квартиры не закрывались ни для кого из них — будь то днем или ночью. В праздничные же дни, — когда бывает съезд народа с округа, — ваша квартира представляла из себя буквально клинику: тут собирались люди всех возрастов и со всевозможными болезнями. Деятельность ваша не ограничивалась только одним городом: редкий день, бывало, не видишь вас скачущим куда-нибудь верхом или припрыгивающим на тряской самодельной одноколке... Не останавливала вашего усердия, чуть ли не накануне своего вскрытия, и матушка Лена... Но мы никогда не забудем страшную эпидемию брюшного тифа (1894-1895), когда в редком только доме не было больных и когда, к довершению бед, оказались мы без медикаментов... Тотчас, по вашей инициативе, были собраны деньги, выписаны медикаменты... И вы начали упорную борьбу с ней не только, как врач, но — и сиделка, до тех пор, пока сами не слегли; сраженные болезней... И мы уверены, что если бы не ваша помощь, то многие из нас не досчитались бы потом дорогих членов своей семьи... В последнее же время, вынянчив в своей квартире, вы возвратили бедной матери-вдове здоровым ее сына-кормильца, приговоренного уже к смерти (потеря мозговых веществ чрез пролом черепа)... И эти усердные труды ваши не только были бескорыстными, но вы, сами нуждаясь в необходимом, являлись в роли благотворителя... Что давалось вам имущими, то переходило от вас к бедным, нуждающимся, которых снабжали вы и даровыми медикаментами, и жизненными продуктами, и деньгами, смотря по тому, кто в чем нуждался...
    Ваша всегдашняя готовность быть полезным другим, отзывчивость к нуждам, кротость и снисходительность сделали то, что окрестные жители, — якуты и крестьяне, — несмотря на предубеждение против медицины, вековую непривычку к лечению, стали приучаться обращаться к врачебной помощи...
    За все, сделанное вами для нас, считаем долгом, глубокопочитаемый Эмилий Александрович, принести вам глубочайшую благодарность с пожеланием всего того, что только может пожелать человек себе.
    Не откажите принять, как внешнее выражение наших признательных чувств приносимую при сем вещицу (часы); пусть она, хотя изредка напоминает вам о тех людях отдаленной Якутской области, которые надолго долго останутся благодарными вам за ваше доброе отношение к ним.
    (Следует 87 подписей).
    Сообщил Б. Л. Эйдельман.
                                                                            V.
                               ПИСЬМА  Э. А.  АБРАМОВИЧА  К  Е. А.  ГУРВИЧ
                                                                             1.
    Энзели, 15 августа 1910 г.
    Дорогая Евгения Адольфовна.
    Мой отъезд отсюда все откладывается. Постройка порта в общем закончена, но приемная комиссия все не едет. А между тем у нас здесь появилась холера (хотя и в слабой степени), и я оставлен на службе порта «для борьбы с холерой». Сколько времени продлится эта «борьба», не знаю, думаю — месяца два. Кто кого поборет, тоже не знаю: она меня или я ее. Думаю, борьба окончится вничью. Кому нужно захворать, захворает, кому нужно умереть, умрет, а затем эпидемия прекратится до следующего раза.
    А пока желаю вам всего хорошего.
   Абрамович.
                                                                           2.
    Энзели, 10 декабря 1910 г.
    Дорогая Евгения Адольфовна.
    Получил ваши мрачные письма, не знаю, что отвечать. Вы много пишете о старости, но я думаю, старость еще не обязывает к пессимизму. И, пожалуй, даже, если паче чаяния проживем еще лет 10, то б. м. доживем и до нового подъема волны. А пока желаю вам всего лучшего.
    Абрамович.
                                                                           3.
    Плотниково, 23 марта 1914 г.
    Многоуважаемая Евгения Адольфовна.
    Давно не отвечал вам на ваши письма. Вы, должно быть, думаете, что я это умышленно молчу или почему-то сержусь. На самом деле причина более простая: не о чем писать и не к чему писать. Я и вообще-то не любитель писать без особой, т.-е. практической, надобности. А тут в деревенской глуши пропадает всякая охота писать о чем-либо.
     Жизнь русской деревни так однообразно сера и так безнадежно тупа, что нужно обладать великим художественным талантом и еще более великим любящим сердцем, чтобы найти «искру божию» в этом скованном вековыми традициями укладе. Нужно быть русским человеком, да еще в придачу народником, чтобы в этом укладе видеть залог лучшего будущего. Ну, а я — не русский и не народник, я не вижу здесь ничего, кроме пережитков времен московского царства. Вся жизнь здесь скована незыблемыми нормами, внутри которых отдельная личность совершает свой жизненный путь от рождения до могилы. Все установлено и размерено раз навсегда, — и работа, и отдых, и веселье, и пьянство, и еда, и женитьба, и верования, и знания, и надежды, и мечты. Здесь женятся и рожают и даже умирают в определенное время.
    При таком однообразии окружающей жизни о чем писать? О себе лично, о своих чувствах и думах? Так их у меня очень мало, да и не любитель я ковыряться в своей душе и жариться в собственном соку. Даже попадая в строгое одиночное заключение, не могу себя заставить «углубиться» в себя и предпочитаю часами наблюдать движения какого-нибудь паучка, чем движения своей «души». Здесь я тоже нахожусь в некотором роде в одиночном заключении с той разницей, что здесь у меня больше предметов наблюдения, а именно — животных из породы «homo sapiens». Затем здесь у меня больше связей с внешним миром: через газеты и журналы.
    А в мире сейчас назревают великие события, и жизнь, вернее, созерцание жизни, становится все интереснее. Все новые и все более широкие массы людей вступают на арену исторической борьбы. И новые горизонты открываются человечеству. Но горизонты эти все чаще и чаще заволакиваются, — для меня, по крайней мере, — еврейским вопросом и еврейскими страданиями. Хотя и тут я играю пока только роль наблюдателя, но с ужасом вижу я, как с каждым днем гонения на евреев становятся все свирепее и наглее. И не видно ни конца, ни предела этим гонениям. Вот сейчас уже зреет новый проект — замены евреям военной службы дорожными работами, т.-е. попросту каторгой. А что еще ожидает нас впереди?
    Где выход из этого положения? Ни эмиграция, ни Палестина не изменяют положения еврейской массы, которой волей-неволей суждено оставаться в голусе. И вообще евреи собственными силами не в состоянии изменить своего положения. Только с демократизацией государственного строя появится эта возможность. Но когда это будет, и что будет с евреями до тех пор?
    Какую страшную деморализацию вносят эти гонения в еврейскую среду! Я не говорю уже о шовинизме и культурном одичании. Я говорю о ренегатстве в самых возмутительных формах. Чего стоит факт крещения целых групп молодежи ради поступления в учебные заведения? Не попали по конкурсу или жребию в число избранных, принимают христианство. Не признал Кассо пиррова крещения, переходят в другую церковь. И все это проделывается не в одиночку, келейно, а группами, громогласно, с открытыми воззваниями в газетах, с ходатайствами перед университетами, министерствами, синодом и даже Пуришкевичем. И это проделывает еврейская интеллигентная молодежь, соль народа. Да то ли еще проделывают? В Томском университете уже несколько лет повторяется такое явление. Студенты-евреи накануне государственных экзаменов принимают христианство, чтобы получить право проживания в Сибири и казенной службы. Дальше уже, кажется, идти некуда. Куда девался стыд? Так спрашивал меня один русский врач, рассказывая об этих проделках. Куда девался стыд? Рассказывают еще о крещеных евреях-студентах, участвующих в союзах академистов, выступающих от их имени на студенческих сходках с речами против «жидов». И много еще рассказывают.
    Но довольно об этом. Как же вы поживаете и что вы поделываете? Окончательно ли вы решили поехать в Америку и надолго ли? Как поживает Исаак? У меня все благополучно. Я здоров, живу тихо, смирно. Немного полечиваю, немного почитываю, а больше всего сплю. И время бежит незаметно.
С вашими взглядами на наших с.-д. вполне согласен. Беки и по миросозерцанию и по тактике своей столько же народники, сколько же марксисты. И хулиганства много в них. Хотя верно и то, что русские рабочие в подавляющем большинстве тянут к ним. А хулиганство, кажется, сейчас распространенное явление: от министерских дворцов до деревенских лачуг везде процветают свои Кассо и свои Пуришкевичи. Это отражается и на современной политической ссылке и очень тяжело отражается. Для иллюстрации посылаю вам письмо одного административно-ссыльного рабочего Екатеринославской губ. Автор письма — брат втородумца Белоусова. Как вам нравится такая картина: политический ссыльный — черносотенник, еврей — антисемит?
    Желаю вам всего хорошего.
    Э. Абрамович.
                                                                              4.
    Плотниково, 17 сентября 1914 г.
    Многоуважаемая Евгения Адольфовна. Как живете? И как переживаете теперешние события? В западной России эти события, ведь, особенно тяжело отражаются и материально, и морально. И в первую голову на евреях, на еврейском гетто. Ко всем прежним мучениям бесправия, погромов и бойкотов присоединились еще все ужасы войны. Сколько прольется еврейской крови, сколько обездолится еврейских семей во славу российского патриотизма? А дальше что? Расширение черты оседлости присоединением Галиции и повышение учебного процента с 10 до 15.
    Если это письмо дойдет к вам, ответьте мне. Какие настроения сейчас в еврейской массе? И что вообще делается в России? Судя по газетам, у нас везде теперь кричат ура и ругают немцев. И не только русские, не только славяне, но и инородцы, вроде евреев, армян, татар, даже, корейцев. И все партии объединились в одном порыве патриотизма, от Пуришкевича до Керенского, объединились в один черносотенный союз, вокруг лозунгов черной сотни и под их флагом. Забыты старые счеты, заодно забыты и старые идеи, и жертвы этих идей, наполняющие орловские, акатуйские и иные санатории.
    Как вы лично живете сейчас и чем занимаетесь? Получаете известия от Исаака и что он поделывает? У меня все по-старому, тихо-мирно. Нельзя сказать, чтобы эта мирная жизнь в настоящий момент была мне по душе. Если бы я был свободен, я охотно поступил бы врачом на театр войны. Но попечительное начальство в интересах моего здоровья находит более полезным, чтобы я оставался здесь.
    Здесь влияние войны сказывается очень слабо не только в материальном, но и в идейном отношении. В здешнем населении, несмотря на то, что оно сплошь русское, нет ни патриотического подъема, ни даже особенного интереса к ходу военных событий. Крестьяне интересуются войной, главным образом, со стороны ее влияния на их непосредственные хозяйственные интересы: угон запасных в разгар страды, падение цен на масло и яйца, которые они сбывают на рынок, предстоящее повышение податей и налогов и т. п. Конечно, и ход военных событий их интересует, но интерес этот по общему отзыву значительно слабее, чем был в японскую войну. А что касается патриотического подъема, то он только сейчас начинает обнаруживаться, по мере успехов нашей армии в Австрии, по мере роста цифр убитых и пленных неприятелей, взятых орудий и крепостей.
    Я от вас давно писем не получал. А писал вам последний раз, кажется, в мае или июне. Жму вашу руку и желаю всего лучшего.
    Э. Абрамович.
                                                                              5.
    Петербург, 20 декабря 1914 г.
    Многоуважаемая Евгения Адольфовна.
    Пишу вам из Петербурга перед отъездом на театр войны. Я поступил врачом в петербургский врачебно-питательный отряд. Отправимся мы отсюда на днях на варшавский фронт, должно быть, в Ловичский район. Предполагаем там открыть один подвижной лазарет и два передовых перевязочных пункта. Будем кормить и перевязывать раненых. Но все это пока одни предположения. А в чем в действительности выразится наша деятельность, никто пока не знает.
    Как поживаете и что поделываете? Письмо ваше, адресованное в Петропавловск, я получил. С тех пор война приняла еще более упорный характер. Обе воюющие стороны зарылись в землю, изо дня в день убивают друг друга, и не предвидится конца этой бойне. Что станет с населением тех районов, к-е стали ареной военных действий? Что станет с евреями, к-м опять приходится переживать ужасы гайдамачины?
    Желаю вам всего лучшего, прежде всего скорого окончания войны. Пишите когда будет настроение. Письма адресуйте мне так:
    В действующую армию, Петроградский передовой врачебно-питательный отряд, врачу Э. А. Абрамовичу.
    Если переписываетесь с Исааком, передайте поклон от меня. Жму вашу руку.
    Э. Абрамович.
                                                                   6.
    с. Капцево, 18 мая 1915 г.
    Дорогая Евгения Адольфовна.
    Вместо Мариуполя я оказался в Ярославской губ. В Мариупольском земстве оказались места без больниц, чисто разъездные, потому я туда не поступил. Здесь же есть довольно благоустроенная больничка, но зато, кроме больницы, почти ничего нет: ни медикаментов, ни инструментов, ни перевязочных материалов, ни опытных помощников. Это все по случаю войны. В культурном смысле место недалеко ушло от моего Плотникова, ну, да об этом не стоит рассказывать. А ведь село наше всего в 30 вер. от Ростова Великого и в 240 вер. от Москвы.
    Как же вы поживаете? Письма адресуйте мне: Ростов, Ярославской губ., с. Погорелово, Капцевская больница.
    Жму вашу руку.
    Э. Абрамович.
                                                                       7.
    Капцево, 24 июня  1915 г.
    Дорогая Евгения Адольфовна.
    Бойня все растет и ширится и не видно конца. Что же будет дальше, сколько должно еще погибнуть людей? И сколько египетских казней ждет еще евреев? В моей голове перепутались все перспективы. Не знаю, чего ждать, не знаю даже, чего желать.
    Число беженцев в Минске, должно быть, прибавилось значительно. Где же они умещаются и как устраиваются?
    Как ваше здоровье и как ваши нервы? Получаете ли известия от Исаака? Перешлите ему мой поклон.
    Желаю вам всего наилучшего.
    Абрамович.
                                                                         8.
    Капцево, 26 августа 1915 г.
    Дорогая Евгения Адольфовна.
    Итак, ужасы войны надвигаются и на вашу родину. Моя родина (Гродно) уже пережила их. Когда я говорю об ужасах войны, я думаю не о боевых действиях, не о русских штыках, не о германских чемоданах. Это уже старо и уже никого не страшит. Я думаю о тех бедствиях, которые приходится переживать мирному населению эвакуируемых местностей во славу возлюбленного отечества. И евреям в первую голову и в удесятеренной порции.
    Страшно вспоминать об этом, каково же видеть и самому испытывать это? Что станет со всеми этими изгнанниками, что станет с сожженной и опустошенной землей?
    Как думаете вы поступить в случае нашествия германцев? Оставаться на месте? Это, по-моему, был бы наихудший выход. Это было бы добровольное заключение. Я, вероятно, не сделал бы этого. Хотя я испытал всякие ига и не страшно мне и прусское ярмо, однако, я предпочел бы стать беженцем, чем пленником. Тем более, в такое время, какое переживаем мы сейчас. Конечно, для будущности нашего отечества все эти речи и резолюции имеют бесконечно малое значение и цена им в полном смысле медный грош, однако, не являются ли они предвестником более серьезных событий? Я очень в этом сомневаюсь, так как не вижу никаких симптомов. Однако, возможность этого не исключена, потому не хотелось бы в такое время быть отрезанным от мира.
    Впрочем, германцам еще далеко до Минска. По прямой линии не менее 250 верст. Пока они не заняли Вильно, опасаться за Минск нечего. А возьмут ли они Вильно и когда, об этом нам судить не дано. Приходится возложить упования на бога и начальство.
    Если, однако, судьбе угодно будет двинуть вас из Минска, то во всякое время можете приехать ко мне. Хотя это не предусмотрено положительным законодательством, однако, до известной степени не выходит из пределов возможности. Хотя едва ли вам доставит удовольствие оказаться зимой в глухой русской деревушке, в сравнении с которой Киренск по меньшей мере Париж.
    Что творится у вас теперь в Минске? Должно быть, невообразимая суета? Куда же в конце-концов сошлют евреев? Неужели в Сибирь? Жму вашу руку.
    Э. Абрамович.
                                                                            9.
    Капцево, 12 сентября 1915 г.
    Дорогая Евгения Адольфовна.
    Не знаю, дойдет ли к вам это письмо. Не потому, что ожидаю занятия Минска германцами. Это еще стоит под большим вопросом. А потому, что мало надеюсь на минское почтовое ведомство. На всякий случай посылаю заказным.
    Если известная часть населения остается, то вполне сочувствую вашему решению оставаться на месте. Хотя это грозит большими материальными и нравственными мучениями. Судя по газетам, в Минске уже сейчас сильный недостаток в продовольствии. Что же будет дальше?
    Во всяком случае положение массы беженцев во всех смыслах гораздо хуже положения тех, которые остались в разоренных войной и оккупированных местностях. О беженцах много пишут и много говорят, но делают для них весьма мало. А что делают, то имеет главною целью скорее избавиться от них и сплавить куда-нибудь подальше. Это по отношению не только к евреям, которых сам бог велел гнать отовсюду, но даже по отношению к официально признанным друзьям полякам.
    Беженцы, это — такое страшное бедствие для России, в сравнении с которым остальные бедствия войны начинают казаться совсем пустяками. Но что до этого нашим скифским патриотам. Они знают, что сила наша в разрушении, что в разрушении мы мастера. А что разрушать кавказские аулы, болгарские деревни, маньчжурские фанзы, польские имения или еврейские местечки, не все ли равно. Сим победиши — таков лозунг дня. И к этому лозунгу примыкают не только некультурные массы, но и большая часть нашего культурного общества. От вполне культурных людей вы услышите выражение сочувствия таким методам разрушения и насильственного обезлюдения. Конечно, при этом обходится не без критики. Но критика эта относится больше к деталям и имеет скорее бухгалтерский характер. Разрушать, мол, необходимо и как можно основательнее, но вести более строгий учет разрушаемому. Такова скифская мораль XX века.
    Как же вы поживаете и что переживаете? Что делается теперь у вас в городе? Как обставлено продовольствие? Как действует почта и получаются ли у вас правильно газеты?
    Желаю вам всего лучшего.
    Э. Абрамович.
                                                                            10.
    Капцево, 21 декабря 1915 г.
    Дорогая Евгения Адольфовна. Как живете? Давно не имею от вас известий. Как ваши дела и настроения? Должно быть, тяжело теперь жить в Минске и материально и морально. Отвечайте, если это письмо дойдет к вам. А пока желаю вам всего хорошего.
    Абрамович.
                                                                           11.
    Капцево, 11 марта 1916  г. Евгения Адольфовна. Вашу открытку и заказное письмо получил. До того я раз писал вам, но это письмо, видно, не дошло к вам. А с тех пор не писал, нет ни времени, ни настроения.
    Живу я все на том же месте. В моем участке пошли эпидемические болезни: тиф, скарлатина, натуральная оспа, которую занесли к нам беженцы. По сему случаю разъезжаю с касторкой и сулемой из деревни в деревню и имею наглядные случаи убеждаться, что здешняя кацапия еще не вышла из XVII века.
    Если вы будете в Москве, то, конечно, заедете и ко мне. От Москвы до Ростова всего одна ночь езды по железной дороге. А от Ростова до Капцева 35 в. на лошадях, правда, по очень плохим, особенно весной, проселочным дорогам. Однако, непроезжими их назвать нельзя.
    Надеюсь, что бездорожица не испугает вас. Если не весной, то летом навестите наши Палестины. Помимо всего прочего для вас, жителя XX века, может быть, будет интересно хоть мельком взглянуть на XVII век.
    Что нового в Минске? Пишет ли вам Исаак? Всего хорошего.
    Э. Абрамович.
                                                                           12.
    Капцево, 20 апреля 1916 г.
    Дорогая Евгения Адольфовна.
    Знакомы ли вы с журналом «Летопись»? Если незнакомы, советую вам почитать. В атмосфере теперешнего общественного разброда, умственного и всякого одичания приятно остановиться на редком оазисе «мысли». К великой радости своей я нашел в этом оазисе много своих собственных взглядов на совершающиеся события, на основные причины их и неизбежные их последствия. А главное, критику, жестокую критику современной барабанщины и неизбежно связанного с ней скудоумия. Советую вам прогуляться по этому оазису, пока не занесло его песками российской пустыни. Ибо одно для меня несомненно, что оазис этот непрочен, так как не связан он своими корнями с окружающей землей. Не русская на нем флора, хоть и расположен он на русской почве.
    Как живете и что поделываете? Я занят исключительно касторкой. Жму вашу руку.
    Абрамович.
                                                                       13.
    Капцево, 15 июля 1916 г.
    Дорогая Евгения Адольфовна.
    Что-то от вас давно нет писем. Я писал вам раза два открытками, но ответа не получил. Должно быть, не дошли.
    Желал бы знать, где и как вы сейчас живете. Поэтому посылаю это письмо заказным, может быть, оно будет счастливее.
    Я живу по-старому. Только эпидемии одолели и времени свободного мало.
    Жму вашу руку.
    Э. Абрамович.
                                                                         I4.
    Капцево, 12 декабря 1916 г.
    Дорогая Евгения Адольфовна.
    Давно не имел от вас известий. Как живете? Чем заняты и как чувствуете себя материально и морально? В Минске сейчас, ведь, тяжело жить. Впрочем, кому теперь легко жить, кроме тех, кто наживается, кто делает себе карьеру и веселый пикник из чужих страданий. А пожар не утихает и захватывает новые пространства. Бесцельный и бессмысленный пожар. Т.-е., смысл в нем, может быть, есть, но смысл-то уж очень бессмысленный, стихийный. Читали ли вы статьи Богданова «Мировые кризисы»? Блестящий анализ совершающегося. Но что ожидает нас после такого грандиозного разрушения? Дальнейшее углубление социальных и государственных противоречий? Богатые станут богаче, бедные станут беднее, крупные капиталисты усилятся, остальные прочие совсем ослабнут. То же будет и с целыми государствами, могущественные возрастут на счет слабосильных. А в перспективе еще более грозные и разрушительные катастрофы. Нехорошо, очень нехорошо, лучше было бы не дожить до таких дней. Лучше было бы отправиться в могилу, хотя бы годика 3 тому назад, в полной уверенности, что хотя человечеству и предстоят катастрофы, только совсем в другом роде. А теперь чего ждать, на что надеяться? Что пожар потухнет сам собой, когда пожрет все, и материальные богатства, и культуру, и международную солидарность, и останутся одни обгорелые пни? Или утешаться тем, что посреди всеобщего разрушения наши враги страдают не менее, чем наши друзья, т.-е, не друзья, а враги наших врагов. Но и это жалкое утешение может изменить в любой день, пожар капризен. Жму вашу руку. Пишите, если будет настроение.
    Э. Абрамович.
                                                                          15.
    Капцево, 23 марта 1917 г.
    Дорогая Евгения Адольфовна.
    Свалилась нам с неба республика, и до сих пор не могу уверить себя, что это не сон. Даже во сне я не смел мечтать об этом, и вдруг оказалось наяву.
    Я все еще живу в Капцеве и нескоро выберусь отсюда. Сейчас опять хвораю, донимает лихорадка. А когда поправлюсь, хочу перебраться в какой-нибудь город.
    Деревня наша встретила переворот в общем сочувственно, но с недоумением. Смысл событий ей не ясен. И имеет она сейчас вид испуганный, растерянный. Стоит с раскрытым ртом и с тревогой ждет, что будет дальше. «Как же без царя?» — думает она, но боится высказать. Ведь деревня боится «нового начальства» не менее старого.
    Ну, а у вас в Минске, шум и суета. Идет спешное политическое строительство. Завидую я вам, да немощи не пускают.
    Не думал я дожить до свержения царизма. Хотелось бы дожить до окончания войны и равноправия евреев. Война-то, конечно, когда-нибудь кончится, хотя господствующий теперь в новорожденной республике лозунг «война до конца» означает войну без конца. Ну, а еврейского равноправия я, при всем усилии моего воображения, никак представить себе не могу. Говорят, что уже составлена и подписана такая бумага и скоро будет отпечатана, но чтобы «жид» в действительной жизни стал полноправным гражданином российского государства, это никак невозможно. А впрочем, и невозможное бывает.
    Ну, затем желаю вам всего лучшего, бодрой и деятельной работы на укрепление нового строя и всяческих благ.
    Э. Абрамович.
    В первых числах марта я послал вам поздравительную телеграмму. Но вы, очевидно, ее не получили.
                                                                          16.
    20 августа 1917 г.
    Дорогая Евгения Адольфовна.
    Давно не получал от вас известий. Должно быть, не дошло к вам мое письмо с моим новым адресом. Я живу теперь в Саратове. Почему я оказался именно в Саратове, долго рассказывать. Да и неинтересно. А вот что интереснее, это то, что я опять захворал. У меня раньше, как вам известно, болела одна нога, бугорчаткой коленного сустава. От той болезни я кое-как избавился операцией. Теперь, уже при новом строе, вдруг заболела вторая (опухоль в области колена). Характер болезни ни в Москве, ни в Саратове врачи выяснить не могли. Это неудивительно, ведь, теперь диагнозы ставят в таких случаях на основании рентгеновских снимков. Ну, а рентген, как на зло, никаких данных у меня не дал. Очевидно, потому, что изменения в костной ткани еще недостаточно велики. Поэтому решено ждать дальнейшего развития болезни в надежде, что тогда уже рентген не обманет и поможет выяснить диагноз. А болезнь тем временем с божею помощью прогрессирует. И вот уже несколько месяцев, как я с трудом могу ходить при помощи палки, и потому не хожу, а больше лежу. Это бы еще полбеды, лежать мне не привыкать стать, хотя в такое время лежать это просто преступление. Но главная беда в том, что не видно впереди конца этому лежанию. Диагноз болезни для меня, как старого врача, ясен без всяких рентгенов. Это бугорчатка кости. Но от этого мне не легче. Ибо бугорчатка вообще-то болезнь трудно излечимая, а в мои годы и при моей дряхлости и подавно. Об оперативном вмешательстве сейчас по ходу болезни и думать нечего, а окажется ли оно возможным в будущем, один черт знает.
    Как видите, положение мое не из очень приятных. Да ничего не поделаешь, такова, видно, судьба. Приходится лежать, когда кругом кипит жизнь, и только по газетам следить за тем, как «строится новая жизнь». А газеты вызывают во мне только злость, злость на себя, на Россию, на весь мир. На себя—за свое бессилие, на Россию — за ее дикость и некультурность, на мир — за его зверства. Что ждет нас впереди? Голод, холод, всеобщая анархия, стихийные бунты и погромы, развал государства, его финансовое банкротство, разгром на фронте, немецкая оккупация, аннексии и контрибуции, потеря портов, потеря морей, обнищание и одичание народных масс и проч., и проч., и проч. Мало ли что придет в голову человеку, у которого накопилась злость. А когда я изредка выползу на улицу или бульвар, когда я вижу гуляющую публику в щегольских костюмах, переполненные кинематографы и кафешантаны, бешено мчащиеся автомобили с подозрительными пассажирами, слоняющиеся без дела толпы солдат, мне кажется, что я попал на пир во время чумы. Но еще печальнее мысли овладевают мной, когда мне пришлось попасть на большие митинги (был такой грех) и слышать, как «социалистические» ораторы разводили самую беззастенчивую демагогию, а «революционная демократия», большею частью, солдаты, с восторгом приветствовали бросаемые ей соблазнительные лозунги. Слепые вожди слепого народа!
    Однако, пора кончать, а то я, пожалуй, совсем вгоню вас в тоску. Конечно, я сам понимаю, что не так страшен черт, но что поделаешь, когда мысль упорно цепляется за мрачные явления и не хочет видеть светлых.
    Я надеюсь, это письмо дойдет к вам, и я получу от вас ответ. Хотелось бы знать, как живете и что поделываете. Должно быть, завалены работой? Как идет ваша деятельность в городской думе? Какова политическая атмосфера в Минске и специально по отношению к евреям? Здесь антисемитическое настроение теперь сильнее, чем было в 1905 г. (благодаря наплыву беженцев). Как ваше здоровье и каково самочувствие? Если будет время, напишите подробнее о себе и вообще. Получаете ли известия от Исаака?
    Жму вашу руку и жду ответа.
    Адрес мой: Саратов, Смурский пер., д. 17, кв. 1.
    Э. Абрамович.
                                                                                    17.
    Саратов, 25 октября 1917 г.
    Дорогая Евгения Адольфовна.
    Давно не имею от вас известий. Последний раз писал вам месяца 2 назад (заказным), сообщал о своей болезни. Сейчас я лежу в здешней хирургической клинике. Мне произведено выскабливание бугорчатого гнойника большеберцовой кости, заживление идет плохо и едва ли можно надеяться на удовлетворительный результат.
    Как вы живете и что поделываете? Как здоровье и настроение? Каковы ваши взгляды на наше ближайшее будущее? Что делается у вас в Минске? Получаете ли письма от Исаака? Если это письмо дойдет к вам, отвечайте мне по след. адресу: Саратов, Смурский пер., д. 17, кв. 1. Желаю вам всего лучшего.
    Э. Абрамович.
    /Каторга и Ссылка. Кн. III (40). Москва. 1928. С. 131-150./