понедельник, 3 февраля 2014 г.

Адам Шиманский в описаниях. Ч. 2. Койданава. "Кальвіна". 2012.





                                                             ПАН ШИМАНСКИЙ


    - Почему в Кракове так много истории? – спросил я Кшисю.
    Она задумалась. Вопрос был трудным и именно поэтому я задал его Кшиси. Я удивлялся, почему все при нас говорили о прошлом, почему обычаи, традиции, предания и легенды, юбилеи и походы были каким-то необходимым дополнением жизни. На каждом шагу я встречал воспоминания людей, вещи и случаи, которые свершались когда-то, и поэтому я спрашивал родителей, теть, бабушек, откуда, столько истории имеется в Кракове, и почему-то никто не давал мне ответа. Теперь я спросил Кшысю.
    Она, наивысший авторитет моего детства, подумав, ответила:
    - В конце концов, ты же знаешь, что «Краков не сразу строился».
    Но даже она не разрешила укоренившегося комплекса моего детства, который кажешься, был не разгадываемой загадкой. Трудный он к восприятию из-за того, что кроме истории сочетается с позицией моих родителей.
    Родители никогда не ссорились, по крайней мере, не спорили при нас. Я не помню сцен между ними, которые бы омрачали мое детство. Если и были разногласия между ними, то они происходили тогда, когда мать шла в комнату отца и, закрывая за собой дверь, говорила, что она хочет сказать что-то важное. Она шла туда серьезная и решительная, а выходила улыбающаяся и веселая. Может быть, она делала это несколько искусственно, чем обычно, но только это я заметил позже, будучи уже взрослым.
    Они не ссорились из-за домашних дел, ни из-за друзей, ибо, в конце концов, не очень и было поводов к ссорам, быстро умели друг другу уступать, и это делали с удовольствием, смысл которого я не мог тогда понять. Кшися также уступала Еве и мне, но прикрашивала свою уступку поговоркой, которая портила радость победы. «Умный глупому всегда уступит» - говорила она, полная мудрости и уклонялась от игры. Ведь Кшися была умной, очень умной.
    Мать утверждала, что во всем разделяет взгляды отца, и я долго верил, что это так на самом деле. Она не спорила с ним о политике и не дискутировала с его друзьями, только иногда задавала вопросы, тоном бессознательным и случайным, всегда тогда, когда дискуссия становилась слишком горячей. И опять я долго считал, что она не знает ничего о политике, полагая, что она имеет более важные дела, которые касаются дома и семьи, нашего образования, здоровья Kшыси и моего воспитания.
    Однако, существовала тема, о которой говорила нам не как отец, и даже вопреки тому, что он говорил. Заметивши, что эта тема в равной степени была близкая им, ибо разные убеждения впадали в нас с одинаковой силой. Этого не делали они никогда вместе и никогда я не осмеливался спросить у них, почему так. Эта была тема январского восстания 1863 года.
    Через пару месяцев наступало его пятидесятилетие. Они говорили о его больше, чем когда-либо, припоминали нам о различных эпизодах и событиях, а организация ветеранов на Бискупе увеличилась на десятки членов. Они ходили в темно-синих мундирах, с длинными седыми бородами и, бренча кружками, собирали деньги на Товарищество Народной Школы.
    Тогда как мой отец говорил о восстании неохотно, и он говорил, что оно принесло бедствия, что война было ошибочной и преждевременной, я знал, что он повторяет то, что ему сказал его отец. Дед Кароль относился с обидой к восстанию и решительно защищал маркграфа. Ведь Велёпольский пригласил его в Варшаву, дал ему в заведование университетскую библиотеку, и предложил кафедру в Главной Школе, наделяя его доверием и дружбой. Восстание уничтожило надежды дедушки связанные с возрождением Королевства с помощью самоуправления и школы. Годы бедствий, которые принесло восстание, дедуля не забыл, хотя не потерял в нем никого. «Никого? – возражала бабуля Стефания - но как же, тогда он потерял свою Главную Школу».
    Тогда как моя мать, в свою очередь, о восстании говорила с восторгом, она восхваляла и значение того протеста, который дорого стоил, но обратил внимание всего мира, я знал, что она повторила то, что она знала от своего отца. Потому что дед Франтишек Лонгшампс охотно рассказывал о восстании, и с восхищением о своем друге Aгатоне Гиллере. Он состоял когда-то в его организации, под его влиянием вступил в партию, откуда вынес тяжелые раны и непоколебимую уверенность, что борьба должна продолжаться. В доме стариков Лонгшампсов восстание было светлым воспоминанием, хотя и унесло братьев, а друзья были отправлены в Сибирь. Бабушка Ванда, которая состояла в Львовской организации Клавдинок, Кшиси, Еве и мне рассказывала не раз об этой борьбе, которая являлась обязанностью каждого поляка. «Такую судьбу определил Бог Польше и полякам, и помнить об этом вы должны» - говорила она.
    Кто из моих родителей был прав, я не знаю, но вскоре понял, что они на январскую ночь 1863 г. имеют различные взгляды, унаследованные от своих родителей и что, вероятно, поэтому они никогда при нас не разговаривали на эту тему. Помню, когда впервые заметил эти расхождения и несоответствия, я не мог их понять. Затем, по прошествии многих лет, я их замечал все больше и больше.
    Дядя по матери Богуслав женился в Кракове и, следовательно, дед Франтишек Лонгшампс приехал и стал жить с нами. Затем он занялся пробелами в моем образовании.
    - Знаешь это стихотворение? – спросил он повелительным тоном, который вызвал у меня восхищение.
    - Нет – ответил я смущенный.
    - Тогда повторить и запомнить, запомнить на всю жизнь...
    Это звучало таинственно, как будто какая-то присяга заговора. Я повторял стих за стихом повстанческой песни:
                                           Кто мне скажет, что москалю
                                           Есть то братьями лехитов,
                                           Того первый застрелю,
                                           Пред костелом Кармелитов.
    Как раз в это время ксендз реформатор подготавливал Kшысю и Еву к первой комунии, и мне разрешили слушать преподавание катехизиса. Тогда помню, он нам сказал запомнить, и также на всю жизнь, что все люди братья, без каких-либо различий. Но деда я не решился спросить о несоответствии в этих вопросах. Я спросил у Кшыси:
    - Москаль как человек - ответила она, - когда он голый, как к примеру новорожденное дитя, конечно он мой брат, а как оденется в царском мундир, то нет...
    Дед Лонгшампс имел много неотложных дел в Кракове в связи с годовщиной восстания. Он взял меня в город, там мы зашли в лавку пана Шчурковского, где было полно красивых игрушек, и позволил выбрать одну.
    - Я куплю тебе то, что захочешь, что бы помнил, что я твой дед Лонгшампс...
    Такого предложения никто мне еще не делал. Отец покупал подарки экономические, мать практические, тетки не портящиеся, а друзья дома одаривали нас чаще всего сладостями. Один только мой дед Лонгшампс понял мое тайное желание, чтобы в лавке с игрушками я выбрал одну, но такую, которая мне нравится...
   В моих глазах закружились игрушки. Лошадка на качалках у меня была и еще хорошая, хоть и опилки вылетали из брюха, имел коляску, а также ружье, лото, железную дорогу. Кухню и театр имели сестры. Но, ни Ева, ни Кшися не имели автомобиля, в котором можно сидеть и ездить нажатием педали ногами. Автомобиль имел красное сиденье со спинкой и реальной руль. Моя мать сказала мне, что это очень дорогая игрушка, и что мне ее она не купит. И теперь мой дед позволял себе выбирать то, что я хочу. Пообещал заплатить. Поэтому я спросил:
    - Дедушка, я бы очень хотел иметь такой автомобиль?
    А мой дед вскинул на меня быстрый взгляд, в котором я увидел не столько удивление, сколько какой-то блеск презрения:
   - Эту коляску? Смотрится как коляска для младенцев. И затем обгадил мой автомобиль.
   - Это хорошо для женщин, но ты, мужчина, на автомобиле будешь на войне ездить? Войны с этими модными тарахтелками не будут проводится. Есть ли у тебя конь?
    - Есть.
    - Тем более тебе не нужна такая коляска. Сабля есть?
    - Есть. Мне ее Франусь выстрогал на каникулах.
    - Ее ... там, сабля из палки. Есть ли у тебя настоящая сабля, корабела? Ведь поляки сражаются корабелами.
    Это звучало здорово. И как он говорил! С какой решительность и с каким блеском в глазах.
    И уже пан Шчурковский вытащил откуда-то небольшую корабелу, но совсем как настоящую, и уже дед вытащил ее их бархатных ножен и с таким восторгом тронул лезвие, как если бы для себя покупал. Я отвергнул автомобиль, и захотел заполучить корабелу.
    Пошептав с паном Шчурковским, прошелестев радугой бумажных банкнот, а до ног кланялся нам купец, когда с корабелой на боку я выходили из лавки вместе с дедом.
    Дед шел распрямленный, с головой поднятой высоко вверх, на немного мрачный. Сюртук на нем был наглухо застегнут, борода была ровно подстрижена, а усы время от времени он подрезал. Краков, казался, ему небольшим после престольного Львова, и люди как-то тихими и задумчивыми.
    Вдруг он посмотрел на меня и грозно крикнул, что я аж перепугался:
    - С которой стороны ты носишь саблю?
    Прицепил я ее на ремне с провой стороны. Ибо так-то мне чувствовалась более комфортно.
    Я попытался объяснить. Я подумал, что было бы лучше опереться на авторитет отца.
    - Папа всегда в правой руке носит зонтик, потому что левая держит портфель с книгами.
    И дед вздохнул:
    - Должен знать ... - тут он остановился, как бы сменив мысль – вот оно воспитание среди сестер...
    Ведь дед Лонгшампс уча меня повстанческой традиции 1863 года заботился, чтобы даже игры были такими. В тот день после полудня, когда вернулся он от пана Мариана Дубецкого, у которого был, как говорил «засвидетельствовать» свое пребывание в Кракове, рассказал нам об этом последним члене Национального Правительства, который был живой традицией восстания. А ведь мы знали в лицо Дубецкого, директора Курсов Усовершенствования Баранецкого. Мы видели его на праздновании Конституции 3 мая 1918 г., когда он шел во главе повстанцев в большой свитке и конфедератке. Дед Лонгшампс рассказал мне о нем, что он собирает вокруг себя повстанцев бывших и будущих, и что его деятельность ни на минуту не прекращается. «Не в пример другим», - добавил он, не без сожаления.
    Это «не в пример другим» - я знал, к кому это относилось. Дед огорчался повстанцами, которые отошли от идеалов восстания, о восстании говорили неохотно и не вспоминали того, что делали в прошлом. В самом деле, это была какая-то непоследовательность, ибо старый профессор Третьяк, «стыдился», как говорил мой дед о нем, своего революционного прошлого. Когда-то он, молодой киевский студент, по просьбе Национального Правительства распечатывал и распространял по украинским селам Zіotą Hramotę, которая объявляла свободу крестьянам, а после никогда к этому прошлому не пожелал вернутся, никогда не захотел вместе с Дубецким возобновить работу о не прекращении восстании.
    Таких непоследовательных революционеров было в Кракове большинство. Не без некоторой сатисфакции тетя Ванда рассказывала о пани Пелагеи Домбровской, про ее опасную жизнь революционерки, которая вместе с мужем, Ярославом Домбровским сражались на баррикадах Парижской коммуны. Домбровская жила в Кракове и была классной дамой в одной из школ, когда там возникали споры вокруг преподавания религии. Несмотря на революционные убеждения, Домбровская повела борьбу с теми, кто хотел удалить из школы религиозное воспитание.
    Но наибольшее разочарование, которое долго не мог понять, пережил я в связи с Сибирью и сибиряками. Дед Лонгшампс говорил нам о Сибири, водил нас на выставку картин Сохачевского, где учил нас и рассказывал о мучениях польских ссыльных. Мы даже играли в Сибирь (снова по совету деда). Эта игра состояла из сидения «в камерах» сделанных из стульев накрытых одеялами. Для большего впечатления Кшыся нам читала  рассказ про Сруля из Любартова, тоскующем в Сибири о Польше. Она старательно объясняла нам все особенности написанного.
    И как-то вскоре, после визита деда, к нам приехал необычный гость, который пребывал в Сибири. Когда услышали мы про это, помню, что долго наши совещались с сестрами и опрашивали родственников.
    Дядя Казимеж, кузин отца, а сын дяди Антония, доктора из Варшавы, был неудачным членом семьи. Неудачным потому что не окончил университета и вместо того, что бы осесть на месте он взялся бродяжничать по свету, много зарабатывая, а проматывая еще больше. Пока, наконец, не оказался в Сибири, откуда писал, что ему там здорово подфартило.
    - Наверное, хвастает – сказала тетка Хелена и стала рассказывать о повышении по службе своего сына в Казначейской палате.
    Дядя Казимеж говорил, что поначалу он был купцом, затем строителем, потом охотником, и что вскоре хочет приступить к поискам золота. Не знаю, сколько правды было во всем этом, но его пространные письма полны были любопытных подробностей.
    Дядя Казимеж был первым человеком, о котором я слышал, что он «убежал в Сибирь», а не в Америку. Нам всегда рассказывали о побегах из Сибири… Но о том, чтобы кто-то от назойливых кредиторов из Варшавы «убежал в Сибирь», я не слышал.
    - Там из него сделают человека – утверждала с некоторым удовольствием тетя, которая опрометчиво одолжила ему деньги.
    Дядя Казимеж приехал на родину, потому что получил какое-то наследство.
    - Такой имеет всегда счастье, - вздохнула та же самая тетя.
    - Только не в картах, - добавил отец…
    Он зашел к нам сразу же после обеда. Высокий блондин, в шубе мехом наружу, в барашковой шапке. Говорил протяжно с русским акцентом громким голосом. Маме подарил коробку цукатов, а у отца, после минутной паузы, одолжил сто крон, которые обещал вернуть, как только получит наследство…
    - Ты что женился, имеешь семью? – спросила мать.
    - Да, женился, только еще не успел оформить формальности.
    Затем начал жаловаться на холод в Кракове и на насморк, который тут подхватил. В Сибири же, ни в Томске, где заведовал магазином, ни в Красноярске, где был управляющим на строительстве, ни в Якутске, где находился последнее время, такой сырости, холода и туманов осенью не бывает.
    - Мороз схватит, скует реки, в печах натопится, наденется шуба и тепло – утверждал он.
    Хвалил он Сибирь, откуда провели железную дорогу и было легко с заработками, что давало возможность крутиться.
    В его рассказе все было иначе, чем у других. Людей было там мало и кто только находился в Сибири вынужден был зарабатывать, хоть и не хотел.
    - Даже политические, если не сидят в тюрьме, то имеют заработки… говорил он.
    - Но почему-то ты не привез с собой деньги – заметил отец, припоминая очевидно недавнее одалживание.
    - Привез я их много, только мне от Варшавы несчастливая карта шла…
    - Говорил о лесах, о промыслах золота, угля, меди за Уралом. Сам имел намерение после упорядочения своих дел, возвратится туда и заняться добычей золота. Он встретил там поляка, который был сослан из Польши в 1905 г., заработавшего состояние. Они хотели вместе попробовать счастья в горном промысле…
    - Вот везу письма из Томска в Краков до некоего профессора Шиманского – закончил дядя Казимеж.
    Мы знали, где живет этот профессор Шиманский – это значит, знали сестры и я. Это был профессор Шиманский, под окнами которого на улице Килинского мы часто проводили время… На склонах старой железнодорожной насыпи мы зимой катались на санках, а летом скатывались по траве… Наши крики не выносил живущий рядом Шиманский. Время от времени он высовывался из окна и прогонял нас проч. Однажды послал за нами дворничиху, которая, крича бранными словами, нагнала на нас большого страха.
    Профессор Шиманский был измученным недовольным стариком, живущим в одиночестве в небольшом строении на краю города. Видя его часто, мы не знали что он Адам Шиманский, автор «Очерков» из Сибири, автор «Сруля из Любартова». Не знали этого, ибо мало кто об этом помнил в Кракове.
    Значительно позднее я много узнал особенностей из его жизни. Шиманский, как и многие другие, кто из сибирских ссыльных и послеповстанческих скитальцев, осел в Кракове, где посвятил себя педагогике. С тех пор его связывала дружба со Станиславом Виткевичем и Конрадом Прушинским. Он, как и они, из суровой школы сибирской жизни вынесли радикализм взглядов, а также необходимость общественных реформ. Галиция, Краков, стабилизация консервативно-либеральных отношений раздражало его, как и многих людей его поколения… Из Сибири он вынес идеализированный образ Родины, и ему претила встреченная жизнь. Он не писал много, ибо собственно писателем не был, а был просветительным деятелем. После опубликования «Очерков» умолк… «Очерки» из Сибири вошли в школьные чтения, но голос их автора, желающего клубов для народа, реформирования педагогики никто не слышал. Следовательно, он ушел в тишину, не имея сил согласиться с действительностью. Когда перед смертью его отведал мой отец, то он застал старика сетующего на общество, ибо недружелюбное окружение считало фантазией то, что он опубликовал. Идеализм «Земли и воли» еще раз при соприкосновении с жизнью проигрывал.
    И вот сейчас дядя Казя вытащил письмо в голубом конверте, адресованное по-русски, и сказал:
    - Где это живет этот профессор Шиманский. Я имею для него письмо от знакомых из Томска.
    Письмо было от доктора Домбровского, который когда-то жил вместе с Шиманским на Лене, а затем осел в Томске, где стал известным лекарем.
    Я пошел вместе с сибирским дядей, показывая дорогу. Было это впрочем, не далеко. Сразу же за улицей Кармелитской по улице Килинского жил профессор Шиманский.
    Вошли. Было по осеннему серо и дворничиха меня не узнала. В комнате было много книг и периодики, что за свой счет издавал Шиманский, касающиеся школьных дел и Общества Реформирования Обучения и Воспитания.
    Он вышел к нам, неся в руке лампу, так как было темно. Недружелюбно поприветствовал нас. Он мне показался еще более недовольным, чем тогда, когда гнал нас от окон, чтобы мы не кричали.
    Но дядя Казимеж сразу же дружелюбно начал:
    - Я приехал из Сибири к вам, привез письма, пообещав проведать.
    Шиманский преобразился, ожил, как бы новый дух вселился в него. Он поставил лампу на бюро, развел руки и заключил дядю в объятия, а про меня начал думать, что я дядин сын.
    И начал расспрашивать притихшим голосом:
    - Сбежали?
    - Нет, я приехал к семье, проведать и уладить дела.
    - Помилован?
    Я не был никогда осужденным, а поехал туда добровольно, как представитель Лодзинских фирм.
    - А тосковали па Родине?
    - Гм.… Видите, как бы это сказать, я люблю путешествовать. Всю Сибирь за эти шесть лет объездил.
    Затем отдал письмо от Домбровского, которое Шиманский долго и внимательно читал, прося извинения, что так делает, но письмо было от его близкого друга. Он вздыхал, читая его, переворачивая листки снова и снова, что-то шепча себе.
    Наконец начал спрашивать:
    - Когда же Вы видели Домбровских последний раз?
    - Месяц тому назад.
    - Месяц? Это невозможно?
    - Как это невозможно, ведь я ехал из Томска без задержек до Варшавы неделю. И уже три недели на Родине.
    - Ах, ведь вы ехали по железной дороге. В мои времена железной дороги не было.
    - Сейчас в Сибири ехать легко и везде можно доехать.
    - А как там поляки?
    - Живут и хорошо зарабатывают. Политические ежели не возвращаются, то из-за того, что поженились и имеют семьи. Сейчас большая свобода. Недавно там была миссия редемптористов из Кракова, которая объехала всю Сибирь. Она собрала большие деньги с народа на строительство костелов. Я сам видел, как Островский в Томске дал им пару тысяч рублей.
    Шиманский расспрашивал обо всем. Увы, все представало иначе, чем тогда, когда он там был. Сибиряк, который заехал к нему, был другой, не из тех, которых он знал и которых помнил. Дядя Казимеж рассказывал о приисках, о фабриках Поклевского, о железной дороге, о делах, которые легко делаются.
    Даже товары изменились. Даже пища. По сибирским отелям и ресторанам еда была европейская. «Щий» вышел из употребления.
    - Даже овощи есть? – удивлялся Шиманский.
    - Теплицы заложили при фабриках, сам такую строил.
    - А фасоль есть?
    - Навалом ее, американская в банках.
    Вспомнился мне бедный Сруль из Любартова, который так тосковал по фасоли.
    Аж пока не ушли дядя Казимеж рассказывал ему об охоте, о поездке по Лене за мехами, о длинных ночах, которые ему пришлось провести среди якутов. Рассказывал прекрасно и интересно. Рассказывал как дождался весны и ледохода на Лене.
    Шиманский склонился к нему. Лицо его изображало самый живой интерес. Прерывал его порой, спрашивая о какой то особенности или добавляя собственные наблюдения о березах, о горах над Байкалом, о народных обычаях.
    Дядя говорил об обширных степях без конца и края или о кедровых лесах. Описывал ему зимние бури и тепло домов, о березах, лопающихся весной. И вновь возвращались к народам, к цыганам и евреям в Канске, к чукчам, якутам, бурятам на востоке. А затем снова о лесах, об охоте, о снегах весне и лете – говорил дядя, вставляя какие-то русские слова непонятные мне. А Шиманский все слушал….
    «И слушал его весь превращенный в слух, с открытым ртом, со сверлящим взглядом, и этим взглядом жег и разжигал, вырывал слова, хватал их жаждущий и улаживал их глубоко на дне своего горячего сердца…»
    Эти удивительные слова вспоминаются мне сами, когда я пишу, они не мои, откуда я взял их, где они записаны в польской литературе?
    Ими ведь это сам Шиманский этак закончил свой рассказ о Сруле из Любартова.
    /Karol Estrejcher.  Nie od razu Kraków zbudowano. Kraków. 1958. S. 184-197./


                                                                        ВВЕДЕНИЕ
    Припомним также личную судьбу Владимира Короленко, поскольку она играет важную роль в формировании отношения писателя к польской культуре. Сын русского чиновника рос в атмосфере польской дворянской усадьбы полный благоговения к польскому национальному прошлому, к традиционным праздничным чествованиям, тщательно культивируемых матерью, польской шляхтянкой, Эвелиной Скуревич. Благодаря ей первые сильные впечатления детства русского писателя были связаны с польской культурой. Признал это что в «Истории моего современника»: «В этот период моей жизни [...] наибольший вес имели для меня те чувства, мысли, ощущения, которые давал язык, литература и вообще культурное влияние отечества моей матери» 43 Из родного дома вынес хорошее знание польского языка, закрепленное изучением в польских пансионатах - Окрашевской и дальнего родственника матери, Валентина Рыхлинского. В небольших приграничных местечках впервые соприкоснулся с польской литературой. Контакты с поляками упрочили года сибирской ссылки. Короленко встретился там с Адамом Шиманским, так же познакомился с Вацлавам Серошевским....
    Для плеяды польских «искателей человека» отнес Яцимирский также Адама Шиманского. «В большинстве случаев героями у Шиманского являются ссыльные поляки или евреи из Царства Польского. Но национальность у него – на последнем плане. Главное у него - любовь к человеку, которого он находит во всяком отверженном» 62; «его сердце открыто для всех; он передает страдания и горести всех, независимо от того, к какой национальности или религии принадлежат они» 63. Русский историк литературы относит Шиманского к ряду выдающихся представителей польской литературы. Его мнение, однако, было единичным. Русские не восхищались сибирскими рассказами Шиманского, которым было далеко до художественности повестей Серошевского. Ярко запечатлелся он в памяти русских читателей только как автор «Сруля из Любартова», новеллы неоднократно переводимой и переиздаваемой 64. Интерпретировали ее прежде всего как пример «героического альтруизма, который в недалеком будущем освободит личность от всяких религиозных и национальных перегородок» 65.
    Близко знал Шиманского Короленко и оставил интересный отчет о своей необычной встрече с ним и роли, которая отыграла в его жизни. В марте 1883 г. прибыл с места ссылки (Амга) в Якутск с целью разрешения дел связанных с возвращением в Россию. Благодаря рекомендациям знакомых ссыльных задержался в доме Шиманского, женившегося на русской. Приезд русского писателя стал поворотным моментом в судьбе Шиманского. Однажды вечером Короленко прочитал ему свой первый рассказ «Сон Макара», который произвел большое впечатление на поляка и - как внушает автор книги «История моего современника» - разбудил в нем скрытый литературный талант. «Я не сомневаюсь, - писал Короленко, - что у него зародилась первая мысль о собственных произведениях именно в этот вечер. Он долго ходил по комнате, как бы что-то обдумывая под глубоким впечатлением. Он очень убеждал меня не бросать писание, но мне казалось, что он убеждает в чем-то также и себя. И, действительно когда Шиманский вернулся на родину, в польской литературе появилось новое яркое имя» 66.
-------------------------------------------------------------------
    43  W. Korolenko, Historia mojego współczesnego. Warszawa 1959, s. 155.
    62  A. Яцимирский, Новейшая польская литература от восстания 1863 года до наших дней, т. I, СПБ 1908, с. 399.
    63  Там же, с. 402.
    64  М. Морщинер. Литература стран народной демократии в русских переводах. Польша (конец XVIII-1950). М., 1951, с. 103.
    65  A. Яцимирский, ... с. 402.
    66 B. Kopоленко, Собрание сочинений в десяти томах, Москва 1953-1956, т. VII, с. 363.
    /Zbigniew Barański.  Literatura Polska w Rosji na przełomie XIX i XX wieku. //[Prace Wrocławskiego Towarzystwa Naukowego. Seria A. Nr 78.] Wrocław. 1962. S. 15, 117, 118, 142./


                                                                        ПИСЬМА
                                                                               1
                                                                                            Якутская область, Намский улус,
                                                                                                           17 апр. 1888 г.
    Дорогая сестра!
    Вопреки всякому ожиданию, я получил наконец пару дней тому назад посылку с книжками, которую, как я тебе уже сообщил, считал потерянной; посылка содержала (а вернее, две посылки) Шиллера, Ростафинского (Bot.), Шиманского (Szkice), Ломброзо (Gen. i obł.), Рибо (Choroby osob.) и несколько №№ «Głosu» 1. Одним словом, все, что, согласно присланной мне предварительно описи они были должны содержать. Стало быть, оставь в покое почтовое ведомство.
    Это уже третье письмо пишу тебе на этой неделе, но так как отсылать их сразу не имею возможности (мой конь подох, следовательно, более чем когда-либо я стал зависим от различных оказий), а настроение мое, на несчастье, каждый день оказывается другим, следовательно, на завтра рву то, что написал вчера. Сегодня я нахожусь в апатичном настроении, следовательно, мое письмо будет очень кратким, вдобавок у меня болит нога, снова меня постиг проклятый ревматизм.
    Прочитал «Szkice» Шиманского, и большое на меня, признаю, произвел он впечатление; поистине имеют они в себе что-то родственное с «Адом» Данте, а насколько натуральны типы и психологические моменты, описываемые им, о том мы, ссыльные, думаю, лучше всего можем судить. Особенно понравился мне «Сруль» и «Ковальский». Столь же также прелестна последняя сцена в «Перевозчике».
    Я ничего похожего не напишу никогда; а впрочем, и писать не возьмусь, наверное, так как я имею отвращение писать о том, о чем уже другие писали; всегда мне кажется, что это замаскированный плагиат, а сколько типов выведенных Ш. я как раз также намеревался было описать - следовательно, нужно снова наблюдать и собирать материалы для еще более широкого синтезу...
                                                                         Вацлав Серошевский.
    И вышли мне, если это недорого, томик поэзии М. Конопницкой.
                                                                           2
                                                                                          Якутская Область, Намский Улус
                                                                                                        3 июня 1888 года
     Любимая сестра!
    Я посеял и забороновал 8 моргов [1 морг = 56 арам. Прим пер.] хлеба, который уже теперь взошел и зеленеет; половину этой работы я проделал с помощью Леонарда Френкеля 5, который временно жил у меня; до сих пор еще чувствую себя сонным и измученным в результате того напряжения, которого требовала эта спешная и не терпящая промедления работа, так как зерно нужно тут обязательно бросить во влажную землю, иначе в результате нехватки влаги оно засохнет и ни взойдет. Дожди тут летом бывают очень редко; однако этот год обещает быть хорошим; уже два раза выпал порядочный дождь, а следовательно, ежели не будет ранних морозов, урожай гарантирован. Небо снова хмурится и дул сильный ветер с юга, а это, признаки вновь приближающегося дождя. Стало быть, радуюсь, сестра, хорошо, так как если будет урожай, я выберусь наконец из денежных затруднений.
    Разумеется, работа в поле не позволяла мне заниматься литературой; читаю Ростафинского, а пишу исключительно метеорологические заметки. Авансом! Как там дела с моими Podróżami [Странствиями]? 6 Пишешь, что имеешь с ними хлопоты, но какие, не называешь, следовательно, полагаю, не хотят их публиковать. Ежели так, то положи их на полку и пускай лежат; якутский этнографический словарь издам по-английски, и тогда, возможно, наконец, меня будут читать уважаемые земляки 7. Такая вещь, как странствия, может ждать, здесь жизнь течет и меняется так медленно, что ежели они их опубликуют даже через пару лет, то и это будет достаточно свежим. Иначе дела обстоят с беллетристикой. Несколько типов и многие мысли, которые сам намеревался высказать и описать, я нашел чудесно описанных в «Szkicach» Шиманского; следовательно, я был вынужден их вычеркнуть из своего блокнота. Я не знаю, что там такого Шиманский рассказал вам о моем портфеле: там есть несколько пустяков, таких незначительных, что можно их печатать уж только литературным «величинам», а также рукопись повести из жизни польских революционеров (была, но ее уже нет, так как, закончив и прочтя товарищам, я ее сжег, неудовлетворенный обработкой). Следовательно, не имею сейчас ничего готового, а только несколько печатных работ; недостаток времени и необходимость работать ради хлеба, не позволяли мне много писать и отвлекали мои силы в другую сторону; говорю тебе, что целое лето хожу сонный и разбитый, как наш крестьянин: в голове пусто и даже письмо мне начеркать ой как трудно...
                                                                                                                   Твой брат Вацлав.
                                                                          4
                                                                                           Якутская Область, Намский Улус
                                                                                                         16 октября 1888 года.
    ...Сегодня я, сестричка, больной, ревматизм не только гуляет у меня по костям, но залез и в мышцы; я нажил его себе на лугах в этом году, кося сено; тяжело тепло одетому косить, очень тяжело, почти невозможно, ну а только исключительно «рубаха» плохо защищает от сквозняков и ветров, поднимающихся и затихающихся тут летом на лугах и открытых местах ежеминутно. Достаточно, чтобы хоть небольшая тучка затмила солнце, и неизвестно откуда сейчас же ударяет холодный, пронизывающий ветер, и это когда тело обливается потом, а термометр только что показывал более 30 градусов тепла. Следовательно, я снова имею беду, левая рука (как например сегодня), то вновь правая или нога по перемене погоды становятся парализованными и хоть не очень болят, однако мучают морально, вися у тела как будто чужие, искусственно прицепленные члены. Но все это мелочи; моё благосостояние возрастает, урожай этого года дает мне много свободного времени, позволит воплотить долги и избавиться от многих других, связанных с нуждою хлопот.
    Думаю, что вскоре некоторые из «работ» закончу и вышлю их, но сомневаюсь, что их можно будет опубликовать на родине. Я бы их закончил давно, если бы не то, что в течение работы как-то непроизвольно придал им большие, чем намеривался, размеры: очерки превратились в рассказы. Кстати: очерк Шиманского «Две молитвы» является по-моему едва ли не самым лучшим. Удивительное стечение обстоятельств случилось, ибо я в будущем рассказе, находящемся «в производстве», также описываю «Пиршество на Рождество», какое устраивают себе ссыльные, но не поляки, а другие, принадлежащие к последней категории, и среди них есть двое поляков: один старый повстанец 64 го года и второй социалист. Я его написал (эту сцену) еще тогда, когда очерка Шиманского не читал, хотя колорит обоих образов поразительно схож. Не знаю, что с этим фрагментом делать: не люблю повторять того, что уже другие рассказали, а исключение сцены очень бы мне испортило рассказ...
                                                                                                                                   Вацлав.
                                                                          9
                                                                                         Якутская Область, Намский Улус.
                                                                                                              22 сентября 1889 года.
    Дорогая сестра!
    Давно было я тебе уже не писал, но препятствия имел такие, которые меня, думаю оправдают. Этот год был годом тяжелого непрерывного труда... Никогда так не нарабатывался, как этим летом; едва как мы закончили косить сено, и уже дозрели хлеба и немедленно просили серпа, угрожая осыпаться. Следовательно, не имел ни минуты передышки, а когда возвращался домой измученный до невозможности, не хотелось ни работать, ни тем более думать и писать. Вдобавок этот год был кроме того годом тоски, отчаяния и больших моральных страданий. Стало быть, я боялся будить усыпленную мысль, чтобы не разбередить снова забытых нескольких ран и болей. Пойми меня, сестра, и прости за то беспокойство, которое тебе, наверное, причинило долгое отсутствие письма. Пишу сейчас, ибо я закончил полевые работы, и хочу поделиться с тобой частью, хоть подобием моего внутреннего настроения. Времена изменились; будущее тоскливое и тревожное, нынче мучительное. Цепь наброшенная на шею звенит выразительнее чем когда-либо. Тот ад, который описывает А. Шиманский в своих «Szkicach», стал иным, значительно более ужаснее и судьба, наверное, сделала меня его певцом...
                                                                                                                             Твой
                                                                                                               Вацлав Серошевский.
                                                                          18
                                                                                                    28 февраля 1891 г.
                                                                                      Якутская Область, Намский Улус,
      Любимая сестра!
    Пару дней тому назад послал тебе рукопись повести Na kresach lasów. Снова, наверное, сетовать будешь на меня (и правильно) на небрежную обработку, так как выслал тебе черновик, но прости. В Варшаве, думаю, легче с переписчиком, чем тут у нас с оказией! Если бы не воспользовался подвернувшейся возможностью, рукопись вынуждена была бы лежать с полгода. Почему же не успел с ней покончить, про это далее расскажу...
    Теперь хочу отдохнуть, почитать (несколько сочинений я уже себе присмотрел: Эспинаса, Моргана, Спенсера, Михайловского); часть сам имею, часть достану у товарищей, жаль только, что большинство по-русски. Займусь кроме этого переводом якутских песен 54. Так имею намерение провести время до лета. Летом снова работа в поле, хотя теперь при моих разбитых членах и костях не радостью, как некогда, а страхом она наполняет меня. На будущую зиму обещаю тебе роман в трех томах Za kołem biegunowym. Первый том, а также набросок двух других лежат готовые. Эти последние требуют обработки, а первый можно хоть сейчас печатать. Некоторые из моих друзей ставят эту мою работу выше за Na kresach lasów, даже в той форме, в какой она находится теперь. В ней находят большое сходство со Szkicami Шиманского, конечно, настолько, насколько повесть и очерк могут быть на себя похожими. Между прочим, не имею там ни одного персонажа, позаимствованного у пана Адама, а есть только такая же грызущая по родному краю тоска... тоска в действии, все таки, стремящаяся высказаться! Труднее всего мне с героинею... Не влюблялся я, сестра, никогда еще в жизни как следует, следовательно, не умею рисовать те утонченные оттенки влюбленной женской души, которую познать можно только самому любя...
                                                                                                                     Твой Вацлав...
    /Wacław Sieroszewski. Listy z Syberii. // Archiwum Literackie. T. VIII. Miscellanea z XIX i XX wieku. Wrocław-Warszawa-Kraków. 1964. S. 387-388, 390-391, 395-396, 403, 423./


                   П. И. Вепринский
     Тюменский педагогический институт
                                          КОРОЛЕНКО  И  ПОЛЬСКИЕ  СИБИРОВЕДЫ
                                                    ШИМАНСКИЙ  И  СЕРОШЕВСКИИ
    Сегодня в народной Польше созидается новая, социалистическая культура. Она растет и развивается на основе критического осмысления культурного наследства прошлого, путем усвоения и обогащения его лучших традиций.
    В связи с этим мы задались целью рассмотреть некоторые стороны творчества ссыльных польских писателей XIX века - Адама Шиманского и Вацлава Серошевского, которые являются выразителями сибирской темы в польской художественной литературе 80-90 годов XIX века. В творчестве обоих писателей - политических ссыльных - явственно обнаруживается влияние «сибирской школы» В. Г. Короленко.
    В исследованиях З. С. Баранского «В.-Г. Короленко и польское литературно-общественное движение» (Ленинград, 1955 год) и М. Яника «Поляки в Сибири» (Краков, 1928 год, на польском языке) анализируются произведения о Сибири ссыльных польских писателей Шиманского и Серошевского и отмечается (особенно в первой из названных работ) благотворное влияние, оказанное на них выдающимся русским писателем Владимиром Галактионовичем Короленко.
    Но почему именно Короленко, а не кто-нибудь другой из не менее известных русских писателей, стал как бы духовным отцом и наставником этих двух ссыльных польских пителей, создавших ряд выдающихся по своим идейно-художественным качествам рассказов, очерков и повестей о Сибири? И как сложилась их творческая биография под воздействием литературных традиций короленковской художественной школы и манеры живописания этого обаятельнейшего русского писателя прошлого?
    Выяснению этого вопроса, представляющего на наш взгляд немалый историко-литературный интерес в свете анализа русско-польских литературных связей в прошлом и в настоящем, посвящена настоящая статья.
    Долгая и упорная борьба поляков за свою свободу в условиях царизма влекла за собой жестокие репрессии русского самодержавия. Сибирская каторга после подавления трех польских восстаний (1794, 1830-31, 1863 годов) была уделом, многих польских революционеров. Сибирь стала для Польши символом мести царизма. «Из чужих стран уже давно самой популярной у нас является Сибирь, - писал польский критик Талько-Гринцевич. - Я принадлежу к тому, уже уходящему поколению, которому матери, в долгие зимние вечера пели песни о грозной стране вечных морозов и ночей, которая стоила нам столько слез и крови; почти не было семьи... где отец, брат или сын не были бы в Сибири» 1.
    Польский литературный критик Гжимала-Седлецкий в предисловия к сибирским очеркам Шиманского, взволнованно говорит о том, что «тысячи семей связала боль с рудниками Нерчинска, безлюдьем якутских пустошей, с миром, откуда нет возврата... Сибирь переставала быть чем-то далеким, она простиралась прямо за психической тканью польских сердец» 2.
    Неудивительно поэтому, что, начиная с 60-х годов, замечается постоянно растущий интерес поляков к Сибири, к ее жизни и быту. В восьмидесятые и девяностые годы прошлого века появляются первые произведении польских ссыльных, посвященные изображению Сибири, дневники и воспоминания о далекой, суровой стороне.
    Большинство из них представляет значительную познавательную ценность и привлекает внимание читателей живыми, колоритными описаниями жизни сибиряков.
    Критическому обзору сибирских дневников и мемуаров посвящен ряд работ, среди которых выделяются труды М. Яника: «Польско-Сибирская литература» (Львов, 1937) и упомянутая, ранее книга «Поляки в Сибири», (Краков, 1928).
    Мимо Сибири, в которой томились лучшие люди Польши, не могла пройти и художественная литература.
    К Сибири обращает свои взоры классик польской литературы Адам Мицкевич в третьей части «Дзядов». Он говорит:
        «Ныне Польша живет во мраке земном,
        Ее история в Сибири, в рудниках и тюрьмах».
    В «Дзядах» звучат ноты мученичества, но там нет и тени безнадежности. Поэт верит, что посев мыслей ссыльных будет опасным для царя («Песня ссыльного»).
    Сибирская тема привлекла также внимание Ю. Словацкого. В пьесе «Фантазий» он волнует сердце читателя описанием дружбы русского офицера Вольдемара Гавриловича и польского ссыльного солдата Яна, ради которого русский офицер жертвует своей жизнью. Картины сибирской действительности имеются и в «Кордиане».
    Но наиболее широко они представлены польским романтиком в «Ангелли». Автор стремится здесь указать путь поколению, выступившему после восстания 1830-1831 гг. С этой целью он характеризует польские политические группировки, широко представленные в Сибири, и утверждает, что от сибирских мучеников, среди которых находится и главный герой Ангелли, родится новое поколение, способное поднять знамя народной революции.
    Сибирь нашла свое отражение в творчестве других менее известных польских писателей (Уейский - «Глава из Сибирского романа», Ленартович - «Сибирские тени», Вольский - «Сибирский марш» и т. д.). Через всю польскую литературу XIX века проходит образ Сибири, тесно связанный с темой национально-освободителыной борьбы.
    Но, несмотря на высокие идейно-художественные достоинства произведений Мицкевича и Словацкого в них нет по-настоящему реалистических зарисовок Сибири. Внимание романтической поэзии было сосредоточено в основном на проблеме независимости Польши. Поэтому Ю. Словацкий в «Ангелли» переносит действие в каторжную Сибирь, которая для автора является лишь символом польского порабощения.
    Подобное изображение мест, привлекавшее внимание польских патриотов, не могло полностью удовлетворить читателей последних десятилетий XIX столетия, воспитанных на реалистических произведениях Ожешко и Пруса, Конопницкой и Сенкевича. Интерес к стране, в которой томились на каторге десятки тысяч поляков, усиливается. Читатель выдвигает перед писателями новые требования, противоположные канонам романтизма.
    Вместо Сибири, какой она представлялась в воображении писателя, новое поколение хотело увидеть реальную страну без романтических преувеличений, с правдивыми образами ссыльных. Оно стремилось узнать подробности о повседневной жизни изгнанников, борцов за национальную свободу. Этим требованиям реализма и неприкрашенной правды в изображении Сибири удовлетворяли в польской литературе восьмидесятых - девяностых годов XIX века произведения Адама Шиманского и Вацлава Серошевского. Их дополнили принятые с восхищением в Польше переводы рассказов и очерков Короленко.
    Творчество Короленко сыграло большую роль в формировании реалистической «сибирской школы», представителями которой в польской литературе являются А. Шиманский и В. Серошевский.
    Начало литературной деятельности этих писателей совпало с первыми выступлениями Короленко на литературном поприще. В 1885 году появился знаменитый «Сон Макара». В этом же году в декабрьском литературном приложении к журналу «Край» была опубликована первая новелла Шиманского «Сруль из Любартова», которая своей идейной направленностью, высоким художественным мастерством, совершенством формы сразу обратила внимание читателей на начинающего писателя. Литературное творчество Шиманского завершилось в 1887-1890 годах выходом в свет двух томов «Очерков».
    Рассказы и очерки Шиманского - первого польского, «певца Сибири» - покоряли читателей сильным патриотическим чувством, ярким изображением картин, воскрешавших еще свежие в памяти поляков события январского восстания 1863 года. Эти произведения обращались прямо к сердцу читателя.
    Если Шиманский уже первыми рассказами громко заявил, о себе, то приход в литературу Серошевского, дебютировавшего в 1894 году рассказом «Осенью», остался почти незамеченным, хотя молодой писатель открыл им целую серию произведений. В отличие от собрата по перу он дольше формировался как художник.
    Большую известность Серошевский приобретает лишь к концу девяностых годов. В это время Элиза Ожешко приветствует талантливого писателя восторженной статьей «Восходит звезда», 3 в которой отмечает как характерную особенность творчества Серошевского, «его великую моральную чистоту». Столь же высокую оценку Серошевскому дали и другие критики. «Основоположником польского экзотического романа» называет Серошевского современный польский критик Чаховский 4.
    И Шиманский, и Серошевский сложились, как писатели, под непосредственным влиянием художественной манеры Короленко. Этот факт, совершенно очевидный, не дождался еще глубокого научного исследования. Например, А. Н. Пыпин при обзоре польских трудов по Сибири в «Истории русской этнографии» ограничивается замечанием о том, что «кроме личных воспоминаний, сибирское изгнание отразилось и в произведениях художественной беллетристики: таковы замечательные рассказы Шиманского, талантливо исполненные и проникнутые чувством эпизоды польской ссылки (действие в Якутской области и на Лене), по манере и даже по некоторым сюжетам напоминающие Короленко и основные настроения которых - тоска по родине» 5.
    Столь же скупые заметки о связи польской сибирской школы с Короленко находим мы и в польских исследованиях. Так, польский литературовед Кулаковский в своей работе о новейшей русской литературе, говоря о связях Серошевского с русскими писателями и, в частности, с Короленко, утверждает, что «узы дружбы, соединяющие этого польского писателя с группой современных ему русских прозаиков, приобрели характер почти символического братства литературного творчества обоих славянских народов». 6
    Литературному влиянию Короленко на Шиманского и Серошевского в значительной мере способствовало личное знакомство и сближение русского писателя с поляками, находившимися в сибирской ссылке. Знакомство Короленко с Шиманским состоялось в Якутске в марте 1883 года. 7
    В «Истории моего современника» В. Г. Короленко вспоминает, как однажды, приглашенный к Шиманским, где его ожидал радушный прием, он прочитал... тогда уже написанный «Сон Макара». «На Шаманского, - вспоминает Короленко, - мой рассказл произвел своеобразное впечатление. Я не сомневаюсь, что у него зародилась первая мысль о собственных произведениях в тот именно вечер.» 8
    Приезд русского писателя в Якутск явился для Адама Шиманского поворотным пунктом во всей его жизни. Дружба двух художников слова, начавшаяся в Сибири, не прекратилась и после возвращения Короленко из ссылки. Владимир Галактионович внимательно следил за творчеством Шиманского, лично встречался с ним.
    Вацлав Серошевский был сослан в Сибирь на двенадцать лет (1880-1892 гг.) за участие в польском рабочем движении. Его известность, как бытописателя Сибири, началась во время пребывания в Верхоянске. Первыми слушателями и критиками польского бунтаря были ссыльные товарищи.
    К сожалению, далеко не все произведения начинающего писателя сохранились. От первого периода творчества Серошевского остались только «Путевые заметки» (1882 г.) и рассказ «Осенью» (1864 г.).
    Сибирская тема, ставшая одной из основных в творчестве Короленко, сблизила его с польскими литераторам. Их литературная деятельность также началась во время ссылки. Сибири посвящены все рассказы Шиманского; тема сибирской жизни преобладает и у Серошевского, ей посвящает он свои лучшие рассказы и повести.
    Однако, несмотря на общий для всех трех писателей интерес к Сибири, в самом подходе к теме мы замечаем между ними существенные различия. Случаи из сибирской жизни служат Короленко основанием для изображения народа, «который начинает сознавать несправедливость общественного строя, начинает ощущать свое право на человеческое существование и делает первые шаги к отказу от идеологии терпения, смирения, покорности...» 9
    Шиманский, в отличие от Короленко, подходят к сибирской теме по-иному. Главный мотив его первых рассказов – глубокая тоска изгнанников по родине. Примером может служит рассказ «Сруль из Любартова», в котором мастерски нарисована фигура старого еврея, участника восстания, безутешно тосковавшего по своей родине - Польше.
    Первые произведения Шиманского и их идейная направленность очень понравились Короленко. «...Когда Шиманский вернулся на родину, - пишет Короленко в «Истории моего современника», - в польской литературе появилось новое яркое имя. В рассказах Шиманского описывались встречи с соотечественниками в отдаленном Якутском крае. В них рисовалась тоска по родине, и Шиманский находил для нее искренние, глубокие ноты. Это была как раз самая благодарная для поляков тема, а Шиманский умел находить для нее яркие краски... Вообще литературная деятельность Шиманского стала в польской литературе очень заметным явлением» 10
    Еще ближе к Короленко в идейном отношении оказался Серошевский. «Вера в человека, в его энергию и разум соединены с верой в облагораживающее влияние свободы, добыть которую человек должен стремиться даже тогда, когда находится и самых трудных условиях». 11 Такова, по словам польского критика Чаховского, основная идея рассказов Серошевского, тесно примыкающих к сибирскому циклу рассказов Короленко. Сочувствие ко всем, находящимся под социальным или национальным гнетом, гимн свободе, вера в победу добра – роднят творчество Короленко и молодого Серошевского. Как русский, так и польский писатель не ищут одной лишь занимательности, «сибирской экзотики». Судьба сибиряков служит им для художественной иллюстрации положения населения в самодержавной России. Для них, говоря словами Серошевского, «слезы и кровь имеют везде один и тот же цвет». 12
    Несмотря на иногда противоположный идейный подход к сибирской теме, о художественном методе всех трех писателей имеются совпадения. Польская сибирская школа переняла от Короленко прежде всего искусство письма «с натуры». Сюжеты и образы произведений Серошевского и Шиманского всегда восходят к реальным событиям и лицам В литературной деятельности того и другого намечается стремление максимально сблизить жизненный факт и его художественное отражение. В связи с этим роль вымысла творческой фантазии, сводится до минимума, канвой сюжета служат реальные факты действительности, взятые писателем из лично пережитого или известного или известного по рассказам других лиц: на основе этих фактов раскрываются общественные явления или вырисовывается облик действующего лица. Обобщающие выводы делает не автор, а читатель.
    Подобный сюжетный принцип отразился и на внешних приемах повествования. Уже при появлении первых рассказов Короленко литературная критика отметила их главную особенность - большую роль авторского «я», придающего произведению почти мемуарный колорит. Этот художественный прием, целиком позаимствовал Шиманский. Он, как и Короленко, начинает повествование авторской речью, объясняя, каким образом и в силу чего он был свидетелем данного случая или же при каких обстоятельствах произошла его встреча с героем. Описанные события чаще всего связаны с путешествием автора.:
    Вот несколько .примеров.
    У Короленко:
    «Когда я на почтовой тройке подъехал к перевозу...» («Убивец»).
    «Мой сожитель уехал, мне пришлось ночевать одному...» («Соколинец»).
    «Мы ехали вниз по Лене...» («Ат-Даван»).
    У Шиманского.
    «Я спешил на перевоз, построенный между городком и большой деревней на Ангаре...» («Перевозчик»).
    «После выезда из Якутска, я жил в скверном городишке». («Мацей Мазур»).
    «Это было... в Якутска, в начале ноября, спустя несколько месяцев после моего прибытия в столицу морозов». («Сруль из Любартова»).
    Этот художественный прием, часто встречающийся у Короленко, стал для Шиманского постоянным. Каждый его рассказ начинается с путешествия автора. Для дальнейшего развития повествования Шиманский также использует постоянную схему: автор встречается с героем, слушает рассказ героя-собеседника, прерывая его своими репликами или же пейзажными зарисовками.
    Стремление к автобиографичности произведения, столь наглядно выступившее у Шиманского, приобретает в творчестве Серошевского второстепенное значение. Большинство его рассказов получает объективную драматизированную форму. Это не значит, что Серошевский целиком порвал с традицией короленковского рассказа. Фигура автора, пережитые им происшествия также занимают видное место в его творчестве. Такой, например, новеллой, целиком построенной на биографии автора является «Побег». Об этом говорит в предисловии сам Серошевский. «В основе этой повести лежит действительное происшествие, но оно послужило мне лишь фоном для изображения жизни политических ссыльных в Сибири» 13.
    В художественном методе Короленко видную роль играет сибирский пейзаж. Природа в сибирском цикле рассказов Короленко играет важную композиционную роль. Она является основным компонентом картины тяжелых условий жизни людей. В изображении угрюмой и грозной природы постоянно подчеркивается впечатление мертвой тишины и неподвижности.
    Этим реалистическим приемам, созданным Короленко, в которых объективные наблюдения сочетаются с точным, почти «научным» изображением и верностью деталей северной природы, в некоторой мере подражал в своих очерках Адам Шиманский. Равнодушная, грозная сибирская природа введена им для контраста с душевными переживаниями ссыльных и еще сильнее подчеркивает их безысходную тоску по родине. «Огромная якутская земля уже два месяца как замерзла в железных тисках самой суровой в мире зимы... Постоянно усиливающиеся морозы все больше сгущают воздух, который наконец, встает неподвижным столбом над приленским краем, и, кажется; гнетет и давит ее своим весом... морозы выжимают из воздуха всю влагу, которая в виде тонкой снежной пыли формирует густые снежные туманы... Черная ночь и гробовое молчание царствуют над землей» 14.
    Шиманский, заботясь о наиболее верной передаче ужасов сибирской зимы, рисуя картины природы, сообщает им характер почти научных наблюдений.
    Серошевский же в отличие от Короленко и Шиманского увидел в северной природе нечто совсем иное. В его пейзажах чувствуется неподдельный восторг и преклонение перед мощью и неповторимой красотой северной природы, радующей писателя своими самобытными, яркими красками.
    Голые, угрюмые скалы, туманы, трескучие морозы, бескрайняя тоскующая тайга - постоянные элементы сибирских пейзажей Короленко и Шиманского - неприемлемы для Серошевского. Картины мрачной и суровой зимы в его произведениях почти отсутствуют. Все внимание писателя направлено на изображение непревзойденной красоты короткого сибирского лета или же золотой осени. В его поэтическом восприятии северная природа не враг, а друг человека. Она помогает изгнанникам забыть их тяжелое положение, вливает в их сердца струю оптимизма и надежды («На окраинах лесов», «В ловушке», «Супруги» и, др.).
    Если Короленко очень осторожно пользовался яркими красками, дабы не нарушить общего мрачного колорита пейзажа, строго подчиненного основному настрою рассказа, то Серошевский щедро использует художественную палитру в своих зарисовках картин природы. «Все удивительно ярко как сама действительность», - восклицает Серошевский в одном из своих рассказов 15.
    Вот как выглядит эта красочная яркая действительность в пейзаже Серошевского:
    «Красное марево вечной зари аметистовая дымка туч полосы золотого сияния, оставленные исчезнувшим солнцем, ласкающая нежность желтых топазов заката, розовый румянец, зардевшегося неба, дрожание немеркнущих звезд в синеве высот, струя алой крови над зубчатой гранью черных лесов...» 16.
    Серошевскому подчас не хватает чувства меры и художественного такта, поэтому его пейзажи иногда разрушают общую композицию рассказа, переходят в самостоятельные гимны красоте сибирской природы, и, таким образом, заглушают социальную остроту произведения.
    И в самом построении произведения Серошевскому не хватает умеренности Короленко. В отличие от него и даже от Шиманского, он не удовлетворяется естественными эффектами, полагая, что он не произведут на читателя должного впечатления. Поэтому иногда рассказ заключается сценой, которая, по мнению автора, должна усилить интерес к произведению, в действительности же эти привески явно ослабляют впечатление.
    Например, герой «Тунгусской легенды» Селтичан жертвует своей жизнью на благо народа. Героический факт говорит сам за себя, но Серошевский, не довольствуясь этим, вводит в окончание следующую сцену: жрец берет в руки сердце героя и произносит фразу: «Нет, не погиб еще народ, .в котором есть такое сердце». 17.
    Вслед за Короленко, польские писатели в своих сибирских произведениях широко использовали этнографию. Да это и понятно: писатель не может пройти мимо такого элемента характеристики, каким является этнография, потому, что в быте, одежде, народном творчестве наиболее полно отражаются специфические особенности каждого народа. У Короленко, Серошевского и Шиманского познания в области сибирской этнографии - итог внимательного изучения жизни края.
    Но в отличие от Короленко, который к народному творчеству подходит как художник, польские писатели делят свое внимание между интересом ученого и эстетическим восприятием художника. Серошевский в сборнике своих художественных произведений, наряду с оригинальными рассказами помещает якутские народные предания. В «Якутских рассказах», вышедших на русском языке, он публикует народные рассказы: «Разбойник Манычары», «Великаны Ледовитого океана» и другие. Вершиной этнографической деятельности Серошевского является монументальный труд «Якуты», вышедший на русском языке в 1896 году, затем переведенный на польский язык.
    Свидетельством живого интереса к Якутии у Шиманского является опубликованная в Кракове книга «Юрдюк Устук ус», в которой автор в прекрасной прозе, переплетающейся с эпическим стихом, познакомил польских читателей с жизнью якутов. Сосредоточивая свое внимание исключительно на психологии героев, на их внутренней жизни, писатель только иногда вводит этнографический материал в свои художественные .произведения.
    У Серошевского же характерной особенностью творчества является сочетание художественной подачи этнографического материала со строго научным подходом к изображаемому. Каждая деталь у него выписана точно, ярко, правдиво. Некоторые произведения Вацлава Серошевского, содержание которых вводит читателя в среду сибирских народов, можно назвать «литературной этнографией». («В ловушке», «Похищенный мальчик», «Чукчи»). В них фольклор служит автору не только средством реалистического изображения фона, но и приемом для раскрытия, характеров, душевного мира якутов.
    Песня у Серошевского отражает мужество, смелость и отвагу тунгусов, выявляет психические переживания героев.
    В рассказе «Предел скорби» чувство любви Григория к своей жене Анне, добровольно ушедшей за ним в убежище, прокаженных, выражено в якутской народной песне: «Ах, сердце, зачем ты заставило говорить мои вздернутые губы, зачем, слушаешь - внимаешь ты?!.. Эй ягай! Будем петь, будем веселиться, пока не состарились, мы... Ведь годы бегут!..
    Будем петь и любить, пока старость и болезни не одолеют нас... пока смерть не превратит нас в горсть земли. Когда впервые я пришел к тебе, я сказал: вот я! В сновидениях буду являться тебе, днем буду ходить за тобой, как тень!!..» 18.
    В произведениях писателей, посвященных Сибири, значительное место занимают образы бродяг. Им отдал дань и Серошевский. Правда в его творчестве тема бродяжничества не разработана так глубоко, как у Короленко, тем не менее уже на основании двух рассказов «Хайлак» и «Возвращение» мы можем определить отношение польского писателя к образу бродяги и сопоставить его с короленковской трактовкой.
    Разработку портрета бродяги у обоих писателей определяли их социально-политические взгляды. Короленко искренне верил в близкое переустройство общества, но не видел социальной силы, способной на этот подвиг. Поэтому в его художественных произведениях бродяги - воплощение народного стремления к свободе, стихийного протеста против существующих порядков. В бродяге-бунтаре преобладают романтические черты, вытесняющие на второй план реальные черты его облика.
    В отличие от Короленко молодой Серошевский, принимавший участие в польском рабочем движении, видел и знал, что реальной преобразующей общество силой является пролетариат. Поэтому народные чаяния и устремления воплощает у него не бродяга, а рабочий Станислав Сокол, который «чувствовал..., что он частица могучей волны, рабочего революционного движения» («Любимая и Бессмертная»).
    Поэзия Серошевского близка к горьковским рассказам о босяках. Для обоих - бродяга - не только романтическая фигура, но продукт капиталистического строя. Как и Горький, Серошевский рисует портрет бродяги в конкретных социальных условиях. В рассказе «Возвращение» бродяги, появляясь на фоне портовой суеты в бурлацкой лямке, пою «Дубинушку». Серошевский не поэтизирует бродяг как символ «вольной волюшки», а настоятельно подчеркивает их отрицательные стороны. Но винит в этом он не самих бродят, а строй, породивший деклассированный элемент. Положение бродяг вызывает у писателя чувство протеста против социальной несправедливости.
    Бродяги из рассказов Серошевского некоторыми своими чертами напоминают и горьковских и короленковских героев. Этих писателей привлекает в бродягах ненависть и презрение к существующему укладу, к мелким душонкам собственников, сознание своего человеческого достоинства, гордая независимость. Чувство восхищения перед широким душевным размахом бродяг ярко выразилось у Серошевского в рассказе «Возвращение», в сцене пения у костра:
    «Хотя каждый по-другому пел..., но всех соединяла какая-то могучая созвучность, какое-то совпадение глубоко проникающих инстинктов, постоянно растущих и, кажется, готовых все растоптать в бесконечном своем размахе».
    Влияние Короленко на Шиманского и Серошевского и его тесная связь с польской литературой XIX века – наглядный пример плодотворных взаимосвязей польской и русской литературы. О том, насколько близка была для Короленко польская культура, свидетельствуют высказывания самого писателя. В «Истории моего современника» он писал: «Я думаю.., что если бы кто-нибудь сумел вскрыть мою душу.., то он бы наверное нашел, что наибольшим удельным весом обладали в ней те чувства, мысли, впечатления, которые она получила от языка и литературы и вообще культурных влияний родины моей матери».
    Владимир Галактионович Короленко оказал огромное влияние на творчество польских писателей Вацлава Серошевского и Адама Шиманского, авторов многих ярких произведении о Сибири.
----------------------------------------------------------------------------------
    1 И. Талько-Гринцевич. «Поляки как исследователи дальнего Востока». Краков, 1924, стр. 355.
    2 А. Шиманский. «Эскизы». Варшава, 1924, стр. 5.
    3 Э. Ожешко. «Восходит звезда», 1898, №№ 6, 7 и 8. «Иллюстрированный еженедельник» (на польском языке).
    4 К. Чаховский.  В. Серошевский. Жизнь и творчество. Лодзь, 1947, стр. 14.
    5 А. Н. Пыпин. «История русской этнографии», т. 4, СПб., 1892, стр. 319.
    6 С. Кулаковский. «Сто лет русской литературы». Варшава, 1939, стр. 11 (по-польски).
    7 См. сб. «В. Г. Короленко в Амгинской ссылке». Якутск, 1947, стр. 53.
    8 В. Г. Короленко. Собрание сочинений, т. 7, ГИХЛ, М., 1955. стр. 363.
    9 Г. А. Бялый «В. Г. Короленко». Государственное издательство художественной литературы. М. - Л., 1949, стр. 307.
    10 В. Г. Короленко. Собрание сочинений, т. 7, ГИХЛ, М., 1955, стр, 363-364.
    11 К. Чаховский.  В. Серошевский. Жизнь и творчество». Лодзь, 1947, стр. 132.
    12 Там же.
    13 В. Серошевский. «Новеллы» т. 1, Варшава, стр. 1.
    14 А. Шиманский. «Очерки», Варшава, 1927, стр. 19-20 (Подчеркнуто нами. П. В.).
    15 В. Серошевский. «Новеллы» т. 1, Варшава, 1828, стр, 26.
    16  В. Серошевский. «Новеллы», т. 1, Варшава, 1828, стр. 27, (подчеркнуто нами. П. В.).
    17 В. Серошевский, «Новеллы», т. 1, Варшава, стр. 143.
    18 В. Серошевский. «Рассказы», СПБ., 1908, стр. 109.
    /Вопросы изучения и преподавания литературы. /Тюменский государственный педагогический институт/ Сборник тридцать первый. Тюмень. 1966. С. 122-134./


    ШИМАНСКИЙ Aдам, псевд. Аdam Lach, род. 16 VII 1852 в Грушневе [Hruszniewіе] (Подлясье), ум. 6 ІV 1916, в Москве, прозаик; сотрудник позитивистской прессы; сослан в 1877 г. в Сибирь за участие в Национальном Правительстве, находился там 1878-95 гг.; огромную популярность получил полными патриотизму рассказами из жизни сибирских ссыльных в которых психол. новизна и глубокий лиризм переплетаются с натуралистической техникой описания („Szkice”, t. 1-2 1887-90); кроме того опубликовал м. пр.: „Z Jakuckiego Olimpu” (1910), „Aksinia” (1910), „Lew Tolstoj” (1911) а также несколько этногр. работ в русских журналах.
    /Wielka encyklopedia powszechna. T. 11. Warszawa. 1968. S. 291./


        Г. Свенко
                              ВАЦЛАВ СЕРОШЕВСКИЙ И ЕГО ТРУДЫ О ЯКУТАХ
                    (К 70-летию выхода в свет первой этнографической монографии о якутах)
    ...В. Серошевский родился в 1858 г. в земском поместье Вулце Козловской под Варшавой... Юность автора «Якутов» была очень тяжелой - в конец разорившийся отец покинул семью, уехав за границу, а мать, не перенеся невзгод, скоропостижно 'скончалась. Молодой Вацлав бросил гимназию и поступил работать слесарем на железную дорогу. С юношеских лет Серошевский тесно связал свою деятельность с рабочим движением. Он вел занятия в рабочих кружках, принимал активное участие в пропагандистской работе польских социалистов. В 1878 г. Серошевского схватила царская охранка и поместила в Варшавскую цитадель - польский вариант известной Петропавловской крепости. Вскоре его как «самого опасного бунтовщика», по определению генерал-губернатора, царский суд приговорил к шести годам каторжных работ, которые заменили, благодаря настойчивым хлопотам сестры, бессрочным поселением в Восточной Сибири. Весной 1880 г. В. Серошевский прибыл в Сибирь, где ему предстояло прожить долгие годы. Здесь он вначале поселился в далеком северном городке Верхоянске, а затем жил в Средне-Колымске, Якутске, Иркутске и других местах, но преимущественно в Якутии. В 1882 г., тщательно готовясь вместе с товарищами по ссылке к побегу, он начал собирать материалы по географии и быту местных жителей. Побег оказался неудачным, но первые исследовательские шаги, вопреки ожиданию, привели его не к разрыву с Сибирью, а к долгой дружбе с этим суровым краем и его народами...
    Первый этап ознакомления с Якутией дает Серошевскому множество материала. Он занимается сбором самых разнообразных сведений - этнографических, фольклорных, экономических, ботанических, географических, климатических...
    Вначале Серошевский ведет свои полевые записи без особого плана, однако скоро получает из Якутска от Адама Шиманского научные программы изучения Сибири, знакомится с доступной ему литературой и начинает работать планомерно, приводя в определенный порядок полевой материал...
    /Известия Сибирского отделения Академии наук СССР. Серия общественных наук. Новосибирск. № 1. Вып. 1. 1969. С. 75/


               ІІ СВЯЗИ ПОЛЬСКОГО ОСВОБОДИТЕЛЬНОГО ДВИЖЕНИЯ 1865-1877 гг.
                                 С РУССКИМ РЕВОЛЮЦИОННЫМ ДВИЖЕНИЕМ
                                    Польское национально-освободительное движение
                                                                    1872-1877 г. г.
   Наиболее важным проявлением национально–освободительного движения в Королевстве следует считать попытку образовать широкую тайную организацию с Центром в Варшаве; ее инициатором был Адам Шиманьский, недавно окончивший Варшавский университет и работавший журналистом в варшавских газетах. Будучи в Галиции, Шиманьский вел переговоры с уполномоченным «Конфедерации» князем Сулковским, а затем с председателем «Жонда» князем Сапегой о создании в Королевстве тайной патриотической организации. В результате этих переговоров декретом «Жонда» от 1 сентября 1877 г. Шиманьский был назначен «уполномоченным комиссаром «Жонда» в польских провинциях, входящих в состав России» 163. Одновременно ему была вручена инструкция «Жонда», обязывающая его создать тайную национальную организацию, назначить «временных комиссаров в Литве и Руси», определить руководящий состав организации и собирать деньги для нужд «Жонда» и организации 184. По показаниям Шиманьского это назначение он принял с условием, что «Жонд» откажется от всяких сношений с английскими консерваторами и русскими социалистами 165. Кроме того, он согласился создать; тайную организацию из интеллигентов, в которую не имели право быть принятыми ремесленники, рабочие и крестьяне 166. Задачи организации были сформулированы в воззвании «Жонда» «К польскому народу» и в воззвании самого комиссара от 3 ноября 1877 г. В этих документах не содержится не только призывов к восстанию, но даже к его подготовке и вооружению, а говорится лишь о необходимости организации и сплочения. В воззвания комиссара есть даже фраза о том, что добиваться возврата прав, гарантированных трактатами и конституцией, следует мирным путем. Таким образом, программа организации Шиманьского была весьма умеренной, и цели ее не шли дальше конституции 1815 г.187 Во время следствия Шиманьский сказал, что главной задачей организации было противодействовать распространению социалистической пропаганды в Королевстве и предотвращать участие польской молодежи в русском революционном движении 188. Подобное заявление могло быть лишь методом защиты, по ряд программных документов, найденных при обысках у членов организации, подтверждает, что деятельность организации в значительной мере шла именно по такому направлению. Так, у Антония Миньского, назначенного Шиманьским «тысяцким» г. Люблина, была изъята рукопись, в которой не отрицались ни классовое деление человечества, ни эксплуатация меньшинством богатых большинства трудящихся, но необходимость революции не признавалась. «Вступить на такой путь, - говорилось в рукописи, - может посоветовать лишь тот, кто усомнился в жизненной силе отстаиваемой им идеи, кто отчаялся в торжестве добра и истины, или же тот, кто обезумел от отчаяния, нужды или нравственного падения». По мнению автора, социальные «недуги» Запада не свойственны польскому обществу, которому суждено развиваться без классовой борьбы. Социальные вопросы для поляков отодвигаются на второй план - первое место занимают вопросы спасения национальной и политической самобытности. Тот, кто раздувает классовую ненависть между поляками, не имеет права называться поляком. Автор рукописи резко отрицательно относится к западным социальным учениям и особенно рьяно выступает против распространения в Королевстве влияния русских народников. «С каких это пор, - восклицает он, - Восток стал для нас колыбелью великих общечеловеческих идей; с каких пор веяния этих идей отуманивают наши умы». Впрочем, автор рукописи признает закономерность русского революционного движения, ибо «в России ничего не сделаешь без ножа и топора», но, провозглашая славу русским революционерам, решительно возражает против распространения подобного движения на польских землях 169. У причастного к делу Шиманьского помощника присяжного поверенного Эдварда Пшевуского была найдена рукопись «Наша программа», написанная им в 1877 г. Если не целиком, то во многом она совпадала с программами позитивистов. Пшевуский ратует за создание «прогрессивной партии», за прогрессивные реформы, за «распространение позитивных воззрений на мир, человека и общество» 170.
    Деятельность кружка Шиманьского была непродолжительной. Главное место при этом занимала организационная работа, а вопросы программные и тактические разрабатывались, так сказать, лишь в предварительном порядке. Вернувшись из Галиции в Варшаву, Шиманьский выработал довольно стройный план организации, предусматривавший участие в ней нескольких тысяч человек; были разработаны уставы городских и гминных организаций» инструкции вербовщикам, членам общества, его должностным лицам, а также присяга для вступающих в общество 171. Вербовку членов организации Шиманьский начал среди студентов Варшавского университета, между которыми в период обучения на юридическом факультете пользовался большим авторитетом. В Варшаве был создан центр «во главе с комиссарам «Жонда», а затем началось создание (местных организаций как в Варшаве, так и в губерниях - Варшавской, Седлецкой, Люблинской, Петроковской. Из записной книжки Шиманьского, изъятой у него при обыске, видно, что большинство должностей в организации оставалось не занятыми - в списке было лишь 23 фамилии 172. Очевидно, формирование местных организаций было еще не закончено. Однако, хотя по Седлецкой организации в списке Шиманьского числился всего один «начальник седлецкой городской организации» Шиманьский (однофамилец или родственник комиссара), там были арестованы за участие в тайном обществе чиновники А. Олендзский, Э. Врублевский, Я. Посницкий, Ю. Ястшембский 173.
    Правила конспирации в организации Шиманьского соблюдались плохо. Хотя руководители пользовались наставлениями народников по ведению конспиративной переписки, печатанию и распространению литературы, хотя в инструкциях от руководителей и членов общества требовалось не хранить бумаг и писем, относящихся к деятельности общества, все же при обыске даже у самого Шиманьского были обнаружены декрет «Жонда» о его назначении комиссаром в Королевстве, печать «Жонда», инструкции «Жонда» комиссару и инструкции комиссара начальникам местных организаций, записная книжка, раскрывающая схему построения организации и содержащая записи зашифрованных и незашифрованных фамилий руководящего состава организации. Найдено было оружие - револьвер и кинжал. Кроме того, у Шиманьского полиция застала Ю. Соболевского, Ю. Шиффа и Т. Мушиньского, обыски у которых многое дали для раскрытия деятельности тайного общества. Именно плохая конспирация и стала причиной провала организации. Хотя Шиманьский на допросах ни одной фамилии не назвал, тем не менее 22 марта был арестован его помощник - студент Варшавского университета Ян Поплавский и многие другие члены организации. Всего по делу Шиманьского было арестовано более 50 человек, из которых по указу царя 6 человек были сосланы в Сибирь, 4 - в северные губернии, 8 - заключены в крепость на 3 месяца, а остальные получили более легкие наказания или были освобождены 174. Так кончила свое существование организация, которую можно назвать последней тайной шляхетской национальной организацией...
    Наконец надо упомянуть о последней патриотической организации этого периода – «Клубе сынов отчизны» отличавшейся от шляхетской организации Шиманьского и других кружков...
   «Клуб» в отличие от организации Шиманьского, не отказался от связей с польскими социалистами и русскими революционным движением, он даже пытался заключить с ними соглашения о совместной деятельности...
           ІІІ УЧАСТИЕ ПОЛЯКОВ В РУССКОМ  РЕВОЛЮЦИОННОМ ДВИЖЕНИ 70-х ГОДОВ
                                                           Поляки  и  землевольцы
    Главной практической задачей «Земля и Воля» признавала революционную пропаганду в народе, но методы ее ведения изменились. Было решено перейти к методу «оседлой пропаганды».
    В группу «поселенцев» отправившихся для революционной пропаганды на Урал, входили бывший член виленского революционного кружка Юзеф Окушко и Надежда Смецкая. О. Любартович, учащаяся вместе со Смецкой в Цюрихском университете, характеризовала ее как «одну из виднейших последовательниц Бакунина» 54. Окушко и Смецкая сначала пробовали вести работу на Илеке, затем, в 1877 г., поселились в Уральске, создали оружейную мастерскую и начали вести пропаганду среди казаков. В этом же году они были арестованы и сосланы в Сибирь 55 .
                 IV ПОЛЬСКИЕСОЦИАЛЬНО-РЕВОЛЮЦИОННОЕВИЖЕНИЕ 1877-1881 гг.
                                           И ЕГО СВЯЗИ С НАРОДНИКАМИ
           Условия возникновения и первые шаги польского социально-революционного движения
    В конце 1875 г. представителями польских социалистических кружков из Киева и Одессы на собрании студентов Варшавского университета, состоявшимся на квартире студента Сивицкого, была сделана попытка привлечь варшавских студентов к социалистическому движению. Было предложено установить связи между польскими студенческими организациями всех высших учебных заведений империи и выступать всем вместе, «сблизившись с русскими социалистами». Однако под влиянием Адама Шиманьского и Юзефа Богуцкого, пользовавшихся авторитетом в студенческой среде, предложение это было отклонено 6.
    Ян Поплавский, арестованный по делу организации А. Шиманьского, показал, что осенью 1876 г. состоялось совещание представителей студенческих организаций Варшавского, Киевского и Петербургского университетов по вопросу об отношении польских студентов к русскому революционному движению. На нем, по словам Поплавского, было решено не вмешиваться в деятельность русских социалистов 9 . Сам Шиманьский показал, что после этого совещания у студентов поляков, обучающихся в Петербурге, Москве, Киеве и Одессе, было взято «честное слово не вступать в кружки русских социалистов» 10. Понятно что подобные совещания давали не социалисты.
    К. Длуский в своих воспоминаниях пишет, что в начале развития социалистической пропаганды в Варшавском университете студенты хотя и с большим интересом прислушивались к речам социалистов, но «оно равнодушно относилось к нашим планам». Один из присутствующих, весьма горячий – Юзеф Плавиньский – студент-медик – выскочил на середину зала и крикнул: «Всякий поляк-социалист является изменником!». Это, однако, не помешало ему спустя год стать одним из наиболее активных пропагандистов социализма среди варшавского студенчества» 11. Далее Длуский рассказывает, как А. Шиманский требовал от социалистов оставить университет в покое, как однажды Длуского и Мондштейна вызвали на студенческое собрание, на котором студенты патриоты и позитивисты встретили их в штыки, не дали возможности им выступить, а один из присутствующих даже предложил передать в полицию список членов социалистического кружка. Правда, эта угроза не была осуществлена но когда в марте 1878 г. члены кружка. А. Шиманьского были арестованы, социалисты серьезно опасались, что на допросах кто-нибудь из арестованных расскажет об их деятельности, и поэтому К. Длуский, Ш. Дикштейн и К. Гильд уехали за границу.
    Свои показания о варшавских социалистах А. Шиманьский и Я. Поплавский дали позже – осенью 1878 г. При этом Шиманьский заявил: «Вообще, будучи знаком с общественными отношениями в Царстве Польском, я имею глубокие убеждения, что социалистическое движение здесь развилось не из местных условий и было явлением, привитым из вне, преимущественно поляками, воспитывавшимися в Петербурге, Одессе, Киеве 13.
                                                ЭТАПЫ РАЗВИТИЯ ВАРШАВСКОЙ
                                  СОЦИАЛЬНО-РЕВОЛЮЦИОННОЙ ОРГАНИЗАЦИИ
                                                                    (1878-1881 гг.)
Царские власти считали, что после арестов 1878 и 1879гг. Варшавская организация разгромлена окончательно, подобно кружку А. Шиманьского. Но организация социалистов не носила заговорщицкого характера, она имела глубокие корни в рабочем классе и потому, несмотря на аресты руководителей и активных членов кружков, продолжала свою деятельность.
----------------------------------------------------------------------------------------
    163  AGAD, PWIS [Главный архив старых актов в Варшаве; Фонд прокурора Верховной судебной палаты], 1878, № 24, cz. I, k.139.
    164  Там же, л. 140.
    165  Если с английским правительством «Жонд» действительно был связан очень тесно, то с русскими социалистами никаких сношении он не имел.
    166  AGAD, PWIS, 1878, № 24, cz. I, k.15-19.
    167  Там же, л. 88.
    168  Там же, лл. 19-20.
    169  Там же, лл. 240-245.
    170  Там же, лл. 222—224.
    171  ЦГАОР СССР, ф. 110 и, оп 24, д. 712, л. 104; AGAD, PWIS, 1878, № 24, cz. I, k.150-160.
    172  ЦГАОР СССР, ф. 110и, оп. 24, д. 712, л. 104.
    173  Там же, д. 746, л, 6.
    174  Там же, лл. 218-217.
    54  О. Любартович.  Далекое и недавнее, стр. 226. Позже Смецкая вышла замуж за бывшего руководителя Варшавской патриотической организации Адама Шиманьского.
    55  ЦГИА СССР, ф. 1405, оп. 75, д. 7274; ЦГАОР СССР, ф 109 и, 3-я эксп., 1877 г., д. 322; ф. 93 и, оп. 1, д. 4; Справки, № 0-120, с-767.
    6  «Procesy polityczne”, str. 69.
    9  „Przedświt”, 1881, № 3-4.
    10  AGAD, PWIS, 1878, № 24, cz. IІІ, k. 76.
    11  Dłuski K. „Wspomnieńia... [z trzech lat 1875-1878. „Niepodłegłość”, 1930, t-1.], str. 224-232.
    31  Na-z. (K. Dłuski). L. Waryński... [(Osobiste wspomnienia), - „Z pola walki”, London, 1904.], str. 47.
    32  AGAD, PWIS, 1878, № 86a, cz. IІІ, k. 408.
    /Снытко Т. Г.  Русское народничество и польское общественное движение 1865-1881 г. г.  Москва. 1969. С. 106-109, 112, 151, 243, 249-250. 262, 475./


    Жанна Корманова
    Т. Г. СНЫТКО: РУССКОЕ НАРДНИЧЕСТВО И ПОЛЬСКОЕ ОБЩЕСТВЕННОЕ ДВИЖЕНИЕ 1865-1881. МОСКВА 1969. ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА». ss. 478.
    Польское национально-освободительное движение в 1872-1877 годах - создание TON, надежды и заговоры, связанные с русско-турецкой войной, юбилей Крашевского (ІХ 1879, Краков), 400-летие Длугоша (V 1880), патриотические демонстрации в Царстве Польском – скорее всего, переживало упадочный период. Только один все еще недостаточно изученный и популяризированный его эпизод заслуживает внимания, т. наз. конфедерация Адама Шиманского, патриотический заговор, закрытая суровыми приговорами. Ее выделяет автор и обогащает знания о ней новыми чертами, извлеченными из архивов.
    /Z pola walki. Warszawa. Nr. 3. 1970. S. 152./


    Александра Биркенмаер
    ШИМАНСКИЙ Адам (18 VII 1852 д. Грушнев [Hruszniew] на Подлясье - 6 IV 1916, Москва), педагог, писатель, редактор, собиратель книг. В 1877 г. окончил факультет права Варшав. Универ. В 1979 г. сослан в Якутск, вернулся на родину в 1895 г. С 1903 г. поселился в Кракове, где развил деятельность в области теоретической педагогики, а также редактировал кварт. „Reforma Szkolna”. Опубликовал „Głos w sprawie raperswilskiej” (К. 1911), дополнения к „Bibliographie pèdagogique polonaise” (Vars. 1911, „Reforma Szkolna” 2: 1911/13 s. 480-485, 81 poz.), собирал материалы к библиографии сибирских вопросов в системной компоновке (Archiwum PAN w Warszawie rps III-24 poz. 15). - Собрал педог. библиотеку, самую большую на то время в этой области в стране; были в ней также книги касающ. Вост. Сибири и Центр. Азии а также много калижских изданий (в 1908 - 1600 изд, в 1914 году около 5 тыс. изд.). В каталогизации коллекций помогала Ш. - М. Горновская. Б-ка была доступной специалистам, а  Ш. намеривался преобразовать ее в публичную б-ку. После смерти Ш. библиотеку унаследовал сын Ян (1881-1953), который перевез ее в Варшаву и объединил со своей б-кой, в 1927 г. она насчитывала в общей сложности ок. 10 тыс. изд, папок вырезок из журналов (кроме того коллекция портретов, гравюр и медалей), а в 1939 г. - около 20 тыс. изд.; все было сожжено немцами после Варшавского восстания.
---------------------------------------------------------------------------------------------------------
    Ruch. Kal. encykl. 1889 s. 175; L. Zarzecki: Śp. A. S. – Wychуw. w Domu i Szkole 9: 1916 s. 84 (с фотогр.); Księga pamiątkowa Siedlczan (1844-1905). W. 1927 s. 435-441 (с фотогр.); Korbut IV (дата рожд. 16 VII); T. Klimowicz: Wspomnienia o A. S. - Chłopski Świat 1946 nr 4/6 s. 15-17 (с фотогр.); Prz. bibliot. l: 1908 s. 138; M. Hornowska: Muzea i biblioteki pedagogiczne. - Reforma Szkolna 2: 1911/13 s. 377-378; Chwalewik II 432-433; Druki kaliskie znajdujące się w bibliotece pedagogicznej polskiej A. S. w Warszawie. W. 1928; Z. Piedos: O materialach jakuckich A. S. w zbiorach Archiwum PAN w Warszawie. - Prz. orient. 1962 s. 158-163 (с фотогр.). JAN S.: Z. Jaroszewski: J. S. – Neurol i Neuroch. 1954 s. 351-352 (с фотогр.).
    /Słownik pracowników księżki polskiej. Warszawa-Łódź. 1972. S. 886-887./


           Хелена Остроменцка
    Институт истории науки и техника
           Польской Академии наук
                                             «ГЕОГРАФИЯ И ЭТНОГРАФИЯ ЯКУТИИ»
                                                                 АДАМА ШЫМАНСКОГО
    Адам Шыманский (1852-1916), по образованию юрист, за сотрудничество с тайным Народным правительством Польши, был сослан в 1878 г. в Сибирь, где он последовательно проживал в Якутске, Киренске на Лене и в Балабанске на Ангаре. До сих пор он был известен как литератор, автор статей (новелл) о сибирском заключении, которые, по мнению знатоков, составляют «эпоху в истории польской новеллистики» и исследования сибирского фольклора, прежде всего фольклора якутского, его лексикологии и культуры.
    В существующей до сих пор оценке достижений польских ученых в области исследования Сибири не была использована хранящаяся в Архиве ПАН в Варшаве (сигн. ІІІ-24, Материалы Адама Шыманского) рукопись географо-этнографического труда Шыманского под заглавием «Якутский район и его жители». Рукопись эта состоит из вступительной части, содержащей историю завоевания и научного исследования Якутии, и из 9 глав, содержащих описание гор Якутии, рек и озер, климата, населения, его происхождения, а также средств сообщения.
    Работу над этой монографией Шыманский начал сразу по приезде в Якутию. Обширная библиография и другие особенности работы доказывают, что этот географо-этнографический региональный синтез разрабатывался очень серьезно.
    Анализ его исследовательской работы и оценка использованной им литературы и собственных наблюдений приводят к выводу, что составленная Шыманским рукопись является очень важным документом для познания истории Якутии. В заключение необходимо отметить, что работа Шыманского была написана раньше, чем известная классическая монография об Якутии В. Серошевского, который использовал при ее составлении сведения, полученные от Шыманского путем переписки.
    /История русско-польских контактов в области геологии и географии (Краткие тезисы докладов к симпозиуму 13-18 июня 1972 г.). Ленинград. 1972. С. 90-91./


               Л. И. Ровнякова
                                    СИБИРЬ  В  ТВОРЧЕСТВЕ  АДАМА  ШИМАНСКОГО
    Со времени барской конфедерации (1768), разделов Польши и особенно восстания 1831 года масса поляков, общим числом в несколько десятков тысяч, была сослана на окраины бывшей царской империи.1 Новые потоки польских бунтарей потекли в Сибирь после кровавой расправы царизма над национальным восстанием 1863 - 1864 годов.
    Активные участники вооруженной борьбы и в условиях ссылки продолжали оставаться опасными для русского престола. Они устраивали заговоры, «возмущали народ». Так, в июле 1866 года вспыхнуло восстание поляков, занятых на постройке кругобайкальского тракта. Волнение охватило ряд районов Западной и Восточной Сибири, и почти повсеместно оно не было чисто польским движением. Недовольство поляков находило поддержку в среде русских революционеров и местного населения.2
    Во всеподданнейших записках и официальных отчетах местной администрации тех лет звучал нескрываемый страх не только перед возможными массовыми волнениями, но и перед повседневной жизнью каждого отдельного ссыльного, деятельность которых «далеко не ограничивалась проблемой личного освобождения).3 «Ссыльные польского происхождения», значилось в другом очете местной администрации, пытаются «возмутить целый край».4
    По-разному складывались судьбы польских революционеров в отдаленных губерниях Сибири. Многие из них не выдерживали тяжелых условий и погибали, другие вынесли суровые испытания, выпавшие на их долю. Одни жили лишь мечтой о возвращении на родину, другие искали применения своей энергии и активно участвовали в общественной жизни тогдашней России.5 Наконец, были и такие, которые нашли в России вторую родину.
    Среди польских изгнанников заметно выделилась группа, посвятившая себя изучению природы, истории и прошлого Сибири. Достаточно назвать имена русских ученых польского происхождения, таких как И. Д. Черский, Б. И. Дыбовский, А. Л. Чекановский, Годлевский и др.6
    Роль польской ссылки как культурного фактора для истории Сибири особенно возросла к 80-90-м годам прошлого века, когда туда начали ссылать представителей революционного движения и участников первых польских социалистических кружков.
    О значительности «польской струи» в духовной жизни Сибири тех лет свидетельствует обилие периодических изданий па польском языке, получаемых в 80-е годы Иркутской городской библиотекой. По сообщениям газеты «Сибирь» (№№ 15-16 за 1886 год), в местной библиотеке насчитывалось 155 наименований на русском языке, 17 на польском, 5 на немецком и по одному изданию на еврейском и латышском языках.
    Судьба поляков в Сибири и их рассказы о ней могли бы составить целую литературу. Многочисленные воспоминания, мемуары, дневники, помимо сведений по истории польской ссылки, содержат интересный материал, касающийся непосредственно Сибири, быта и нравов ее обитателей. Таковы воспоминания Р. Блоньского, И. Кобылецкого, А. Пауши, Е. Жмиевского, А. Мигурского, Р. Пиотровского, Бр. Залеского, А. Гиллера, Е. Фелиньской и многих, многих других, краткие сведения о которых собраны в книгах З. Либровича,7 М. Яника,8 С. В. Максимова 9 и в статье современного историка Р. Гербера.10
    Помимо мемуаров, польская сибирская ссылка нашла отражение и в собственно художественной литературе. Отдельные польские и советские исследователи в разное время касались этой проблемы (Г. Галле, З. Либрович, М. Яник, К. Чаховский, С. Колаковский, Зб. Бараньский, Б. Стахеев). Однако до сих пор не создано обобщающего труда, в котором бы прослеживалась тема Сибири в польской литературе XIX века. В противном случае в нем нашлось бы место для полузабытого сейчас польского писателя Адама Шиманского, создавшего на сибирском материале несколько замечательных рассказов.
    «Нельзя сказать, - писал о Шиманском один из русских критиков начала нынешнего века, - что его не знали в России. Его рассказы неоднократно переводились, помещались в разных газетах и журналах. Время от времени они появляются вновь и усердно читаются потому, что не потеряли ни своей злободневности, ни тем более художественного интереса». 11 Справедливо отметив низкий уровень русских переводов из Шиманского, тот же критик выражал пожелание увидеть собрание сочинений польского писателя в новых русских переводах. Однако этому не суждено было осуществиться. Отдельные рассказы и очерки Шиманского, созданные в Сибири, оставались разбросанными по старым журналам. Порой даже не учтенные в существующих библиографиях, 12 они не давали возможности составить сколько-нибудь полное представление о творчестве ссыльного писателя. Последнее обстоятельство и явилось, по-видимому, одной из причин того, что творчество Шиманского до сих пор не привлекало специального внимания.
    Между тем с сибирскими рассказами А. Шиманского в литературу вошла галерея оригинальных, не известных ей дотоле образов. Объединенные в два небольших томика «Эскизов», эти рассказы выдержали в России несколько изданий и не утратили своего значения вплоть до наших дней. На становление художественного мастерства А. Шиманского известное влияние оказала современная писателю русская литература.
    Адам Шиманский родился в 1852 году в селе Грушево Гродненской губернии. Окончил юридический факультет Варшавского университета. Еще будучи студентом, принимал участие в патриотических кружках. За антиправительственную прокламацию, выпущенную в 1877 году одним из таких кружков, будущий писатель был арестован и сослан в Сибирь.
    Отсутствие достоверных свидетельств не позволяет с полной определенностью утверждать, к какому из якутских улусов первоначально был приписан ссыльный. Известно лишь, что 1882 и, по-видимому, первые месяцы 1883 года Шиманский провел в Киренске, откуда переехал в Якутск. На якутской квартире Шиманских 13 в феврале (по некоторым источникам - в марте) 14 1883 года по совету своего иркутского приятеля Сажина 15 останавливался Короленко. Владимир Галактионович тепло вспоминал впоследствии радушный прием, оказанный ему Шиманским. Особенно запомнился ему один из зимних вечеров, когда он читал им свой рассказ «Сон Макара». В «Истории моего современника» великий русский художник записал: «На Шиманского мой рассказ произвел своеобразное впечатление. Я не сомневаюсь, что у него зародилась первая мысль о собственных произведениях именно в этот вечер. Он долго ходил по комнате, как бы обдумывая что-то под глубоким впечатлением. Он очень убеждал меня не бросать писания, но мне казалось, что убеждает он в чем-то и себя. И действительно, когда Шиманский вернулся на родину,16 в польской литературе появилось новое яркое имя».17
    Отнюдь не умаляя влияния упомянутого рассказа на творческое воображение начинающего польского писателя, который в своих первых литературных опытах, как известно, действительно пошел «по следам Короленко»,18 заметим, что, вероятно, зерно, брошенное автором «Сна Макара», попало на благодатную и уже подготовленную почву. Вот почему не после возвращения на родину, как пишет Короленко, а еще до этого Шиманский опубликовал свой первый рассказ «Сруль из Любартова», которым открывались все последующие издания его сибирских рассказов. Свою деятельность в качестве литератора Адам Шиманский начал с публицистических статей в варшавских журналах. В 1873-1875 годах он печатался в «Домашнем покровителе» („Орiеkun domowy”), в 1876-1877 годах в «Еженедельном обозрении» („Przegląd Tygodniowy”) и «Всеобщем еженедельнике» („Tygodnik Powszechny”), позднее сотрудничал в польском петербургском журнале „Kraj”.
    Оказавшись в ссылке, Шиманский пристально интересуется окружающей его жизнью, ее проблемами и нуждами. Он внимательно присматривается к жизни «инородцев», изучает их язык и местный фольклор. Собранные материалы и результаты своих наблюдений Шиманский публикует позднее в «Записках имп. Русского географического общества», изданиях его сибирских отделов и в журналах «Этнографическое обозрение».19 Научные заслуги польского ссыльного были высоко оценены. 6 апреля 1888 года Шиманский был избран действительным членом Русского географического общества по отделению этнографии, фольклора и статистпки.20
    Большой интерес вызвал доклад Шиманского «О происхождении слова „тунгус”»21 на заседании Географического общества в Петербурге в мае 1891 года.22
    Результатом глубокого интереса писателя к устному народному творчеству якутов явились его рассказ «Юрдюк-Устук-ус, или Мастер своего дела», написанный в форме якутской сказки. 23 и обработка якутской легенды о сотворении человека.24
    В последние годы жизни писатель работает мало. Лишь изредка на страницах отечественных журналов („Wiek”, „Czas”, „Świat”) появляются его небольшие рассказы. Живя в Кракове, он отдает большую часть времени редактированию выходившего здесь педагогического журнала «Школьная реформа» („Reforma szkolna”).
    Умер Шиманский в 1916 году в Москве от тяжелого душевного расстройства. Умер так же скромно, как прожил жизнь, оставив в наследство два томика новелл, которые тем не менее принесли известность их автору. «В польскую литературу Шиманский вошел готовым талантом, - писал в некрологе писателя критик Леон Козловский, - талантом, сверкнувшим необычайно ярким светом, и также неожиданно на долгие годы исчез из нее, чтобы умолкнуть на целые десятилетия».25
    «Эскизы» Шиманского, как уже отмечалось, неоднократно переиздавались в России. Они переведены па европейские и славянские языки. Появление их в зарубежной печати было встречено очень сочувственно. Подлинным панегириком польскому беллетристу явился отзыв немецкого критика Норберта Гоффмана на лейпцигское издание новелл 1904 года в прекрасном переводе Зигеля Лопушинского.26 Не менее восторженным был отклик французского журнала „Revue des Deux Mondes” за 1888 год.27
    Первым рассказом А. Шиманского из жизни польских ссыльных Сибири был «Сруль из Любартова». Опубликованный по-польски в литературном приложении к декабрьскому номеру петербургского журнала „Kraj” за 1885 год, рассказ вскоре появился на русском языке и впоследствии неоднократно перепечатывался.
    По силе лиризма, яркости образов «Сруль из Любартова» - один из лучших сибирских рассказов писателя. Польский ссыльный только что похоронил своего товарища. Он сидит один в комнате, жестоко страдая от понесенной утраты, от 40°-го мороза от окружающей обстановки. В мечтах герой уносится далеко на родину. Ему грезятся ее золотистые нивы, изумрудные луга. Он как будто чувствует прикосновение ветерка с Вислы, ласку родимого солнца. Незаметно открылась дверь. Пахнуло леденящим  душу холодом. Вошел человек. Это был старый еврей, уже несколько лет проведший в ссылке. Узнав, что «оттуда», прибыл новый человек, он не вытерпел, зашел. Вначале беседа не клеится. Ссыльный не в силах понять, что собственно интересует его собеседника: то ли последние политические новости, то ли торговые дела родного уездного городка.
    Но вот герой начинает понимать, что душу его земляка переполняет та же щемящая тоска по родной земле, ее воздуху, солнцу, что и его собственную. И поняв это, он начал свой рассказ. Сруль сидел «весь обратившись в слух. Взор его горел. Жадно ловя каждое слово, он, казалось, прятал его на дно своего сердца». Когда же рассказ был окончен, он «скорбно застонал, и по изможденному его лицу покатились чистые крупные слезы».
    Удивительно тепло и поэтично передает автор переживания своих героев, тоскующих в разлуке с родиной.
    Особенно колоритен образ старого Сруля. Он кое-как сумел приспособиться к новым условиям жизни, добывая скудные средства традиционной мелкой торговлей. Но он страдает «неизлечимой болезнью», которую сам не в силах ни понять, ни выразить. Болезнь эта - тоска по родине.28
    Это чувство соединяет общей нитью все рассказы Шиманского сибирского цикла. Оно лишь принимает различные формы в зависимости от душевного склада, «жизненного потенциала» отдельных его героев. Обремененный долгами старый Сруль способен на тихую лирическую грусть. Он затаил в душе свою боль. Он страдает втихомолку, и лишь случай толкает его на откровение.
    Под влиянием непрерывно крепнущего сознания о невозвратимости прошлого столяр Ковальский превращается в мрачного мизантропа («Столяр Ковальский»). Он избегает людей, порывает связи с окружающим миром. Его суровость, замкнутость - результат бесконечных страданий, из которых соткана его жизнь. Потеряв обе ноги во время неудачных попыток к бегству, Ковальский не верит в справедливость. Он видит вокруг себя лишь торжество неправды и грубой силы. Он беспомощен и одинок в своем горе. Только смерть приносит ему избавление.
    Разлука с родиной угнетающе действует и на Костю из новеллы «Перевозчик». Однако в отличие от Ковальского Костя страдает не только по поводу своей собственной покалеченной жизни, горькой доли поденщика-пьяницы. Его волнует будущее Польши, вырождение нации, «мельчание души» народа в самых глубоких его недрах - среди простого люда. В прошлом мастер на все руки (он и сейчас ловко управляет утлой лодчонкой, перевозя пассажиров через стремительную Ангару), Костя «обезумел от душевной боли», от сознания своего бессилия перед «мерзкой действительностью».
    Рассказ «Перевозчик» нельзя отнести к числу писательских удач (образ главного героя - ходульный, язык рассказа неоправданно высок, рассказ изобилует риторикой),29 Но место, где герой вспоминает о прошлом, не изгладившемся из памяти, - о полесских лугах, о милом его сердцу Буге, - высоко поэтично. На нем лежит печать несомненного мастерства.
    Сибирским рассказам Шиманского присуща еще одна общая черта - гуманизм. Писатель в полной мере разделяет со своими героями лишения и тяготы ссыльной жизни. Но эти обстоятельства не подавили в нем, по словам критики, а мы добавим – и в героях его рассказов - «высоко нравственного идеала». «Соприкосновение с полудиким населением на поле общей борьбы с враждебными человеку силами природы, - писал один из русских критиков, - благотворно сказалось на его творчестве, сообщило его гуманизму светлый и широкий характер».30
    Отдавая все писательские симпатии своим соотечественникам, которые выступают главными героями его рассказов,31 Шиманский увидел светлое начало и в сынах суровой северной природы. Иными словами, польский писатель сумел подняться до общечеловеческой правды. Эта черта делает творчество Шиманского созвучным лучшим произведениям современной русской литературы и в первую очередь циклу сибирских рассказов В. Г. Короленко.
    Известное сходство жизненных судеб и художественной манеры обоих писателей, как указано выше, не раз отмечалось в литературе. «Когда читаешь рассказы Адама Шиманского «Мацей Мазур», «Сруль из Любартова», «Две молитвы», - замечала С. Михайлова, - невольно приходят на память знакомые рассказы Короленко «Ат-Даван», «Соколинец», «Лес шумит».32
    Справедливо указывая на известное сходство сибирских рассказов названных писателей, современная русская критика, однако, упустила из виду одно существенное обстоятельство. Последнее состояло в том, что «старая» как для польской, там и в еще большей мере для русской литературы тема каторжной Сибири получила в произведениях Короленко и Шиманского совершенно новое реалистическое освещение.
    Много сходного было в судьбах русского и польского художников. Сибирские впечатления на долгие годы определили их творчество. Еще больше точек соприкосновения можно обнаружить в их художественной манере. Адам Шиманский учился у Короленко мастерству новеллиста. Ему суждено было «открыть новую эру в истории этого жанра в отечественной литературе». 33 Вслед за русским писателем Шиманский широко использует прием «письма с натуры», чтобы подчеркнуть достоверность изображаемых событий. В его новеллах, как и у Короленко, ясно ощущается присутствие автора-рассказчика, который выступает страстным судьей окружающего его мира. Последний не только оценивает отдельные события и явления. В любых условиях он ищет в окружающих проявления высоких человеческих качеств. Автор-рассказчик встречается с одним из действующих лиц рассказа, знакомится с ним в пути или по прибытии на место. Обычно они ведут беседу, причем их диалог часто прерывается публицистическими рассуждениями, репликами автора или пейзажными зарисовками.
    Пейзажу у польского писателя, как и у Короленко, принадлежит важная композиционная функция. Он служит основным компонентом картины тяжелой, наполненной страданий и лишений жизни, которую ведут здесь люди. Изображая северную природу, Шиманский постоянно подчеркивает разлитую в ней неподвижность, мертвую тишину. Вот описание зимы в рассказе «Пан Андрей»: «Огромная Якутская область уже 2 месяца как скована в железных объятьях суровейшей в мире зимы; жуткие, постоянно усиливающиеся морозы, казалось, издевались над миром и светом, человеком и солнцем. Холод, для обозначения которого в нашем (польском. - Л. Р.) языке нет даже определения, повеял над землею таким пронизывающим морозом, что казалось, будто всякая жизнь должна замереть на этой несчастной земле. Якутская зима, когда она развернется как следует, не безумствует уже, как это бывает у нас, но с величавым могуществом силы, не знающей сопротивления, морозит и убивает спокойно. Постепенно усиливающиеся морозы все более сгущают воздух, который, наконец, встает неподвижным столбом над Приленским краем и, кажется, гнетет и давит его своим весом. Черная ночь и гробовое молчание царят над землей».34 Природа у Шиманского в большей мере, чем у Короленко,35 выступает по отношению к героям его рассказов как грозная враждебная сила. Такова неукротимая Ангара, готовая каждый миг опрокинуть лодку перевозчика Кости («Перевозчик»), леденящий душу ветер - хиус («Столяр Ковальский»), вой снежной бури, сливающийся со стоном отчаявшегося ссыльного («Мацей Мазур»). Нарочито мрачные краски, которыми Шиманский пишет природу далекого Севера, призваны оттенить и усилить впечатление крайнего одиночества, оторванности от жизни ее невольных обитателей.
    Отсутствие правильной исторической перспективы не дало возможности польскому писателю выразить, как это сделал Короленко, «предчувствие назревающих перемен». Не суждено было А. Шиманскому подняться до высот художественного мастерства замечательного русского писателя,36 «хотя в разработке отдельных мотивов он нимало ему не уступал».37
    На воспитание литературных вкусов Адама Шиманского, кроме автора «Истории моего современника», оказали влияние, по-видимому, и другие русские писатели. К сожалению, мы не располагаем указаниями самого автора относительно его «духовных учителей». Несомненно, однако, что длительное пребывание польского писателя в России, личные контакты в литературных кругах Петербурга, наконец сами его произведения позволяют, на наш взгляд, расширить круг его «литературных симпатий». В одном ряду с Короленко можно назвать Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского. В литературных традициях названных писателей создана новелла Шиманского «Гануся», в образе которой современные критики находили черты, сходные с Катюшей Масловой из романа «Воскресение».38
    Защитник прав человека, гуманист и демократ Адам Шиманский будил своими сочинениями добрые чувства, активные творческие силы. Рисуя жизнь польских ссыльных в Сибири, он показал, что ни суровые природные условия, ни униженное бесправное положение не способны истребить в изгнанниках страстного желания свободы, помешать проявлению лучших человеческих качеств. Эту сторону творчества А. Шиманского А. И. Яцимирский, автор капитального труда по истории польской литературы второй половины XIX века, назвал «яркой реабилитацией человека». Последняя, по словам критика, делала сибирские новеллы Шиманского «опасными» в глазах русских властей.39 Эта же сторона творчества польского писателя наряду с реалистическим показом сибирской ссылки сближала рассказы Шиманского не только с произведениями В. Г. Короленко и Л. Н. Толстого, но и со всей передовой русской литературой последней четверти прошлого столетия.40
______________________________________________________
    1 Ср. Н. М. Ядринцев. Сибирь как колония. СПб., 1892, стр. 243-317.
    2 Русско-польские революционные связи в условиях сибирской ссылки еще мало изучены и недостаточно освещены в литературе. Наиболее полные сведения содержатся в разделе IX «Русско-польских революционных связей» (т. II, М., 1963, стр. 538-647). Из исследований частного характера назовем 4 документа, опубликованные в 62 томе «Литературного наследства» (стр. 552-570), которые касаются подготовки восстания поляков в Сибири и участия в нем М. А. Серно-Соловьевпча. О близости писателя-революционера М. Л. Михайлова к борцам за освобождение Польши см. статью Ю. Д. Левина в сб. «Из истории русско-славянских литературных связей XIX века» (М. - Л., 1963, стр. 124-166).
    3 Известно, что ссыльные поляки распространяли в Сибири сочинения А. И. Герцена, Д. И. Писарева, Н. Г. Чернышевского (см. об этом в кн.: Участники восстания 1863-1864 годов в Тобольской ссылке. Тюмень, 1963, стр. 59), что они имели свой рукописный журнал (см.: С. Ф. Коваль. «Метеор» - рукописный журнал ссыльных в Сибири. Иркутск, 1962).
    4 Подробнее об этом в статье Н. П. Митиной «Русско-польские революционные связи в сибирской ссылке 1864-1866 гг.» (в сб.: Восстание 1863 года и русско-польские связи 60-х годов. М., 1960, стр. 638-674).
    5 В книге М. И. Орфанова «В дали» (М., 1889) читаем: «Нужно отдать справедливость польским ссыльным. Это люди на все руки. Поляки захватили все: в медицинской и адвокатской практике они первенствуют; магазины с готовым платьем, бельем, обувью и прочим товаром в их руках; рестораны и гостиницы - все польские. Большинство служащих на золотых приисках, в коммерческих конторах, в банках - поляки» (стр. 7-8).
    6 Подробнее об этом: Л. С. Берг. Поляки и Сибирь. - В кн.: Всесоюзное географическое общество за 100 лет. М. - Л., 1946; см. также: А. Н. Пыпин. История русской этнографии, т. IV. СПб., 1892, стр. 312-319; Политическая ссылка во второй половине XIX в. - В кн.: История Якутской АССР, т. II. М., 1957, стр. 290-310.
    7 Z. Librowicz. Ро1асу w Sуbеrji. Кrаków, 1884.
    8 М. Janik. Dzieje Ро1аków nа Sуbеrji. Kraków, 1928.
    9 С. В. Максимов. Сибирь и каторга. В 3-х частях. Часть 3-я. Политические и государственные преступники. СПб., 1871. стр. 1-100.
    10 Р. Гербер. Польские ссыльные в царской России. - «Славяне», 1956, № 1, стр. 21-25.
    11 «Вестник литературы», 1911, № 10, стр. 254.
    12 Ср.: М. Морщинер. Литература стран народной демократии в русских переводах. Польша (конец XVIII-1950). М., 1951, стр. 102. - Пропуски, допущенные в указанном справочнике, мы постарались восполнить в прилагаемой ниже библиографии.
    13 В ссылке А. Шиманский женился на Н. И. Смецкой. Смецкая (1860-1916) в молодости была членом женевского кружка антилавристов. В 1874-1875 гг. вела пропаганду в Псковской и Самарской губ. Арестована в 1877 г. и через год выслана в Сибирь. После неудачной попытки к бегству переведена в 1897 г. в Якутскую обл., где и вышла замуж за будущего писателя.
    14 Ср.: Короленко в Амгинской ссылке. Якутск, 1947, стр. 53.
    15 М. П. Сажин (Арман Росс) (1845-1934) в 1866 г. разыскивался по каракозовскому делу, но успел скрыться. Сражался в рядах французских коммунаров, затем бежал в Цюрих. Стал сподвижником Бакунина, организовывал печатание и переправку в Россию бакунинской литературы. В Женеве познакомился с Н. И. Смецкой, будущей женой А. Шиманского.
    16 В 1885 г. Шиманские получили разрешение вернуться в Костромскую губернию, в родовое имение Смецких В том же году писатель посещает Варшаву, а затем несколько лет живет в Кракове. Первая мировая война застала его в Друскениках.
    17 В. Г. Короленко. Собр. соч. в 10 томах, т. VII. М., 1955, стр. 363.
    18 Ср.: А. Н. Пыпин. История русской этнографии, т. IV. СПб., 1892, стр.319; H. Galle. Syberja w beletrystyce poskiej. – „Kurier Warszawski”, 1909, № 245;  С. Фелицын. Польский Короленко. - «Вестник литературы», 1911, № 10, стр. 253-255; Я. Козловский. Памяти Адама Шиманского. - «Русские ведомости», 1916, № 72 от 29 III; из работ современных исследователей назовем: Г. Бялый. Короленко и польские писатели. - «Научный бюллетень ЛГУ», 1946, № 11-12, стр. 61—65; Z. Ваrański. Literatura polska w Rosji na przełomie XIX-XX wieku.Wrocław, 1962, str. 15, 17; П. М. Вепринский. Короленко и польские сибироведы Шиманский и Серошевский. - В кн.: Вопросы изучения и преподавания литературы, сб. 31, вып. I. Тюмень, 1966, стр. 122-134.
    19 Многие научные исследования Шиманского, касающиеся Восточной Сибири, остались неопубликованными. Так, в Архиве Польской Академии наук в Варшаве хранится переданная из СССР рукопись обширного труда «Якутская земля и ее обитатели» („Ziemia jakucka i jej meszkańcy”), состоящая из 15 тетрадей. Особый интерес, по мнению исследователей, представляет раздел, посвященный якутскому фольклору. Подробнее об этом: Н. Оbuchowska-Pysiowа. Рolski badacz ziemi jakuckiej. - „Problemy”, 1957, Nr. 5, str. 355-356; Маtеriаłу Аdаmа Szymańskiego. – „Вiuletyn Archiwum Polskiej Akademii Nauk”, 1966, Nr. 9, str. 82-87; ср. также: Z. Piedos. O materiałach jakuckich Adama Szymańskiego w zbiorach Archiwum PAN w Warszawie. - „Przegląd orientalistyczny”, Warszawa, 1962, Nr. 1(41), str. 158-163. О Шиманском - исследователе Сибири - см.: М. Коrbecka, J. Moszyńska, J. Okruszko. Prace Polaków o ludach Azji środkowej i wschodniej na przełomie XIX-XX wieku. – „Przegląd Orientalistyczny”, 1955, Nr. 4 (16), str. 413-429.
    20 В архиве Географического общества в Ленинграде хранится рекомендательное письмо за подписью Лемекова и Григорьева для избрания Шиманского членом общества. В нем говорится: Адам Иванович Шиманский, действительный студент Варшавского университета, прожил 5 лет в Приленском крае, занимался географией и этнографией, по коим собрал материалы, теперь обрабатываемые. В «Известиях Восточно-сибирского отдела» в конце 1866 г. печаталась статья Шиманского «О пище якутов» (АГО, ф. 1-1888,. оп. 1, № 6, л. 40). В этом же деле канцелярии общества хранится список лиц, которым послано удостоверение об избрании членом общества и его устав. В списке против № 289 стоит фамилия Адама Шиманского. - Там же. л. 63.
    21 Опубликован в кн. LXII «Этнографического обозрения» за 1906 год.
    22 См.: «Изв. РГО». т. XXXVII, СПб., 1891, вып. VI, с. 536.
    23 В русском переводе рассказ не известен. По-польски впервые напечатан в 1900 г. в журнале „Wiek”, позднее вошел в сборник новелл (А. Szymański. Z Jakuckiego Olimpu. – Jurduik-Ustuk-Us. Basń. Kraków, 1910).
    24 «Как бог сотворил человека». - «Ярославские зарницы», 1915, № 43.
    25 «Русские ведомости», 1916, № 72, от 29 марта.
    26 „Dеutsche Zeitung”, 1893, Nr. 7703.
    27 Srul de Lubartov d’après Аdam Szymanski par M-me M. Porandowska. – Revue des Deux Mondes”, 1888, t. LХХХУVI, р. 192-202.
    28 На русском языке новелла «Сруль из Любартова» известна также под заглавием «Тоска по родине» и «Земляк».
    29 Ср.: Марченко. Заметка о новейшей польской беллетристике. - «Русские ведомости», 1889, № 182, стр. 3.
    30 Веневич. Очерки современной литературы. - «Русский курьер», 1888, № 96.
    31 Герои рассказов Шиманского - ссыльные поляки - жестоко страдают. Но само страдание, по мнению автора, как бы возвышает, приподнимает их над окружающим миром. Вот почему писатель порой явно идеализирует своих героев. Так, например, Матвей Мазур («Матвей Мазур») предстает перед читателем в ярко романтическом свете: это человек гигантского роста, силой и обликом напоминающий героев русских былин.
    32 «3а 7 дней», 1913, № 21, стр. 459-460
    33 Ср. предисловие Гжималы Седлецкого в кн.: A. Szymański. Szkice. Warszawa, 1921, str. 2.
    34 «Живописное обозрение», 1895, № 7, с. 38.
    35 В сибирских очерках Короленко осторожно пользовался яркими красками, дабы не нарушать общего мрачного колорита, строго подчиненного основному тону повествования. Вместе с тем он «постоянно восторгался величественными видами Сибири» (ср.: Л. С. Куник. Сибирские рассказы В. Г. Короленко. Киев. 1961, стр. 9).
    36 Речь идет об оригиналах, а не скверных прижизненных русских переводах рассказов писателя.
    37 Критик Веневич считал писательской удачей разработку Шиманским мотива тоски по родине, который, но словам критика, более удался ему, нежели Короленко («Русский курьер», 1888, № 96). С Веневичем согласен соотечественник писателя критик В. Фельдман. «После рассказа Сенкевича «Фонарщик» никто так сильно не выразил чувства тоски по родине, как  это сделал Шиманский в „Сруле из Любартова”» (W. Feldman. Współczesna literatura polska 1880-1904. Warszawa, 1905, str. 200).
    38 С. Михайлова. Адам Шиманский. - «За 7 дней», 1913, № 21, стр. 19. - Из упомянутой выше новеллы, а также речи польского писателя на торжественно-траурном заседании в честь Л. Толстого (Краков, 27 ХІ 1910) можно заключить, что А. Шиманскому было близко религиозно-этическое учение автора «Войны и мира». Вслед за Толстым Шиманский называл труд и любовь высшими критериями общественной этики, а решающий фактор переустройства общества видел в нравственном самоусовершенствовании (ср.: А. Szymański. Lew Tołstoj. Istota jego działalności. Kraków, 1911). Заключая свою речь, Шиманский выразил сожаление по поводу якобы недостаточно широкой популярности произведений Толстого в Польше. С этим нельзя полностью согласиться. Произведения Толстого поляки читали как в многочисленных переводах, так и в оригинале (см. библиографический указатель Ю. Битовта: Граф Л. Толстой в литературе и искусстве. 1903, с. 281-284; ср. также: Б. Я. Бялокозович. 1) Лев Толстой и Польша. - «Ученые записки Горьковского гос. унив.». вып. XXIX. Серия историко-филологическая. Харьков, 1956, стр. 3-43; 2) Lwa Tołstoja związki z Polską. Warszawa, 1966.
    39 Имя А. Шиманского часто встречается в отчетах цензоров. Известно, что упомянутый выше очерк о Л. Толстом, предназначенный для петербургской газеты „Głos”, подвергся запрету. Подробнее об этом см.: А. И. Яцимирский. Новейшая польская литература от восстания 1863 года до наших дней. Т. 1. СПб., 1908, стр. 408-409.
    40 Одним из общих моментов, сближавших творчество А. Шиманского о современной ему русской литературой, было использование фольклорных мотивов в рассказе «Аксинья», на что указал Ю. Кшижановский (J. Krzyżanowski. Z pogranicza folklorów polskiego i rosyjskiego. –W ks.: O wzajemnych powiązaniach literackich polsko-rosyjskich. Wrocław-Warszawa-Kraków, 1969, str. 10).
                                                            ПРИЛОЖЕНИЕ
             БИБЛИОГРАФИЯ РУССКИХ ПЕРЕВОДОВ И ИЗДАНИЙ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
                          АДАМА ШИМАНСКОГО В РОССИИ И ЛИТЕРАТУРА O НЕМ
                                                                ПЕРЕВОДЫ
                                                                       1886
    Пища якутов.  «Изв. Восточно-Сибирского отд. РГО», т. XV. № 1-3 за 1885 год. Иркутск, 1886, стр. 319-320.
    Сруль из Любартова. - «Восход», № 12, стр. 165-176.
                                                                        1887
    Szkice, t. I. Petersburg, 160 str.
                                                                        1888
    Сруль из Любартова. - «Одесский вестник», № 139, от 23 V.
    Матвей Мазур. - «Русский курьер», №№ 27, 28, 31, 33.
    Мацей Мазур. - «Русская мысль». № 3, стр. 140-167.
                                                                          1890
    Столяр Ковальский. - «Газета Гатцука», № 34, стр. 586-591.
    Пан Кравчиковский. -  «Русские ведомости», № 256 от 17 ІХ.
                                                                          1891
    Szkice, t. IІІ. Wyd. 3. Petersburg, 160 str.
                                                                          1892
    Перевозчик. - «Сибирский сборник», вып. 1. М., стр. 66—99.
    Земляк. - «Русские ведомости», № 251 от 11 IX.
                                                                             1893
    Сочельник на чужбине. - «Сибирский сборник», вып. II. Иркутск, стр. 25-42.
    Тоска по родине. - «Мир божий», № 3, стр. 151—160.
                                                                             1895
    Пан Андрей. - «Живописное обозрение», № 7, стр. 127-129.
                                                                             1897
    Пан Антон. - «Сибирь», № 79, стр. 141—142.
                                                                            1900
    Сруль из Любартова. - В кн.: Еврейские силуэты. М., стр. 155-171.
    Сруль из Любартова. - «Сын отечества» (еженед. прилож.), №№ 4-5.
                                                                             1901
    Тоска по родине. - «Народное благо», № 3, стр. 35-39.
                                                                             1905
    Сруль из Любартова. - «Образование», № 1, стр. 105—113.
                                                                               1906
    Неудавшийся пир. - «Русские ведомости», № 42 от 12 II.
    Происхождение и действительное значение слова «Тунгус». - «Этнографическое обозрение», 1906, кн. LХII, стр. 106-117.
    Сруль из Любартова. - «Слово», 1906,. от 16 XI.
    Тоска по родине. М., 15 с.
        Рец.: «Книга», 1907, № 20, стр. 14; «Вестник воспитания», 1907, № 4. Критика и библиография, стр. 59.
                                                                                  1909
    Сруль из Любартова. - В кн.: Евреи в польской литературе. Киев, стр. 99—109.
                                                                                  1911
    Сруль из Любартова.- В сб.: Из одного русла, т. II. М., «Польза», с. 32-43;
        2-е изд. М., 1912; 3-е изд. М., 1914.
                                                                                   1913
    Столяр Ковальский. - Лит. приложение к № 21 журнала «За 7 дней».
                                                                                   1915
    Как бог сотворил человека. - «Ярославские зарницы» (прилож. к газ. «Голос»), 1915, №43.
                                                                                   1916
        Szkice. М., 1916, 87 str. Издание сына автора.
                                                                                 1917
    Неудавшийся пир. - «Семейные вечера», № 2, с. 99-110.
    Сруль из Любартова. М., «Универсальная библиотека», 1917, 15 стр.
                                                                                 1922
    Неудавшийся пир. - «Всемирная иллюстрация», № 6, стр. 4-6.
                                                     ЛИТЕРАТУРА  О  ШИМАНСКОМ
    Веневич. Очерки современной литературы. - «Русский курьер», 1888, № 96.
    А. Марченко. Заметки о новой польской беллетристике. - «Русские ведомости», 1889, № 182 от 4 VII.
    А. Сахарова. Проблески славянской взаимности у поляков. - «Славянские известия», 1890, № 19, стр. 374-375.
    А. Н. Пыпин. История русской этнографии, т. IV. СПб., 1892, стр. 319.
    Аквилон [П. Ф. Якубович]. Сибирь прежде и теперь. - «Восточное обозрение», 1896, № 7.
    Энциклопедический словарь. СПб., 1897, том 4 (дополн.).
    Кучинский. Новое в польской литературе. - «Новое время», 1903, № 9781.
    А. И. Яцимирский. Новейшая польская литература, т. 2. СПб., 1892, стр. 312.
    С. Фелицын. Польский Короленко. - «Вестник литературы», 1911, № 10, стр. 253-255.
    С. Михайлова. Адам Шиманский. - «За 7 дней», 1913, № 21, стр. 459-460.
    Е. Сергеева. А. Шиманский. - «Проталинка», 1916, № 5, стр. 302-306.
    Л. Козловский. Памяти Адама Шиманского. - «Русские ведомости», 1916, № 72 от 29 III.
    Энциклопедический словарь Гранат, т. 41, 1931, стр. 602.
    Короленко в Амгинской ссылке. Якутск, 1947, стр. 53.
    В. Г. Короленко. История моего современника, кн. 4. М., 1948, стр. 299, 302, 324, 405.
    Г. А. Бялый. В. Г. Короленко и польские писатели. - «Научный бюллетень ЛГУ», 1946, № 11-12, стр. 61-65.
    П. И. Вепринский. Короленко и польские сибироведы Шиманский и Серошевский. - В кн.: Вопросы изучения и преподавания литературы. Тюмень, 1966. стр. 122-134.
    /Россия и Запад. Из истории литературных отношений. Ленинград. 1973. С. 91-104./



    Antoni Kuczyński. Syberyjskie szlaki, Wrocław, 1972. 468 str.
    Рецензируемая работа принадлежит перу молодого польского этнографа и социолога — Антони Кучинского. Она посвяшена вкладу поляков в изучение материальной и духовной культуры народов Сибири...
    В IV главе «Сибирские дороги бродячей науки» автор представляет нам работы, относящиеся ко второй половине XIX в. Это труды Я Черского, А. Чекановского, Б. Дыбовского, В. Серошевского. Э. Пекарского. Н Виташевского, А. Шиманского, А. Кона, С. Ястремского. Ф. Кона и других, чьи научные изыскания получили всемирное признание. Работы этих политических ссыльных поляков, сформировавшихся как ученые на русской почве, хорошо известны нашей историографии и даже, как правильно замечает автор, изучены у нас намного глубже, чем в Польше.
    Книга хорошо иллюстрирована; в ней 60 иллюстраций и 7 карт, составленных автором. Хорошо оформлен справочный аппарат.
    Было бы целесообразно, учитывая большой интерес советских читателей к истории освоения Сибири, издать русский перевод книги.
    Н. И. Плотникова
-----------------------
    /Советская этнография. № 6. Москва. 1974. С. 180./

    Шостакович Болеслав Сергеевич
                                      ПОЛЯКИ В СИБИРИ В 1870 - 1890-е ГОДЫ
                (ИЗ ИСТОРИИ РУССКО-ПОЛЬСКИХ ОТНОШЕНИЙ В ХІХ ВЕКЕ.
    В современной польской историографии имеются работы о научной деятельности и художественном творчестве поляков в Сибири в изучаемые автором годы. Таковы, в частности статьи В. Армона, З. Педос, С. Калужиньского и др., а также появившиеся недавно весьма интересные монографии Х.-М. Малговской и А. Кучиньского (последнему, кроме того, принадлежит ряд статейных публикаций по той же проблематике).20.
-----------
    20. ... Zofia Piedos. O materiałach jakuckich Adama Szymańskiego w zbiorach Archiwum PAN w Warszawie. – «Przeglad Orientalistyczny», 1962, Nr. 2; ...
    /Шостакович Болеслав Сергеевич.  Поляки в Сибири в 1870 - 1890-е годы. (Из истории русско-польских отношений в ХІХ веке). Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Иркутск. 1974. С. 11./


                                                         РОЖДЕНИЕ  ПИСАТЕЛЯ
    В ссылке Богораз делает свои первые шаги и в области художественной прозы. Его проза была с самого начала тесно связана с Сибирью, и его художественное творчество органично и естественно вошло в русло так называемой «сибирской школы» писателей, которая, в свою очередь, явилась составной частью этнографического направления в русской литературе второй половины ХІХ века. Представителями этого направления были В. Г. Короленко, С. Елпатьевский, П. Якубович-Мельшин, А. Шиманский, В. Серошевский и ряд других писателей....
    Говоря о «сибирской школе» писателей, нельзя пройти мимо имени польского писателя А. Шиманского, чье творчество высоко ценил В. Г. Короленко. Главный мотив произведений А. Шиманского о Сибири – острая тоска изгнанников по родине. Таковы его рассказы 80-х годов «Сруль из Любартова» (1885), «Пан Енджей Кравчиковский» (1885), «Мацей Мазур» (1886) и др. В сущности, каждый из них является исповедью ссыльного о событиях, которые привели его в Сибирь; по контрасту к прошлой жизни героя вступают в этих рассказах картины нелюдимой якутской земли, как бы навеки погруженной в мертвое оцепенение...
    Богораз внес свой немаловажный вклад в художественное исследование Сибири. В его произведениях о Севере ясно различимы те две основные темы, к разработке которых по своему подходили С. Елпатьевский. А. Шиманский. В. Серошевский...
    /Н. Ф. Кулешова.  В. Г. Тан-Богораз. Жизнь и творчество. Минск. 1975. С. 22-24./


    Тамара П. Матвеева
                                 К ИЗУЧЕНИЮ ВКЛАДА ПОЛЬСКИХ УЧЕНЫХ
                            В ЭТНОГРАФИЮ СИБИРИ И ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА
                           /Z BADAŃ NAD WKŁADEM UCZONYCH POLSKICH
                  W DZIEDZINIE ETNOGRAFII SYBERII I DALEKIEGO WSCHODU/
    В ряду исследователей, которым мы обязаны формированием научных представлений о быте и культуре народов Сибири и Дальнего Востока, большое место занимают польские ученые...
    Творчество большой группы польских ученых этого периода получило достойную оценку в этнографической литературе. Мы имеем в виду труды В. Л. Серошевского. Б. О. Пилсудского, А. М. Шиманского. Б. И. Дыбовского, В. Л. Приклонского и других. Вместе с тем нельзя сказать, что все стороны их творчества достаточно полно освещены и проанализированы, и, надо полагать, что еще не раз к нему будут возвращаться этнографы. В этой связи большое значение приобретает выявление и учет сохранившихся документальных материалов и литературных свидетельств, относящихся к жизни и деятельности ученых и характеризующих условия, в которых протекала их работа...
    Значительное количество такого рода материалов сохранилось в Научном архиве Географического общества СССР. Оказались они здесь по той простой причине, что своей научной деятельностью интересующие нас исследователи были теснейшим образом связаны с Географическим обществом...
    Из других польских исследователей культуры народов Сибири, особого внимания заслуживает Адам Шиманский, как один из первых энергичных собирателей материалов по якутскому фольклору и лексикологи. Ему принадлежит несколько этнографических работ, выполненных еще до появления монографии «Якуты» В. Л. Серошевского. Последний состоял с Шиманским в переписке и широко использовал в своей работе научные сведения, которыми делился с ним в письмах А. Шиманский. 1
    В архиве Географического общества храниться рукопись статьи А. И. Шиманского «Как Бог сотворил человека (якутская легенда)», опубликованной в 1915 г. в «Ярославских зарницах» (приложение к газете «Голос»), а также русский перевод с рукописи «Происхождение и действительное значение слова „Тунгус”», датированный 1892 годом. В 1905 году эта работа была опубликована в «Этнографическом обозрении» (кн. 67, № 4), вызвав на страницах этого журнала дискуссию. В частности, с критической  рецензией выступил создатель словаря якутского языка Э. К. Пекарский...
   1.  Х. Остроменцка,  География и этнография Якутии Адама Шиманского. // История русско-польских контактов в области геологии и географии (тезисы докладов), Ленинград 1972./
    /Historia kontaktów Polsko-Rosyjskich w dziedzinie etnografii (materiały z konferencjiwe Wrocławiu). Wrocław-Warszawa-Kraków-Gdańsk. 1976. S. 117, 120-121./


    Тадеуш Слабчинский
                        СВЯЗИ ПОЛЬСКИХ ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ НАРОДОВ СИБИРИ
                                     С РУССКИМ ГЕОГРАФИЧЕСКИМ ОБЩЕСТВОМ
    ...В то самое время, когда М. Витковский находился в Сибири, вел исследования культуры якутов А. Шиманский. Как сотрудник Восточносибирского Отдела РГО он отметился впервые в 1883 г., опубликовав в его «Известиях» статью «Пища якутов» 8 Дальнейшие его работы по этнографии Якутии вызывали живой интерес научных кругов в России и поспособствовали его избранию в 1888 г. действительным членом Русского Географического Общества.
----------------------------------------
    8 А. Шиманский, «Пища якутов», «Известия ВСОРГО» т. 15: 1885, № 1/3, с. 310-319.
    /Historia kontaktów Polsko-Rosyjskich w dzedzinie etnografii (Materiały z konferencji we Wrocławiu). Wrocław – Warszawa – Kraków - Gdańsk. 1976. S. 155./


                                                              Часть  первая.
                                                      ЯКУТСКАЯ ОБЛАСТЬ
                                                                       XXXII
                                                      МОЯ ПОЕЗДКА В ЯКУТСК.
                                            ПОЛЬСКИЙ ПИСАТЕЛЬ ШИМАНСКИЙ.
    По примеру Папина, я, в свою очередь, попросил разрешения съездить в Якутск. Особых дел у меня не было, но было одно поручение от приятеля: еще во время моего пребывания в Иркутске, М. П. Сажин просил меня, если случится, побывать в Якутске, передать его привет одной его давней еще заграничной знакомой, Смецкой 378. Она была в его женевском кружке антилавристов, вернее бакунистов (тогда Бакунин был еще жив). Когда-то она была рьяным политиком. Между прочим, она была очень горячего нрава и прославилась в эмиграции пощечиной, данной на улице одному из видных лавристов, писавших резкие статьи против Бакунина.
    Теперь она вышла замуж за поляка Шиманского, у нее родился ребенок и после этого она заметно успокоилась. Узнав, что я собираюсь в Якутск и что у меня есть к ней поручение, Шиманские пригласили меня остановиться на их квартире. Я приехал к ним, передал привет Сажина, и они приняли меня очень радушно. Смецкая была женщина красивая и дворянски породистая. Ее большие глаза па временам еще вспыхивали прежним, огнем.
    Шиманский, - впоследствии заметный польский писатель, - до женитьбы сильно кутил и, между прочим, охотно являлся собутыльником беспокойного прокурора, который в то время хандрил и заливал тоску вином. Говорили, что Смецкая вышла замуж за Шиманского, чтобы спасти от запоя этого поляка, в котором она угадала недюжинные способности. Это ей удалось. Со времени женитьбы он совершенно остепенился, бросил веселую компанию, жил чисто семейной жизнью. Мальчику Шиманских шел тогда уже второй год.
    В то время Якутск был почти пуст от политических: их рассылали по улусам. Помню, у Шиманских бывал по вечерам Ширяев, брат погибшего в Шлиссельбурге, и еще какая-то пара, муж и жена, довольно состоятельные московские купцы, фамилию которых я теперь забыл.
    В этой компании я прочитал тогда уже написанный мной «Сон Макара”. На Шиманского мой рассказ произвел своеобразное впечатление. Я не сомневаюсь, что у него зародилась первая мысль о собственных произведениях в тот именно вечер. Он долго ходил по комнате, как бы что-то обдумывая под глубоким впечатлением. Он очень убеждал меня не бросать писание, но мне казалось, что он убеждает в чем-то также и себя. И, действительно, когда Шиманский вернулся на родину, в польской литературе появилось новое яркое имя. В рассказах Шиманского описывались встречи с соотечественниками в отдаленном якутском крае. В них рисовалась тоска по родине, и Шиманский находил для нее искренние, глубокие ноты. Это была как раз самая благодарная для поляков тема, а Шиманский умел находить для нее яркие краски. Некоторые рассказы были переведены на русский язык. Особенное впечатление произвел переведенный в «Отечественных Записках» рассказ «Сруль из Любартова», где та же тема (тоска по родине - Польше) мастерски преломляется в душе еврея. Вообще литературная деятельность Шиманского стала в польской литературе очень заметным явлением.
    Умер Шиманский не очень давно, уже в 1916 году, но болен был уже давно. Ранее его умерла его жена, и оба от одного и того же недуга: душевной болезни. Мне кажется, что я замечал в нем некоторые ненормальности еще в то время, когда в ней ничего не было заметно. Однажды вечером он стал рассказывать о том, как живший у них бродяга покушался на их жизнь. – «Бродяги умеют открывать запертые двери особым способом», - рассказывал нам Шиманский, и в голосе его слышались странные ноты. Однажды он проснулся глубокой ночью. Ему не спалось, разные мысли приходили ему в голову. Пришла мысль и о бродяге-прислужнике. Кстати, Шиманский по некоторым признакам стал подозревать его. Он как будто собирался от них уходить куда-то, но ничего не говорил им о своем намерении. И вдруг... он слышит - кто-то осторожно поднимается снизу (они жили в двухэтажном доме). Дверь снизу, положим, заперта. Но ему вспомнились разные приемы бродяг. Он встал с постели и подошел к двери, оставив свечку в соседней комнате.
    Шиманский, длинный, худощавый, с выразительным лицом, сам подошел на цыпочках к двери и как будто замер.
    - И вот... представьте... слышу... трогает. Я наложил руку на задвижку... Раз... другой... третий... Потом еще, еще и еще... Видит, что задвижка не поддается... И таким же образом... тихонько...
    Шиманский повернулся и, так же приподымая ноги, драматически показал, как бродяга спустился.
    Все это он проделывал так драматично, своим рассказом так захватил всех присутствующих, что мне, признаюсь, показалось это тогда какой-то мрачной фантазией.
    Мне показалось, кроме того, что Шиманская смотрела на мужа с каким-то особенным беспокойством.
    Затем Шиманские развивали перед нами особенную систему воспитания, которую они намерены применять к своему ребенку. Она русская, он поляк. Обе национальности имеют одинаковые права на его душу... У него будет пока два отечества... Поэтому они будут жить по возвращении на родину то в России, то в Польше. Таким образом, мальчик будет подвергаться то польским, то русским влияниям. Затем, когда он вырастет, он сам выберет себе родину. Не знаю, как они применяли эту систему, знаю только, что оба впали в душевную болезнь. Сначала она, потом он...
    Через некоторое время я их увидел опять уже в России. Тогда я заметил у нее признаки душевной болезни. Помню, у нас был с нею разговор. Я тогда напечатал в «Русских ведомостях” фельетон об арзамасских „Божиих домах”. Она сообщила мне, что теперь наступает ее очередь, т. е. они будут жить в России. Она выбрала именно Арзамас. И вот теперь я выдвигаю чисто националистический мотив, чтобы ей в этом помешать, (в „Божиих домах” идет речь о горе близ Арзамаса,. которая вся покрыта маленькими „божьими домами”, в сущности могилами казненных стрельцов). Я долго не мог понять, в чем дело. Но когда понял, то сердце у меня сжалось: она говорила так страстно, точно подозревала меня в заговоре с ее мужем. Вообще, следы душевного расстройства проступали у нее совершенно ясно. Вспомнился мне тот вечер, когда Шиманский рассказывал о бродяге, и когда мне показалось, что она смотрит на него с беспокойством, я подумал: вот еще когда это началось. Если я тогда не ошибся, это беспокойство нарушило ее душевное равновесие. Затем они запутали неразрешимый национальный узел. Шиманский оказался крепче, чем жена, поэтому она дошла до конца раньше. Но после, тем же роковым путем за нею последовал и он.
    Польский критик Л. Козловский, посвятивший Шиманскому посмертную статью в «Русских ведомостях», говорит между прочим:
    «Адам Шиманский сразу пленил читателя и новыми картинами природы Сибири, (в которой, заметим от себя, погибло столько поляков) и новыми образами польских изгнанников...»
    «Как это могло случиться, что всем известный польский писатель приехал в Москву и в местной польской колонии никто не знал об этом? Я этого не знаю, но уверен, что это могло случиться с одним Шиманским, с этим загадочным и молчаливым гостем польской литературы... В польскую литературу он вошел совершенно неожиданно, готовым талантом, сверкнувшим необычайно ярким светом, и так же неожиданно на долгие годы исчез из нее. Он написал всего несколько рассказов, оставивших, однако, неизгладимый след в литературе. И затем замолк на целые десятилетия».
    Меня очень интересовала фигура беспокойного прокурора, и Шиманские убедили меня сходить к нему. Они уверяли, что к политическим он относится с известной симпатией, что он даже сочувствует в общем нашим идеям. Не помню, что помешало Шиманскому на этот раз пойти к нему, но я пошел один.
    Прокурор жил в маленьком, чистеньком домике, убранном опрятно, хотя и без особых претензий. Я был тогда одет довольно странно. После Починков, после целого ряда тюрем, после Амги, в которой наш костюм обогатился некоторыми принадлежностями из кожи, могу сказать, что я был одет довольно фантастически. Все это дополнялось какой-то блузой, присланной мне старшей из сестер Ивановских, тоже довольно фантастического вида, с очень длинными широкими рукавами, вдобавок расшитыми по краям какими-то узорами. Передо мной же был молодой человек, лет двадцати восьми, одетый по-домашнему, но по всем правилам хорошего тона и даже причесанный с пробором на двое (à lа Сароulе, - тогда эта прическа была в моде).
    Не помню теперь, о чем мы тогда говорили, помню только, что мне тогда показалось, что этот беспокойный прокурор гораздо умнее, чем это оказалось по некоторым его поступкам впоследствии. Я говорю об этом потому, что через некоторое время он выкинул в отношении Натансона такую странную штуку, которая обратила его в посмешище всей якутской администрации.
    Это было мое последнее свидание в Якутске. После этого я радушно попрощался с Шиманскими, и пара «обывательских» опять меня поволокла в направлении на восток и потом в Яммалахскую падь к Амге.
    /В. Г. Короленко. История моего современника. Тома 3-4. Ленинград. 1976. С. 288-291./


            А. Малютина
                                               АДАМ  ШИМАНСКИЙ  В  СИБИРИ
    «Из чужих стран уже давно самой популярной у нас является Сибирь... Почти не было семьи, где отец, брат или сын не были бы в Сибири», - отмечал польский критик Талько-Гринцевич («Поляки как исследователи Дальнего Востока». Краков, 1924).
    В отдаленный край Российской империи судьба забросила и польского писателя Адама Ивановича Шиманского (1852—1916). Сибирские архивные документы знакомят нас с его разъездами по Сибири и пребыванием в городах Якутске, Киренске, Балаганске. Один из документов, хранящийся в Иркутском архиве, раскрывает причины его ссылки. Это дело Департамента полиции Министерства внутренних дел, начатое 23 февраля 1879 г. и оконченное 26 июня 1885 г., - «О государственном преступнике Адаме Шиманском». В секретном предписании из исполнительного отдела Департамента полиции от 19 января 1879 года за № 642, подписанном управляющим Министерством внутренних дел, говорилось:
    «Государь император по всеподданнейшем докладе Министром Юстиции дела об организации кандидатом прав Адамом Шиманским в пределах Царства Польского тайного общества с преступными политическими целями, Высочайше повелеть соизволил разрешить настоящее дело административным порядком, приняв указываемые Высочайшим повелением административные меры в отношении лиц, виновных по настоящему делу, и согласно ему, между прочим, Шиманского выслать на жительство под строгим надзором полиции в Восточную Сибирь.
    В исполнение такого Высочайшего повеления, сделав сношение с варшавским генерал-губернатором о высылке Шиманского в ведение Вашего Превосходительства, я считаю долгом сообщить об этом Вам, милостивый государь, покорнейше прося сделать распоряжение, чтобы Шиманский, по прибытии в Иркутск, был назначен в один из таких отдаленных пунктов Восточной Сибири, где за ним мог бы быть учрежден строгий и действительный надзор» (Госархив Иркутской области. Ф. 24, оп. 3, д. 585, связка 2240. Дальше - ссылки по материалам ГАИО).
    Из этого документа видна и дальнейшая судьба ссыльного. Шиманский обращался к варшавскому генерал-губернатору с просьбой назначить ему местожительство в одной из южных частей Восточной Сибири ввиду болезни, но тот предоставил решить это дело генерал-губернатору Восточной Сибири, который отклонил ходатайство и определил местом ссылки город Якутск.
    Больной плохо чувствовал себя в каземате Иркутского тюремного замка и подал новое прошение о скорейшей отправке его по назначению, так как состояние здоровья требовало пребывания на открытом воздухе. Пока же он просил поместить его в тюремную больницу или разрешить прогулки во дворе тюрьмы. Кроме того, Шиманский ходатайствовал о дозволении видеться с некоторыми людьми, проживающими в Иркутске, и о возвращении отобранных у него книг, писем, бумаг. По всей вероятности, среди жителей Иркутска Шиманского интересовали в первую очередь земляки, которых здесь было немало. (Сейчас в этом городе существует улица Польских повстанцев, а в построенном ими костеле открывается Музей польской ссылки).
    24 июня 1879 года, в сопровождении двух ефрейторов Иркутского местного батальона, Русанова и Боякова, Шиманский прибыл в Якутск. Хотя ссыльный имел дворянское звание, средств к существованию у него не было, и он обратился к губернатору Якутской области генерал-майору Г. Ф. Черняеву с просьбой разрешить ему заниматься торговлей и выдать для этой цели взаймы небольшую сумму из благотворительного капитала. Как водится, прошение пошло по инстанциям. Генерал-губернатор Восточной Сибири вступил в переписку с самим министром внутренних дел. Мелочная торговля без отлучек с места жительства была разрешена, а в пособии отказано, хотя речь шла всего о 72-х рублях (решили, что средства ссыльный получит от торговли, а они были нужны именно для ее начала). Это не устраивало Шиманского, и в конце года он подает новую просьбу: «... разрешить... выдачу билета на Олекминскую золотую систему, где мне в одной из тамошних приисковых контор предлагают занятие». Последовал отказ: ведь проситель считался «главным деятелем в образовании в Варшаве антиправительственного заговора». На представителей власти не подействовали такие веские аргументы, приводимые в прошении, как, например, следующие: «до сих пор не могу себе найти положительно никакого занятия, которое могло бы доставить мне необходимый кусок хлеба»; «несколько месяцев живу уже исключительно на деньги, выручаемые из продажи платья и белья. Через месяц мне угрожает голод».
    Прошло полгода... Из Якутска в Иркутск полетело сообщение, что Шиманский 4 июля 1880 года вступил в законный брак по обряду православной церкви с государственной преступницей Надеждой Николаевной Смецкой. В XXII главе четвертого тома «Истории моего современника». В. Г. Короленко рассказывает о своей встрече в Якутске с Шиманскими, пригласившими его остановиться у них на квартире. Здесь приведен любопытный штрих из прошлого Смецкой - деятельницы народнического движения, состоявшей в женевском кружке бакунистов: «... Она была очень горячего нрава и прославилась в эмиграции пощечиной, данной на улице одному из видных лавристов, писавших резкие статьи против Бакунина». Короленко останавливается на ее портрете: «Смецкая была женщина красивая и дворянски породистая. Ее большие глаза по временам еще вспыхивали прежним огнем». В это время ей было около тридцати лет, она была года на два старше своего мужа. Ребенку Шиманских шел второй год... Вечером в марте 1883 г. к ним пришли знакомые, и в этой компании В. Г. Короленко прочитал вслух только что написанный им рассказ «Сон Макара», оставивший глубокий след в памяти Шиманского. В «Истории моего современника» сообщается, что Шиманские оба умерли от душевной болезни: Надежду Николаевну эта болезнь, нередко постигавшая ссыльных, сломила раньше – в 1905 году, муж пережил ее почти на 11 лет.
    Отмеченный В. Г. Короленко «горячий нрав» и романтический характер Смецкой сказались в совершенном ею побеге из Иркутска вместе с Василием Заком вечером 11 июня 1879 года. Оба они состояли под надзором полиции и были на поручительстве у влиятельных лиц. Так, Смецкая «была на поручительстве действительного статского советника Усольцева». У бежавших были отобраны позднее географические карты Нижнеудинского и Балаганского округов, Азии и течения реки Ангары, «Сборник историко-статистических сведений о Сибири и сопредельных с нею странах» и другие материалы, которые свидетельствовали о том, что побег был задуман давно. Донесение об этой самовольной отлучке из места ссылки сопровождалось сообщением «примет» государственных преступников. О Смецкой говорилось: «Лет 28, росту 2 аршина 3 вершка, волосы русые, глаза серые, нос и рот обыкновенные, лицо чистое, особых примет нет».
    Беглецы были «пойманы 14 числа июня в селении Рютинском Яндинской волости Балаганским окружным исправником Звягиным», отправлены в Якутск: Зак 14-го, а Смецкая 16-го октября (в сопровождении жандармского унтер-офицера и казака). Обо всем этом мы узнаем из дела, находящегося в Иркутском госархиве.
    Так Надежда Смецкая попала в Якутск, где и произошло ее знакомство и брак с Шиманским.
    Здоровье молодых супругов было незавидным. Вскоре после свадьбы (17 июля) Адам Иванович подает прошение о переводе в один из южных городов края, если возможно, в Минусинск, так как по состоянию здоровья супруги не могут жить на дальнем севере: и сам он болен, и у жены прогрессирующая цинга. Одновременно Шиманский обращался к генерал губернатору Восточной  Сибири «с просьбой разрешить мне заниматься литературным трудом (чем я раньше занимался в Варшаве) и дозволить писанные для журналов и газет статьи пересылать для цензурования прямо в Главное Управление Восточной Сибири или в Собственную Вашего Высокопревосходительства канцелярию, так как цензурование их на месте будет для меня в высшей степени стеснительно». Полтора месяца проситель ожидал ответа. Наконец, в Якутское городское полицейское управление пришел ответ, датированный 29 августа, с предложением объявить ссыльному, что ходатайство о переводе в Минусинск и о разрешении писать статьи для газет и журналов «оставлено его Превосходительством без последствий».
    Через 9 месяцев, 29 мая 1881 года якутский губернатор доносил генерал-губернатору, что разрешил Шиманским по состоянию здоровья в летнее время до 1 августа жить на заимке, находящейся в кирпичных сараях, ввиду крайне вредных природных условий города в это время, с тем, чтобы не отлучаться за пределы заимки. Черняев просил высказать свое отношение к этому. В ответном письме председательствующего в совете генерал-лейтенанта Педашенко говорилось: «... последствия этого разрешения остаются на Вашей ответственности».
    Через два года над страдальцами как будто сжалились и перевели их в Киренск Иркутской губернии. Чем в действительности являлась эта «милость», видно из прошения Адама Ивановича иркутскому губернатору: «Находясь в ссылке с апреля месяца 1879 г. в г. Якутске; я с семейством, т. е. с женой и ребенком, в прошлом году в августе месяце был переведен в виде льготы в Иркутскую губернию. Но, к нашему несчастью, льгота эта оказалась на деле ничем не заслуженным наказанием, так как мы были оставлены в г. Киренске, местности по своему климату и дороговизне во многом хуже Якутска, Так как у жены моей застаревшая цинга (о чем могут удостоверить как г. Капелло, инспектор Якутской врачебной управы, так и новое медицинское освидетельствование), у меня же сильный ревматизм, и мы не получаем казенного пособия, то суровость и крайняя сырость киренского климата вместе с дороговизной положительно неимоверной необходимых продуктов делают для нас пребывание в Киренске очень тягостным. Ввиду же того, что мы во все почти уже пятилетнее время своей ссылки ничем не заслужили такого отягощения своей участи, что и доказывается фактом перевода нас в Иркутскую губернию, и ввиду того, что дальнейшее пребывание в такой местности ужасно разрушительно действует на организм жены, изнуренной долголетней цингой, не говоря уже о моем ревматизме, и наконец, ввиду того, что срок нашей ссылки кончается через полтора года, т. е. время незначительное сравнительно с отбытым уже наказанием настолько, что мы можем надеяться на действительное облегчение участи, прибегаю к Вашему Превосходительству с покорнейшей просьбой перевести меня с семейством в г. Балаганск как единственный город Иркутской губернии, по климату и дешевизне сносный для больных людей. Если бы Ваше Превосходительство нашел возможным исходатайствовать нам перевод в Минусинск, то, конечно, такой перевод был бы для нас еще большим облегчением, но в крайнем случае покорнейше просим Ваше Превосходительство не отказать нам в переводе в Балаганск.
    г. Киренск. Февраля 8 дня 1884 г. Дворянин Адам Шиманский».
    Чтобы вырваться из Киренска, Шиманский соглашался затраты по переезду взять на себя. Но, когда ему предложили оплатить и расходы по содержанию сопровождающего конвоя, он подал иркутскому губернатору (24 апреля) просьбу о «переезде в Балаганск без конвоя с выдачей проходного свидетельства, в крайнем случае разрешить этот переезд под присмотром сельских властей». 14 июля ссыльные были наконец отправлены «на новое жительство под сельским присмотром».
    В том же деле содержится пространное прошение Шиманского на имя иркутского губернатора с резолюцией на нем «оставить без уважения». В этом документе, написанном 1 августа в Иркутске, изложено несколько просьб ссыльного. Во-первых, он ходатайствует об освобождении своей переписки от полицейского контроля, который ранее был отменен, но с переводом в Киренск возобновлен. Вторая просьба касается здоровья семьи: «Ребенок наш перед выездом сильно обжегся кипятком, мы оба тоже люди больные, ехали все в ненастье, в холод, так что за дорогу сильно утомились и нуждаемся как в отдыхе, так и в медицинском совете, поэтому покорнейше прошу Ваше Превосходительство разрешить нам по крайней мере 7-10 дней остаться в городе для отдыха и получения медицинского совета».
    Далее Шиманский просит о скорейшем возвращении денег жены, арестованных у нее в 1879 году и теперь по решению Правительствующего Сената подлежащих возвращению. Наконец, он ходатайствует о праве свободного разъезда по Иркутской области.
    10 августа 1884 года Шиманские прибыли в Балаганск, «где и были водворены под гласным надзором полиции».
    Состояние здоровья заставляло их продолжать хлопоты о поездке в Иркутск для лечения. Балаганский врач постоянно отлучался по служебным делам в округ, и вообще в этом глухом городишке не было никаких условий для серьезного лечения. Унизительные просьбы, красноречивые медицинские свидетельства не могли разжалобить властей предержащих. В медицинских справках подчеркивалось, что  Шиманский - «телосложения слабого», «страдает хроническим суставным и мышечным ревматизмом верхних и нижних конечностей, катаром желудочно-кишечного тракта, при общем малокровии и слабости организма», что у его жены «застарелая цинга, хронический катар желудочно-кишечного канала, при общей слабости организма». Балаганский исправник докладывал иркутскому губернатору, что дело ухудшается, но на докладных записках и телеграммах появлялись резолюции: «Болезнь не составляет причин разрешения жить в Иркутске». Наконец только Смецкой была разрешена поездка в Иркутск на месяц, причем по прибытии ее иркутскому полицмейстеру предписывалось немедленно учредить за ней полицейский надзор и уведомить, где она остановится.
    Отца Надежды Николаевны, генерал-майора, не было в живых, а от своей матери Ольги Смецкой, владевшей имением в Костромской губернии, она получала некоторую материальную помощь. Ольга Смецкая настойчиво хлопотала о переводе Шиманских в свой край. Ее усилия увенчались успехом, разрешение на то, чтобы отбыть оставшийся срок под надзором полиции в усадьбе Стрелицы Варнавинского уезда Костромской губернии было дано, о чем 11 марта 1885 года Департамент полиции уведомлял иркутского губернатора. 8 мая Шиманские выехали из Балаганска. Как это было заведено, за ссыльными всюду следовали так называемые статейные списки. Из этих списков, составленных в 1885 году, мы можем почерпнуть кое-какие дополнительные сведения о Шиманских.
    Так, в статейном списке указана родина Адама Ивановича – деревня Грушнева Бельского уезда Седлецкой губернии, отмечено, что он римско-католического вероисповедания, окончил Варшавский университет и является кандидатом прав; ни родителей, ни других родных не имеет, никакого ремесла не знает, до сих пор существовал литературным трудом, а в данный момент «живет с семейством на получаемое от родных жены его вспомоществование».
    В статейном списке его жены указано, что она родилась в Москве, православная, 34-х лет, «имеет свидетельство на звание домашней учительницы», «имеет мать-вдову», «брата Александра 32-х лет. Николая 37 лет, проживающих первый в Курской губернии, второй в г. Москве», никакого ремесла не знает, выслана была в Восточную Сибирь под надзор полиции в 1878 году «за участие в преступной пропаганде в Уральской области».
    Небезынтересно отметить, что до получения разрешения на выезд в Костромскую губернию Надежда Николаевна ходатайствовала о переезде до окончания срока надзора, т. е. до 9 сентября 1885 года, в Ачинский округ Енисейской губернии, так как иначе они не смогли бы выехать в Томск к отходу хотя бы последнего парохода и им пришлось бы с ребенком ехать в неблагоприятнейшее время года или ждать в Балаганске зимнего пути. К счастью, вопрос разрешился в лучшую сторону. Таким образом, лишь за четыре месяца до окончания поднадзорной жизни Шиманские уехали из Сибири.
    Несмотря на то, что ссылка и слежка кончились, прошлое тяготело над Шиманскими. В госархиве Красноярского края есть любопытный документ: «Списки лицам, коим воспрещена педагогическая деятельность». Под этим общим названием указаны и те, кому не разрешалась государственная служба. Так, под 1886 годом читаем: «Окончившему курс по юридическому факультету Варшавского университета... Адаму Шиманскому воспрещен доступ на службу в Правительственные учреждения». (Интересно, что на обороте листа, где написаны эти строки, сказано о воспрещении доступа в какие-либо учебные заведения Министерства просвещения сыну дворянина 17 лет Константину Дмитриеву Бальмонту. - Госархив Красноярского края, фонд 348, 1882-1888 гг., оп. I, дело 24, лист 12).
    Остановимся кратко на литературной деятельности Шиманского, связанной с Сибирью. Разъезды по стране, изгнания, пребывание в городах Якутске, Киренске, Иркутске (тюрьма), Балаганске, нанеся непоправимый ущерб его физическому и душевному здоровью, вместе с тем обогатили Адама Ивановича материалами для художественного творчества. Журналистикой он занимался и прежде. Но именно страна изгнания пробудила в нем писателя. Образцом при создании сибирских рассказов служили для него произведения В. Г. Короленко, которые были приняты «с восхищением в Польше... Творчество Короленко сыграло большую роль в формировании реалистической «сибирской школы», представителями которой в польской литературе являются А. Шиманский и В. Серошевский» (В. П. Вепринский. «Короленко и польские сибироведы Шиманскяй и Серошевский». Ученые записки Тюменского пединститута. Сб. 31, вып. I. Тюмень, 1966).
    Искусство писать «с натуры», значимость авторского «я», мотив дороги, большое внимание к точному и вместе лиричному пейзажу, этнографический элемент - вот некоторые особенности творчества Короленко, оказавшие воздействие на упомянутых польских художников. «Влияние Короленко на Шиманского и Серошевского и его тесная связь с польской литературой XIX века - наглядный пример плодотворных взаимосвязей польской и русской литературы», - пишет П. И. Вепринский. Как известно, Короленко привлек Серошевского к сотрудничеству в своем журнале «Русское богатство». О влиянии своем на Шиманского он прямо говорит в «Истории моего современника». В цитированной уже главе из этого произведения автор утверждает:
    «На Шиманского мой рассказ произвел своеобразное впечатление. Я не сомневаюсь, что у Шиманского зародилась первая мысль о собственных произведениях в тот именно вечер. Он долго ходил по комнате, как бы что-то обдумывая под глубоким впечатлением. Он очень убеждал меня не бросать писание, но мне казалось, что он убеждает в чем-то также и себя. И действительно, когда Шиманский вернулся на родину, в польской литературе появилось новое яркое имя.
    В рассказах Шиманского описывались встречи с соотечественниками в отдаленном Якутском крае. В них рисовалась тоска по родине, и Шиманский находил для нее искренние, глубокие ноты. Это была как раз самая благодарная для поляков тема, а Шиманский умел находить для нее яркие краски. Некоторые из рассказов были переведены на русский язык. Особенное впечатление произвел переведенный в «Отечественных записках» рассказ «Сруль из Любартова», где та же тема (тоска по родине - Польши) мастерски преломляется в душе еврея. Вообще литературная деятельность Шиманского стала в польской литературе очень заметным явлением».
    К этому высказыванию большого знатока польской литературы, каким был В. Г. Короленко, следует отнестись с полным доверием. Сейчас в Варшаве есть улица имени Шиманского.
    «Сруль из Любартова» был первым рассказом Шиманского, и первая его публикация появилась вскоре после выхода «Сна Макара», напечатанного в журнале «Русская мысль» в 1885 году. Идейное содержание и художественные достоинства рассказа Шиманского обратили внимание читателей на молодого польского автора. В 1887-1890 годах уже вышел двухтомник его очерков. Он не изображал Сибирь так широко и глубоко, как В. Г. Короленко, но, тем не менее, его творчество было своевременным, нужным и важным. По словам П. И. Вепринского, «рассказы и очерки Шиманского первого польского «певца Сибири» - покоряли читателей сильным патриотическим чувством, ярким изображением картин, воскрешавших еще свежие в памяти поляков события январского восстания 1863 года. Эти произведения обращались прямо к сердцу читателя.
    Еще до В. Г. Короленко на их основной мотив («тоска по родине») указал А Н Пыпин в своей «Истории русской этнографии» (1802, т. IV), назвав «замечательными, талантливо исполненными и проникнутыми чувством эпизодами польской ссылки».
    Действие этих рассказов связано с Якутской областью, с Леной. Там томились польские изгнанники и русские революционеры. В произведениях Шиманского мимоходом говорится и о неласковой к человеку природе Приангарья, о сильных морозах (некоторые из его персонажей побывали в тяжелых условиях тамошней ссылки, например, пан Андрей и Мацей Мазур в одноименных рассказах). В рассказе «Перевозчик» действие происходит у перевоза, «построенного между городком и большой деревней на Ангаре».
   Природа Иркутской губернии и Якутии, «хорошо знакомая автору, обрисована им подробно и точно. Правдивое изображение долгих зим, жестоких морозов, бесконечной тайги, одетых туманами нагих утесов, усиливает картину безысходности, заброшенности сибирских узников. Пейзажи занимают значительное место, иногда до половины всего текста, они часто являются вступлением к рассказу, концовкой или играют роль обрамления и аккомпанемента к грустным переживаниям людей.
    В рассказе «Мацей Мазур» («Русская мысль», 1888, кн. ІІІ, перевод В. М. Л.) нарисован печальный ландшафт окрестностей Киренска: “... гористая страна на сотни, на тысячи верст кругом покрыта вековою тайгой. Едва ли на всем свете можно найти вид более мрачный и унылый, чем тот, который представляется взгляду человека на всем огромном пространстве, орошаемом Леной»; «Редкие селения ютятся у подножия скалистых берегов дикой и угрюмой Лены»; «...Постоянные ветры, преимущественно северные, приносящие летом ранние заморозки, зимой - вьюги, метели и якутские морозы, - каждый день оглашают улицы адскою музыкой».
    В пейзаж, как в раму, вставлена история Мацея Мазура, громадного, сильного, по-детски доброго человека, который пролил кровь, возмутившись несправедливостью и подлостью. Много бросало его по сибирским просторам, но не изгладилась память о родной деревне Сухие Силачи, где осталась любимая жена и пятеро детей. Родная деревня, угнетаемая панами, в сопоставлении с беспощадной к изгнанникам Сибирью, представляется Мацею каким-то земным раем. Золотые хлеба в его воспоминаниях - символ крестьянской идиллии; настоящий гимн поет он родине: «Тут все велико, да нескладно как-то: что тут в тайге увидишь, чему в поле порадуешься? Кругом словно могила: а небе стоит коршун и не двинется, в тайге медведь зарычит, - вот тебе и вся радость. У нас иначе. Выйдешь утром и гаркнешь по росе, - так и загудит в воздухе! Посмотришь на всю веселую тварь божию, услышишь. как все вокруг тебя и поет, и стрекочет, как все это несется и из-под земли, и с деревьев, и из поднебесья, так самому на душе весело станет! А с лугов и с поля запах идет, словно из кадила в костеле; наберешь в себя этого духу и сам видишь, как сила в тебе растет». В заключение дается картина разыгравшейся бури: «...Мне казалось, что все эти отголоски бури сливаются в один аккорд томящего, невыносимого человеческого горя».
    В новелле «Сруль из Любартова» (перевод Е. и И. Леонтьевых) тяжелая жизнь изгнанника также показана на фоне суровой якутской природы. Центр этого холодного края, Якутск, писатель называет «столицей морозов». Улицы здесь безлюдны, только раздается «то металлический скрип снега, то треск от лопающихся в стенах домов толстых бревен или раздающейся широкими щелями земли». Перед якутскими морозами - «ничто ужаснейшие полярные холода». Страшно тогда человеку. Недаром песня коренного обитателя этих мест жалобна, «похожа на стон».
    И эта новелла до краев переполнена тоской по родине. Автор подчеркивает, что, сколько бы лет ни провели в чужом краю изгнанники (упоминается о людях, проживших здесь 15, 20 и даже 50 лет!), они не могут избавиться от ностальгии. «До конца верил, что вернется на свой Нарев» многострадальный литвин Петр Балдыга, но не дождался свободы и умер. «На суровых чертах его лежал отпечаток какой-то необычной, невыразимой словами муки, а зрачки широко раскрытых глаз, казалось, с укором устремлялись к далеким, холодным, неприветливым небесам». Тоскует и польский еврей Сруль, жадно ловящий из чужих уст рассказы о родных местах. Эта тоска теснится и в груди рассказчика и выражается им с большой драматической силой и лиризмом. Наперекор свирепеющему морозу и злобному ветру, он уносится воображением «чрез тайги и степи, чрез горы и реки, чрез бесчисленные царства и земли» туда, где «полные красоты и гармонии родные поля над Бугом», «золотые нивы, изумрудные луга, вековые леса, шумящие... про дела давно минувших дней». Он упивается «ароматом этих лесов и этих цветущих полей». Природа далекой родины контрастирует с жестокой природой чужого края.
    В рассказе «Пан Андрей», напечатанном в «Живописном обозрении» за 1895 год, № 7, рисуется тот же холодный якутский край. «Великий» якутский мороз «поджаривает и печет», особенно если подует «хиюс проклятый». «Громадная область» замирает «в объятиях суровейшей в мире зимы». «Замерзшая на сотни футов» земля летом оттаивает не глубже, «чем на два фута. Постепенно и безустанно возрастающие морозы все более сгущают воздух, который, наконец, встает неподвижным столпом над областью, находящейся над Леной... и душит своей тяжестью». Кажется, «половину жизни отдал бы... за это солнце», но оно «все быстрее уплывает на запад, а мороз все крепчает»; «... могильная тишина воцаряется над обмерзшей землей». Автор подчеркивает, что этот леденящий холод нагоняет страх и мысль о том, что человек «не царь природы, а ее невольник».
    Обычный для Шиманского прием - пейзажный зачин, упоминание о времени и месте действия, после чего он знакомит со своим героем, сжато рисует его портрет и передает затем его исповедь.
    Произведения проникнуты задушевностью, отличаются эмоциональностью, лиризмом, элегическим настроением. Завершаются они обычно лирической концовкой. Писатель охотно дает слово героям. Изредка исповедь героя прерывается вопросами, репликами собеседника автора. Объем рассказов - небольшой. Язык - легкий, выразительный, в меру используются местные слова, которые тут же поясняются, например, слова «чалдоны», «братские», «семейские» и т. д.
    Заслуга Шиманского состоит в том, что он показывает дружественные отношения между ссыльными разных национальностей - их объединяла общая борьба с царским самодержавием. Правда, большинство его геров - поляки. Однако, например, в новелле «Сруль из Любартова» с глубокой жизненностью, сочувствием и сердечной теплотой обрисованы погибающий в ссылке литвин и польский еврей, пришедший к недавно приехавшему из Варшавы ссыльному, чтобы оживить исчезающие из памяти дорогие картины далекой родины.  В рассказе «Неудавшийся пир» повествует о том, как пестрая колония ссыльных, различных по национальному происхождению, но необыкновенно «сплоченных между собой», устроила целое торжество в честь «собрата по общей подневольной жизни», возвращающегося «из далекого якутского улуса, где он прожил три года». «... Этот юноша, которого мы совсем не знали, студент одного из русских университетов, стал нам бесконечно дорог и близок», - говорит автор. И все были страшно огорчены, когда оказалось, что «очень худой», «с землистым оттенком лица» молодой человек, три года не видевший соли, не мог ничего есть из «польских, русских, малорусских» кушаний.
    Польский беллетрист с искренней теплотой и сочувствием относится к коренным обитателям края вечной мерзлоты - якутам. Он наделяет их добротой, сердечностью, участливым отношением к иноплеменным изгнанникам. Так, в рассказе «Пан Андрей» сердобольный якут обращает внимание ссыльного поляка на то, что у него «нос помирает» (обморожен). И там же якут вообще характеризуется как «никогда не только не убивающий, но и не бьющий не только человека, но даже и свою скотину и свою лошадь».
    Произведения Шиманского в русских переводах были широко известны в России с 80-х годов. Их охотно печатали русские журналы и газеты. Публиковались они в специальных сибирских изданиях.
    Рассказы Шиманского дают яркое представление о безрадостной и безысходной жизни ссыльных в Сибири. Они относятся к числу первых произведений польских ссыльных, посвященных Сибири. Эти рассказы отвечали запросам польского читателя того времени, ждавшего правдивых изображений далекой суровой страны, где уже погибло и еще томилось столько лучших сынов Польши. Сочувственный отклик находили картины и образы Шиманского и у русского читателя, которому тема каторги и ссылки была близка. Интерес к этой теме у русской публики был воспитан Ф. Достоевским («Записки из Мертвого дома»), П. Якубовичем («В мире отверженных»), сибирскими рассказами В. Короленко, С. Елпатьевского и других.
    Таким образом, хотя жизнь в сибирской ссылке и была для Адама Шиманского невыносимо тяжелой, можно сказать, что именно Сибирь сделала его писателем, известным польскому и русскому народу.
    /Сибирские огни. № 11. Новосибирск. 1976. С. 175-179./


                                                              ВСТУПЛЕНИЕ
    Данная работа является монографией по истории этнографии; ее целью является исследование вклада поляков в изучение народной культуры якутов, что позволит хотя бы частично восполнить отсутствие полной информации о вкладе поляков в этнографические исследования неевропейских народов...
    С. Калужинский, который уже ранее напечатал статью о Пекарском и Серошевском (см. ниже), опубликовал ценную работу Polskie badania nad Jakutami i ich kulturą. [в:] Szkice z dziejów Poskiej orientalistyki, t. 2, Warszawa 1966, s. 171-190. В этой статье, написанной с большим знанием дела, описывается, прежде всего, деятельность 9 авторов: Каменского-Длужика, Сенницкого, Копця (автор перепечатал здесь соответствующие отрывки из их работ), Кобылецкого, Пекарского, Серошевского (последних двух более обширней), Шиманского, Кона и Черского...
    Затем хотел бы обратить внимание еще на один важный вид исследований, которые в последнее время значительно осветили малоизвестные ранее вопросы. Речь идет о публикациях, касающихся революционной польско-русской деятельности. Эта тема, которая началась когда-то с воспоминаний участников событий, была поднята в 1956 г. в сборнике польских историков Z dzejów współpracy rewołucyjnej Polaków i Rosjan w drugiej połowie XIX wieku (Wrocław 1956), в некоторой степени рассмотрена в книге Л. Базылёва Działałność narodnictwa rosyjskiego w latach 1878-1881 (Wrocław 1960) и достигла своей вершины в знаменитой монографии советского исследователя Т. Г. Снытко «Русское народничество и польское освободительное движение 1865-1881 гг.» (Москва 1969). Эта книга написана автором, хорошо знающим не только тематику, но и архивные источники как советские, так и польские. Автор установил, что за описываемый период в процессы над народниками было вовлечено около 1000 поляков! Наша тема имеет с этой монографией только приблизительное сходство, но следует отметить, что Снытко подтвердил установленное мною ранее польское происхождение Виташевского, осветил процесс Шиманского и т. д.
    Наступает очередь сделать обзор трудов о каждом исследователе отдельно, из них ограничимся лишь самыми значительными...
    О Шиманском: H. Obuchowska-Pysiowa, Polski badacz ziemi jakuckiej, „Problemy”, R. 13, 1957, 355-356; Z. Piedos, O materiałach jakuckich Adama Szymańskiego w zbiorach Archiwum PAN w Warszawie, „Przegląd orientalistyczny”, 1962, nr. 2, s. 158-163; J. Kądziela, Adam Szymański [в:] Obraz literatury Polskiej XIX i XX wieku, seria IV, t. 4, Warszawa 1971, S. 407-419...
    Также я обнаружил и ввел в описание новые или недостаточно известные материалы, факты и интерпретацию даже по отношению, к таким, казалось бы, хорошо известным личностям, как Эдвард Пекарский, Вацлав Серошевский и Адам Шиманский...
    Пану проф., докт. Зигмунта Колянковского, директора Архива ПАН благодарю за разрешение пользоваться на удобных мне условиях рукописями А. Шиманского. Пана доц. докт. габ. Веслава Беньковского благодарю, прежде всего, за исчерпывающую опись краковских материалов А. Шиманского...
                                                                            Раздел II
                                                 ПОЛЬСКИЕ СОЧИНЕНИЯ О ЯКУТАХ
                                                        ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX в.
                                                   1 ВСТУПИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
    Ссылка в Якутию носила единичный характер, большая часть ссыльных направлялась в другие районы Сибири. Однако после восстания 1863 г. она приобрела массовый характер... Известный историк ссылки в Якутию - М. А. Кротов специально занимался проблемой пребывания ссыльных поляков в Якутии после 1863 г. 1 К сожалению, в результате частичного уничтожения пожарами архивов в Якутске некоторые вопросы для ученого остались открытыми. Трудности возникли уже при установлении общего числа ссыльных поляков, поскольку оно изменялось от года к году, и при этом происходили их перемещения и т.п. Так, самое большое количество ссыльных Кротов отмечает в 1869 г., когда в Якутии находились 140 поляков, в том числе одна женщина. Но в материалах А. Шиманского находим несколько большие числа; а именно читаем там: «В Якутской земле в 1872 г. насчитывалось 166 м(ужчин) и 9 ж(енщин), вместе 175 д(уш)» 2...
-----------------------------------------------------------------
    1). М. А. Кротов.  Участники польского освободительного восстания 1863-1864 гг. в Якутской ссылке, «Сборник научных статей Якутского республиканского музея имени Емельяна Ярославского», вып. 3., 1960, с. 47-62.
    2). Там же, с. 49; A. Szymański, Polacy w Syberii, [рукопись], z. 14, k. 7, Archiwum PAN Warszawa, sygn. III-24.
                                                                           Раздел III
...                       ОБУСЛОВЛЕННОСТЬ НАУЧНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ССЫЛЬНЫХ
                                        В ВОСЬМИДЕСЯТЫЕ И ДЕВЯНОСТЫЕ ГОДЫ XIX в.
                                 1. УЧАСТИЕ ПОЛЯКОВ В РЕВОЛЮЦИОННОМ ДВИЖЕНИИ
    Следует отметить, что поляки, сосланные в этот период в Якутию, представляли все существовавшие тогда группировки. Например, Шиманский был организатором кружка, связанного идеологически с восстанием 1863 г...
                                                                   Раздел IV
                                                      АДАМ ШИМАНСКИЙ
                                                                (1852-1916)
    Адам Шиманский 1 родился 16 июля 1852 г. в Грушневе [Hruszniewie], в Бельском у. на Подлясье, в семье мелкой шляхты. В 1872 г. окончил гимназию в Седлеце. После получения аттестата учился на факультете права Варшавского университета, который закончил в 1877 г. 2 со степенью кандидата наук. Во время учебы содержал себя репетиторством; некоторое время получал стипендию. С 1873 г. начал сотрудничать с редакциями периодики; писал в «Opiekun Domowy», «Tygodnik Powszechny», позднее в «Kraj» и «Wiek». Правдоподобно в качестве корреспондента какой-то из этих газет Шиманский отправился в сентябре 1877 г. во Львов на аграрно-промышленную выставку. Здесь установил контакт с подпольной группировкой «Национальное Правительство Польши» [Rząd Narodowy Polski], а эта организация назначила Шиманского полномочным комиссаром на польские земли аннексированные Россией и поручила ему создание такой организации не только на территории Царства Польского, но и в Литве и Украине. А. Шиманский начал создавать подпольную организацию с размахом, но без соблюдения конспираторской осторожности. 31 марта 1878 г. он был арестован и заключен в Варшавскую цитадель. Шиманский, как юрист, защищался искусно, никого не выдавая, но его вину подтвердили показания других лиц и компрометирующие материалы. 3 Приговором, объявленным 16 февраля 1879 г. он был осужден на бессрочное поселение в Восточной Сибири. Из Варшавы был выслан 19 апреля 1879 г., и хотя по дороге заболел воспалением легких, однако предпочел ехать дальше.
    В Якутск он прибыл 24 (27?) июля 1879 г. Через год, также в июле, оженился со ссыльной – россиянкой Надеждой Ивановной Смецкой (1850-1905), от которой имел сына Яна. Не в состоянии найти соответствующей работы, Шиманский просил позволения на переселение в деревню, чтобы заняться земледелием. К сожалению этого ему не позволили. Единственно лето 1882 г., ради восстановления здоровья жены (больной туберкулёзом), ему разрешили провести за городом. В ноябре 1883 г. был переселен в Киренск, а в 1884 г. в Балаганск. В результате хлопот тещи Шиманским позволили в марте 1885 г. проживание в ее имении Стрелице, Варнавинского уезда, Костромской губернии, куда прибыли в июне этого же года. Так как Шиманский, воспользовавшись случаем, попытался возвратиться в Варшаву, следовательно, ему официально запретили пребывание в Царстве Польском и отдали под негласный надзор полиции. Позже жил какое-то время в Харькове, между прочим, пробуя адвокатуру, а когда в 1887 г. ему разрешили пребывание в столичных городах, поселился в Петербурге. В 1893 г. выехал в лечебных целях в Галицию, а позднее в Швейцарию. После долгих хлопот в январе 1895 г. ему позволили проживание в Царстве Польском. В 1902 г. переселился в Краков. В 1905 г. умерла его жена. Первая мировая война застала Шиманского на лечении в Друскиниках, следовательно, в Краков вернуться он не мог, а поехал в Москву. Здесь в одиночестве, 4 после продолжительной болезни 6 апреля 1916 г. умер. 5
    В этом месте нужно не только затронуть, но и попробовать прояснить одно очень неприятное, а у нас почти не известное, дело, связанное с личностью Адама Шиманского. То есть, в свое время, - уже после смерти Шиманского – опорочили его имя утверждением, что якобы он проявлял желание составлять доносы. 6 История этой клеветы следующая: В. Г. Короленко в своих воспоминаниях, - написанных много лет спустя, вспоминал также о визите к Шиманскому, описывая их с большой долей симпатии и сочувствия. Однако в первом издании (1923 г.) книги Короленко, которая вышла через 2 года после смерти автора, и текст которой не был авторизован, есть упоминание, якобы сразу же после революции в Якутске нашли переписку Шиманского с предложением услуг по составлению доносов. Сейчас в критических изданиях воспоминаний Короленко выверенных по рукописи автора произведены правки и в частности убрано упоминание о мнимой доносительской инициативе Шиманского. Известный историк якутской ссылки М. А. Кротов в своей книге «Якутская ссылка 70-80-х годов» (М., 1925) базирующейся на архивных источниках, на стр. 236, в биографической справке посвященной А. Шиманскому, обращаясь к воспоминаниям Короленко, категорически утверждает, что «до сих пор ... подобной переписки не найдено». Зато анонимный автор статьи о Шиманском в издании «Деятели...» (1929 г.) поддерживает обвинение мнимого доносительства Шиманского, присовокупляя что не воспользовались его предложением. Ссылаются там на свидетельство В. Пржибовского (?!), пометив в списке литературы: «В. Пржибовский, «Якутский край», 1907, № 14 (Открытое письмо в редакцию)» однако как оказалось, что ни в этом номере, ни в дальнейших ничего подобного нет. Зато есть позиция: «С. В. Пржиборовский «Письмо в редакцию», «Якутский край» 1908, № 6, стр. 4, в котором автор письма сообщает, что не принимает участия в редактировании газеты. О Шиманском нет там ни слова, следовательно автор ссылался на не существующий источник.
    Книга Короленко имела широкий круг получателей, несмотря на это «откровение» о Шиманском она попало в Польшу довольно поздно. Только в 1935 г. Владзимеж Фишер опубликовал в «Tygodniku ilustrowanym» небольшую и довольно сумбурную статейку «Wygnańcy w Syberii». 7 Весь этот трактат был основан на соответствующих частях книги Короленко и сфабрикован для довольно специальных целей – ибо вышел он во втором, очередном номере «Tygodnika», посвященном памяти Ю. Пилсудского. Следовательно во вступлении и заключении обращаясь к его особе – противопоставлял ему «эдакого доносчика», как Шиманский. Через некоторое время весь трактат Фишера был без всяких комментарий перепечатан в рубрике «Обзор прессы» издания «Sybirak» за 1935 г. (s. 75-76). На сколько мне известно, никто до сих пор не выступал в защиту Шиманского. Сегодня, смотря на это с перспективы времени, должны мы признать, что поскольку документальная основа обвинения Шиманского о готовности составления доносов была основана исключительно на слухах, не подтвержденных достоверными источниками, следует его от этого обвинения очистить.
    Долгое время Шиманский был известен лишь как писатель – автор нашумевших некогда «Szkiców» изданных в 1887-1890 годах, а также всего лишь пары работ этнографического характера, изданных с интервалом 20 лет, т.е. между 1885-1905 гг., которые, только смогли и возникнуть как результат его главных заинтересованностей.
    Теперь после последней войны оказалось, что Шиманский носился с честолюбивым намерением написания книги «Якутская земля и ее жители». Соответствующие рукописи находятся в своей главной массе в Архиве ПАН в Варшаве, 8 оные, и некоторые, малочисленные, в Ягелонской библиотеке в Кракове. 9. Эти первые уже разобраны, а о вторых же было совсем неслышно. Скорее всего, обе части материалов некогда составляли единое целое, а, разделив их произвольно только после второй мировой войны, передали одновременно (в 1955 г.) двум разным учреждениям.
    В этой ситуации, разумеется, что сама компоновка рукописей Шиманского, которые дошли до нас по истечении 50 лет со дня его смерти, даже после их провизорского упорядочения, весьма условна. На общий план составления до сих пор не наткнулись, следовательно, тем труднее претворяются попытки выставления точной авторской концепции самой книги. Даже нумерация тетрадей, сделанная самим Шиманским также не очень пригождается, ибо не последовательна, и вдобавок автор использует равно как арабские, так и римские цифры.
    Следует полагать, что Шиманский не сразу наметил себе какую-то конкретную цель, а только по мере нарастания материалов постановил обрабатывать сочинение, согласно намеченных работ, к которым как раз имел материалы. И только позже, уже с надеждой перспективы, принял намерение написания книги, которой дал честолюбивое название «Якутская земля и ее жители». Эту гипотезу выдвинул я наперекор датировки Шиманского, подхваченной З. Педос 10. Итак, обратимся к фактам: Шиманский начал свое вступление словами: «Писано в Якутске в декабре 1879 г.» 11 (дата впрочем, весьма неразборчива), и сразу же сам себе запротиворечил, записывая пару фраз дальше: «Почти пятилетнее пребывание в Якутском крае осуществил в конце концов, с предприятия описания этой земли, несмотря на многие препоны, как могу и умею зачинаю. 12 А ранее этого вступительного предложения вводит нас «in medias res»: «Не предполагал я что творимые записки, поначалу без особого плана и против желания, каким-то образом вырастут в относительно довольно большую работу» 13 Итак, тут мы имеем бесспорно записанные два факта – в начале разрозненные записки и к ним можно отнести дату – декабрь 1879 г., так как Шиманский прибыл в Якутск в июле этого же года а ведь должен был прежде всего как-то обосноваться в новом для себя окружении. А когда настала якутская зима, то свое настроение в то время Шиманский идеально передал во вступительных частях рассказа “Сруль из Любартова”, где читаем: “Уже час я сидел над разложенной работой; однако работа как-то не клеилась, перо само выпадало из руки и непослушная мысль вырывалась далеко за пределы снежного и морозного края. Тщетно взывал я к своему рассудку, тщетно повторял себе уже десятый раз советы доктора, и до сих давал болезни, точившей меня несколько недель, хоть какой-то отпор, сегодня же чувствовал себя совсем беспомощным и бессильным. Тоска по родине пожирала меня, терзала немилосердно... 14 Из этой длинной цитаты четко видать, что нужно ему чем-то заняться, что бы как-то выжить, Но будет ли позволительным делом свидетельство Шиманского поданное в форме литературного вымысла? Еще много лет назад Адам Гжымала-Седлецкий писал о «Szkicach”: «Имею ощущение, что лишь минимальная доля вымысла находится в этих рассказах». 15 Ибо, ведь Шиманский даже сам это хорошо выдатировал в первом предложении рассказа: «Было это в году ... или меньше на год, достаточно что было, а было это в Якутске, в начале ноября, спустя несколько месяцев после моего приезда в эту столицу мороза» 16
    Итак, как видно из вышесказанного, первые письменные работы, назовем их так условно, Шиманского зачались в Якутске в ноябре или декабре 1879 г. но это вовсе не означает, что уже в то время Шиманский имел какой-то готовый конкретный план всей книги! Скорее напротив – Шиманский имея за собой некоторый опыт журналистики, начал только присматриваться в поисках темы. И мне кажется вещью в высшей степени сомнительною, что бы во время якутской зимы Шиманский начал проводить местные исследования, скорее это были библиотечные изыскания. Следовательно, тут сразу нужно отметить, что Шиманский старался накопить чем побольше материалов; очевидно, старательно просматривал доступную ему литературу, делал источниковые выписки, библиографические заметки и другое; по мере надобности даже включал вырезки не только из газет, но даже части книг или рукописей. Не удивляет, следовательно факт, что в некоторых разделах черновой материал стороннего происхождения превышает его собственный, частичного и фрагментарного составления. Некоторые из материалов накопленных Шиманским сами по себе очень интересные. Например, небольшая рукопись на русском языке (5 листов), под названием «Очерки Верхоянского округа» за подписью N. N. 17 - является несомненно первым следом использования фрагмента рукописной работы И. А. Худякова «Краткое описание Верхоянского округа» вышедшей из печати только в 1969 г.
    Варшавские материалы были подробно разобраны Зофьей Педос в такой компоновке, в какой они теперь хранятся. Это освобождает меня от их подробного изложения, но так как я сам познакомился с этими материалами значительно раньше, следовательно, в свою очередь попробую присмотреться к некоторым избранным вопросам, которые с моей точки зрения требуют дальнейшего освещения. Итак, поочередно резюмируя, как сказал выше, принимаю за аксиому, что «Введение» Шиманским было написано уже после его выезда из Якутии, а не в 1879 г. Зато последующие разделы, как «История завоевания Якутского края» или с ним связанным «Сведения о Якутском крае по настоящее время» и продолжение «История якутского краеведения» - могли быть написаны полностью или только начаты в 1882 г. Шиманский иногда датировал начало и окончание своих работ. Однако к ранним принадлежит написанный в 1881-1882 годах гипотетический раздел «Русское население. (Сибиряки)», рукопись B. J. 130/55. А известно, что некоторые темы вытекали одна из другой, следовательно, ничего удивительного, что Шиманский затем занялся темой, как например «История завоевания Якутской земли». Далее непосредственно после исторических разделов Шиманский хотел поместить библиографию – сам написал об этом: «потому что первым, необходимым условием дальнейшего успешного развития каждого знания есть познание того, что же на данном поприще сделано было, следовательно в силу этого, прежде всего приступают к библиографии предмета». 18 Таким образом здесь следует материалы 15 тетради, вместе с дополнением помещенным в 1 тетради, вплоть до этого места структура, присвоенная в некотором моменте Шиманским, полностью понятная. Трудности появляются относительно следующих частей – как видно из нумерации сделанной Шиманским, не был он уверенный очередности дальнейших разделов.
    Следует напомнить нумерацию и название разделов Шиманского (в скобках подаю актуальную нумерацию): 1 (5) «Происхождение якутов»; 2, 3 и без нумерации, следовательно, назвал его 3а (6-8): «Реки»; IV (3); «Горы»; V (4); «Флора»; 6 (9) «Страна и население общая характеристика»; 7 (10) «Климат» (в Варшаве находятся единичные материалы, а полнейшая обработка этого раздела под заглавием «Самый холодный климат света» хранятся в Кракове); 19 8 (11) «Озера. Средства коммуникационные, ярмарки, торговля»; 9 и 10 (12, 13): «Якуты»; 11 (14): «Поляки в Сибири». Но и даже здесь нужно отнести как продолжение раздел теперь хранящийся отдельно «Русская народность (Сибиряки)». Уже даже такой, очень поверхностный беглый взгляд на перечень выше названных проблем, которым Шиманский хотел посвятить отдельные разделы своей книги, указывает отчетливо на то, что на этнографические разделы не предусматривал много места. После исключения вступительных разделов – исторических и естествоведческих остаются разделы: «Происхождение якутов», «Якуты» а также некоторые этнографические материалы в разделе под названием «Озера. Коммуникационные средства» Самые важные вопросы затронутые там Шиманским были выписанные З. Педос – правда, в несколько спорадической форме. Однако следует отметить, что хотя перечень вопросов, поданный самим Шиманским (имею ввиду названия подразделов) намного более подробный, но также это не очень нам дает понимания о состоянии закончения некоторых разделов. А этому, как увидим ниже, сам Шиманский придавал большое внимание.
    Шиманский на каком-то этапе работы начал отдавать себе отчет в нагромождающихся перед ним трудностями. Свидетельствуют о том такие оговорки содержащиеся во «Вступлении»: «Работу разделил на разделы из которых каждый отдельно представлять будет законченное целое. Ежели не осилю обработать все разделы, то, что читатель получит – получит в целостности без отрывков». 20 Иначе говоря, план амбициозный целостности должен был быть в конце реализован этапами. Шиманский поставил себе высокие требования, желая дать читателям отдельные произведения полностью законченные. Он начал реализовывать свой план этапами: в 1885 г. опубликовал по-русски статью о «Пище якутов»; 21 это небольшая, 10 страничная монографическая статья может быть хорошим примером исследовательских возможностей Шиманского. Была это хорошая, материалоемкая статья, в которых после вступительных замечаний автор дал очередной список блюд: 1 мучных (хлеба и его суррогатов), 2 мясных, 3 рыбных, 4 молочных а также окончание. Для примера процитируем пожалуй выдержку их вступления, а так же окончания, которые дают нам большее отображение общих взглядов Шиманского.
    «Сформированный ими [т.е якутами – В. А.] обиход ежедневной жизни настолько целесообразен, удобен и так превосходно приноровлен к местным условиям, что почти без изменения принимается и пришлым русским населением, способствуя тем отчасти его ассимиляции с якутской массой. Не будь на Лене якутского народа, весь этот обширный край, из-за чрезмерной суровости своего климата, долго еще был бы закрыт для европейской колонизации, а дальнейшее развитие и успехи этой колонизации прямо зависят от развития якутского народа. Поэтому сохранение стойкости и энергии этого симпатичного племени составляют прямой интерес всех цивилизованных людей вообще, сибирского же оседлого населения в особенности.
    Теперь, когда под влиянием новых условий в жизни якутов происходит резкий экономический переворот, когда этот, до сих пор преимущественно пастушеский народ, отчасти рыболовный народ, неохтно охотничий народ, начинает в главном центре своей оседлости переходить к земледелию, все более и более привыкая к употреблению хлеба. может быть, не бесполезно будет узнать, чем и как кормиться теперешний якут и отвечает ли это питание необходимейшим требованиям тамошних условий». 22
    После разбора отдельных видов пищи Шиманский заключает: «Из всего вышесказанного можем сделать следующее выводы: 1). Якутское население лишившись значительной части самых питательных, легкоусвояемых мясных продуктов и, получив вместо таковых менее питательные с большей затратой энергии, приготавливаемые притом очень не умело, теряющие свою жизненную энергию. 2). Вследствие исключительно суровых климатических условий страны, занимаемый процесс истощения народа и затем вымирание обнаруживается скоро и совершается быстро. 23
    Не касаясь этих общих выводов, следует вспомнить, что статья затрагивала очень конкретную проблему. Следовательно, очень жаль, что Шиманский не продолжил такого рода работ. Но следует также осознать что был это как раз 1885 г. Следовательно, дата опубликования первой этнографической статьи о якутах была одновременно датою переезда Шиманского в Европейскую Россию и прежде всего от декабря того же года начинают появляться в печати его литературные работы, названные скромно «Очерками». Известно, что в 1885-1890 годах Шиманский – занимаясь в основном литературным творчеством – в силу обстоятельств вынужден был отказался от научной деятельности. После издания второго тома «Очерков» в 1890 г., он начал их снова. Видать это хотя бы из того, что в день 16/28 апреля 1891 г. на заседании этнографической секции ИРГО прочитал доклад «О происхождении и значении названия «Тунгус». 24 Возможно он имел в то время эту работу готовой, но по каким-то неизвестным причинам медлил с ее опубликованием несколько лет.
    Трудно теперь утверждать, чем Шиманский занимался в последующие годы. Однако можно допустит что он постепенно – поочередно начинает отказываться от некоторых тем, когда оказалось что темы, к которым сам собирал материалы, были обработаны другими. Вероятно, прежде всего, отпал раздел: «Русская народность. (Сибиряки), ибо занимался им только в 1881-1882 годах. Далее, по очереди: «Поляки в Сибири», так как вышла книга Либровича; следующей отпала библиография, так как на переломе 1891/1892 г. вышла 3-х томная общесибирская библиография Межова, а в 1892 г. библиография Якутии пера Приклонского. Думаю, что как временному жителю Петербурга и члену ИРГО Шиманскому в какой-то момент нетрудно было узнать о том, что Серошевский готовит к печати свою монографию «Якуты». Он должен был про это знать, ибо до того как она вышла из печати, Шиманский засел за очень амбициозную работу «Сравнительный словарь якутов». 15 Работал над этим трудом он добрых нескольких лет – самое меньшее где-то до 1901 года – вместил в нем 200 якутских слов и подал эквиваленты в следующих языках: немецком, польском, литовском, русском, сербскохорватском, греческом и латинском. Уже подбор языков, на которых подавал аналогии, говорит сам за себя! Вероятно Шиманский допускал, что в области лексикографии нет конкуренции. А ведь известно, что первое издание первого выпуска словаря Пекарского вышло в 1892 г., а второе в 1907 г.
    С другой стороны также известно, что в последних годах прошедшего века Шиманский занимался литературным творчеством. А именно он написал довольно специфическое литературное произведение: «Z jakuckiego Olimpu. Iurdiuk Ustuk Us. Basń». Отрывки из него он напечатал в издании «Prawda. Książka zbiorowa dla uczczenia dwudziestopięcioletniej działalności Aleksandra Świętochowskiego, (нужно отметить, что тут якутскую тематику он презентовал вместе с Серошевским), Варшава, 1899, с. 455-463. Целиком оно уже было готово в 1900 г., но видимо он не нашел издателя, так как это произведение вышло на средства автора только в 1910 г. в Кракове. С. Калужинский так оценил это сочинение: «Очень интересная позиция, свидетельствующая о хорошем знакомстве автора с якутским фольклором, является сказка Шиманского «Z jakuckiego Olimpu», основанная на якутских мотивах и учитывающая многие якутские реалии, хотя оперирующая также различными более общими метафорами. Эта, в заключительных частях немного ужасающая, сказка содержит много верно переведенных якутских слов (иногда не в самой лучшей транскрипции) что свидетельствует, что якутский язык не был Шиманскому чужд». Следует обратить внимание на интересный, не замеченный прежними исследователями Шиманского факт, что автор на много больше якутских слов ввел во время публикации отрывков, чем в более поздним книжном издании. Для примера достаточно сравнить хотя бы только один фрагмент – начало VII раздела (стр. 22-23) книжного издания с первой публикацией («Prawda ...», s. 457) и увидим отчетливо, что из первоначального текста были удалены как раз короткие фразы и отдельные якутские слова. Из этого ясно следует, что Шиманский обуславливался разборчивостью текста, а популяризация якутского фольклора не была главной целью автора. Несмотря на богатый якутский стаффаж, и не только якутский, ибо мотив белого шамана или мотив мастера кузнеца – подмечен уже давно другими, и показанный Мирча Элиаде – имеет более широкий радиус действия. Это были единственно средства выражения, а главная цель уже давно была замечена проницательным исследователем творчества Шиманского Яцимирским, который писал, что «идея сказки – судьба выдающихся личностей в обществе». Однако Яцимирский попал в другую крайность, утверждая, что «рассказ написанный в форме якутской сказки; но этнографического характера... не имеет, и форма его объясняется скорее всего цензурными соображениями». Из оценки нынешнего историка литературы Е. Кандзели, который отметил ряд вопросов художественного и идейного характера, процитируем только окончание, касающееся стихотворных фрагментов: «Стихи, в которых шаман произносит свои просьбы и пророчества, а также возносит молитвы к солнцу, относятся к самым слабым фрагментам сказания». Останавливался я над этим вопросом только для того, что бы показать, какие были цели Шиманского и как различно ее интерпретировали.
    В половине десятилетия между написанием и опубликованием «Z jakuckiego Olimpu», нам известна последняя взятая Шиманским попытка возвращения в науку. Это была публикация работы, в принципе давно готовой (доклад прочитан в 1891 г.): «О происхождении и значении названия «Тунгус» - Происхождение и действительное значение слова «Тунгус» (с обозначением что это «перевод автора с польской рукописи».) Эта работа вышла в 4-м номере 17 годовика (1905) издания «Этнографическое обозрение» 31 А ровно через год вышла полемическая статья из под пера Э. Пекарского, 32 в которой Шиманский мог между прочим прочитать о себе, что «он к сожалению, не только не разъясняет сколько-нибудь доказательного действительного значения слова «тунгус», а вносит в проблему еще большую путаницу, основывая свои выводы на данных языка, с которым он знаком только поверхностно» 33
    Не подлежит сомнению, что Пекарский, скорее всего, был прав, но надо думать как это мнение мог воспринять болезненно чувствительный Шиманский. Никогда он уже не принимал участия в научных делах, и пожалуй никому не похвалился своим давнишним намерением написания книги о Якутской земле, хоть сам о ней не забывал; хронологически последний след материалов собранных Шиманским хорошо датирован – им является вырезка статьи «Якутское национальное движение» из газеты «Czas» за 19 декабря 1909 г. 34
    Следовательно, достаточно сопоставить даты 1879-1909 – как раз прошло 30 лет с момента прибытия Шиманского в Якутию, тем временем, впрочем, Якутия также изменила свой облик.
    Пробуя определить место Шиманского в истории исследования якутов, следует, вспомнит один, но очень важный и, пожалуй, имеющий решающее значение факт. А именно Шиманский в течение почти всего своего времени нахождения в Якутии, за исключением лета 1882 г., которое провел в неизвестно какой-то местности, был жителем города Якутска. Этим в принципе он отличается от других наших исследователей, которые, пребывая по необходимости сами долгие годы среди якутов, имели намного большие возможности их познания. Хотя Якутск не был в то время слишком большим городом, однако как резиденция губернатора имела свой довольно выраженный специфический облик, а известно, какую роль в таком городе могли играть туземцы – что бы их увидеть в естественном окружении, нужно было выйти на прогулку загород. Такие прогулки за город и гостеприимный прием в якутской юрте прекрасно описал сам Шиманский в рассказе «Столяр Ковальский». 35 Но такие контакты были недостаточные в провидении систематических исследований, что в силу обстоятельств отразилось на полученных результатах. Очевидно, что то, что Шиманский успел собрать в области этнографии, имеет свою ценность как дополняющий и сравнительный материал. Но с другой стороны не можем делать из него ни предшественника, ни тем более лучшего знатока якутов чем В. Серошевский, как этого хочет З. Педос. 36 Первенство Шиманского есть относительное. А. Шиманский был в 1879-1884 годах, а 12 лет Серошевского припадают на период 1880-1892 гг., при чем этот последний не только намного дольше пробыл в Якутии, а к тому же охватил несравненно более широкий географический радиус действия.
    Итак, может не столько в реализации исследований – как в амбициозном намерении написания книги о «Якутской земле и ее жителях» нужно искать место Шиманского. А что с этим намерением справиться не смог, это не столько его вина – ведь по личному наблюдению знал только якутов. Что бы подать обработку в широком понимании якутской земли – для этого необходимо хотя бы поверхностное знакомство с несколькими народами - жителями этой земли. Знал об этом хорошо сам Шиманский и оставил свои намерения. Можем мы единственно восторгаться Шиманским за его интеллектуальную настойчивость и добросовестность – не опубликование вещей, которые не считал полностью законченными. Тем не менее, однако, нужно было бы наверное опубликовать то, что после него осталось, так как одинаково работы более законченные например о пище, так и полевые заметки – касающиеся этнографической тематики. 37.
--------------------------------------------------------------
    1) Последнее время А. Шиманским занимался Е. Кандзеля, который в издании Obraz literatury polskiej XIX i XX w., seria 4: Literatura Polska w okresie realizmu i natyralizmu, t. 4, Warszawa 1971, s. 405-427, посвятил ему статью: Adam Szymański (s. 405-416), присовокупив библиографию и биобиблиографию (s. 416-419), и отрывки из Szkiców (s. 419-427). Польская литература там учтена вплоть по 1966 г., хотя отсутствует трактат Фишера (см. ниже), кроме того Кандзеля не цитирует никаких, как российских так и советских, работ.
    2). Дату окончания университета приводит В. Фельдман, Wspólczesna literatura polska, wyd. 5, Warszawa 1908. Степень кандидата фиксируют полицейские акты, см. Kółka socjalistyczne, gminy i Wielki Proletariat. Procesy polityczne 1878-1888. Zebrał i opracował L. Baumgarten”, Warszawa 1966, s. 47.
    3). О процессе Шиманского, кроме цитированных работ E. Kандзели, Adam Szymański, с. 406, примечание 2, следует также учесть работу Т. Г. Снытко «Русское народничество... с. 106-109 и далее согл. индекса.
    4). Тут следует также упомянуть о том, что существует целый ряд свидетельств о пошатнувшемся психическом состоянии у Адама Шиманского. Вскользь упоминает об этом С. Стемповский, записывая: «Ташкент несомненно исказил этот трезвый, ясный ум и энергичный характер [т. е. Августа Врублевского – В. А.]. Вспомнились тут и судьба подававшего большие надежды автора сибирских Szkiców Адама Шиманского, после возвращения его из ссылки». - см. S. Stempowski, Pamiętniki, Wrocław, 1953, s. 112. Совершенно открыто об этом писал В. Г. Короленко, утверждая что первые признаки мании преследования у А. Шиманского заметил уже во время нахождения его в Якутске т. е. в 1883 г. - см. В. Г.Короленко, «История моего современника», т. 3, «Собрание сочинений», т. 7, Москва 1955 г., стр. 363-366, а также т. 10, Москва 1956, с. 581 (письмо к М. П. Сажину, дат. 4-17 XI 1920). Наверное, здесь следует искать причины полного одиночества Шиманского – о пребывании его в Москве местное польское землячество узнало только после его смерти! [L. Коzłowskij] Л. Козловский, «Памяти Адама Шиманского», «Русские ведомости», № 72 за 29 ІІІ 1916 г., цит. по: В. Г. Короленко, Собрание сочинений, т. 7, с. 366. В Кракове он также жил в полном одиночестве, см. прекрасный мемуарный очерк: K. Estreischerа, Pan Szymański, «Nowa Polska», R. 4, 1945, nr 3, s. 164-170. Перепечатка в книге: Nie odrazu Kraków zbudowano, Londyn 1945, s. 138-146, а также послевоенном издании.
    5). Факты, касающиеся биографии Шиманского приведены из: [аноним] Adam Szymański [в:] Księga pamiątkowa siedlczan, 1844-1905, Warszawa, 1927, s. 435-441; J. Kądzielа, Adam Szymański; М. А. Кротов, «Якутская ссылка 70-80-х годов»..., согл. индекса, а также «Деятели революционного движения в России», т. 2, вып. 4, Москва 1923, стб. 2023-2024.
    6). Желая прояснить дело мнимого предательства Шиманского я столкнулся с трудностями, то есть не смог добраться до первого издания В. Г. Короленко, «История моего современника» за 20-е годы. Располагал только изданием 1955-1956 годов. Там на с. 410, т. 7. читаем, что оно было издано по первому изданию, а к книге IV, под назв. «Якутская область», осуществлены правки по рукописи.
    7). W. Fiszer, Wygnańcy w Syberii, «Tygodnik ilustrowany» R. 76, 1935, s. 434.
    8). Первую заметку о материалах Шиманского в Варшаве, если не считать описей Архива ПАН, опубликованных его директором З. Колянковским, подала Г. Обуховска-Пысёва, Polski badacz ziemi Jakutów, „Problemy”, R. 13, 1957, s. 355-356. Более основательно обработала их З. Педос, O materiałach jakuckich Adama Szymańskiego w zbiorach Archiwum PAN w Warszawie, „Przegląd Orientalistyczny” 1962, nr 2, s. 158-163.
    9). Обстоятельному описанию краковских материалов я обязан любезности доктора наук Веславу Беньковскому. Вот их опись согласно сигнатур Я[геллонской] Б[иблиотеки]: «130/55, название: Ludność rosyjska (Sybiracy), объем 135 листов (некоторые исписаны частично). Это черновые заметки, написанные около 1881/1882 г., главным образом выписки основанные на источниках, статистические данные и попытки частичной обработки. 134/55, название: Słownik porównawczy jakucki Adama Szymańckiego - работа начата в марте 1895 г. Тетрадь окончена 17/29 ноября 1899 г. (Тетрадь 1-2), объем сторон 102+68 (исписанных). 135/55, название: Słownik porównawczy Adama Szymańckiego: I Тетрадь переписанная второй раз. Работа начата в марте 1895, в первом варианте окончена по 200-е слово в марте 1900 г. Повторное переписывание начато 18/30 марта 1900 г. Окончено 10/23 февраля 1901 г. по 126-е слово, объем сторон 142. II тетрадь в первой варианте по 200 слово. Во втором варианте с 126 по 200 слово начата 10/23 февраля 1901 г. и окончена (?). 136/55, разное: а. черновик статьи «О происхождении и значении названия Тунгус» – работа написана как реферат для прочтения на собрании отдела Этнографии Императорского Русского Географического общества 16/28 апреля 1891 г. Объем 84 листа, а также оттиск этой статьи; б). Черновик и чистовик раздела «Najzimniejszy klimat na świecie», oбъем 28 листов».
    10). Z. Pedos, O materiałach..., s. 159; «Комплект [...] начат был уже на первом году пребывания Шиманского в Сибири т. е. в 1879 году».
    11). A. Szymański, Ziemia jakucka i jej mieszkańcy. (Рукопись Архива ПАН, Варшава, sygn. III-24, zespół I z. 1: „Wstęp” k. 2, s. 1.)
    12). Там же.
    13). Там же.
    14). Adam Szymański, Szkice. Lwów-Warszawa-Kraków 1921, s. 5-6.
    15). A. Grzymała-Siedlecki, Słowo wstępne [до:] A. Szymański, Szkice, s. XXI.
    16). A. Szymański, Szkice, s. 3.
    17). A. Szymański, Ziemia jakucka..., zespół III: „Materiały osób obcych”, nr 24.
    18). Там же, zespół I: „Wstęp”, k. 2, s. 2.
    18). Рукопись B. J. 136/55, s. 28.
    20). A. Szymański, Ziemia jakucka..., zespół I: „Wstęp” k. 2, s. 2.
    21). [A. Szymański] А. И. Шиманский, Пища якутов, «Известия ВСОИРГО», т. 16, 1885, с. 310-319.
    22). Там же, с. 310-311.
    23). Там же, с. 319.
    24). См. рукопись этой статьи, B. J. 136/55.
    25). См. примечание 9.
    26). См. A Szymański, Z jakuckiego Olimpu..., Kraków 1910, s. 149: „Petersburg 1900 r.”.
    27). S. Kałużyński, Polskie badania..., s. 188-189.
    28). А. И. Яцимирский, Новейшая польская литература от восстания 1863 г. до наших дней, т. 1. СПб. 1908, С. 399.
    29). Там же.
    30). J. Kądziela, Adam Szymański, s. 414.
    31). [A. Szymański] А. Шиманский, Происхождение и действительное значение слова «тунгус». (Перевод автора с польской рукописи), «Этнографическое обозрение», Г. 17, 1905, № 4, с. 106-117.
    32). [E. Piekarski] Е. К. Пекарский, К вопросу о происхождении слова «тунгус», «Этнографическое обозрение», Г. 18, 1906, № 4, с. 206-217.
    33). Там же, с. 206.
    34). A. Szymański, Ziemia jakucka..., zespół II: „Materiały warsztatowe”, z. nr. 21.
    35). A. Szymański, Szkice, s. 76.
    36). Z. Piеdоs, O materiałach..., s. 160 przypis 11, s. 161.
    37). Ненужное терминологическое замешательство внесла З. Педос (там же, s. 161) которая, разбирая этнографические материалы и также их называя, ни с того ни сего заключила: «При общей оценки достояния рукописного наследия Адама Шиманского главное внимание притягивают материалы посвященные якутскому фольклору». (s. 163). Ведь в польской науке, как и в какой другой, а также в СССР под термином «фольклор» понимается единственно устное народное творчество, а этого в материалах Шиманского по правде нет! Это самое повторяет за З. Педос и С. Калужинский, Polskie badania..., s. 188.
                                                               Раздел IX
                                                     ДРУГИЕ СОЧИНЕНИЯ
                                                       конца XIX — начала XX в.
                                             1. ВСТУПИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
    После знакомства с деятельностью наших ведущих исследователей Якутии перейдем к следующему разделу. Он будет касаться тех ссыльных, которые находились в ссылке приблизительно начиная с 1880 г. Основная разница между ними следующая: А. Шиманский, В. Серошевский, Э. Пекарский, Н. Виташевский, С. Ястремский проводили программные исследования жизни якутов. Тогда как описываемые и этом разделе личности, зная предыдущие достижения исследователей, подобных шагов не предпринимали и не изучали язык, за исключением острой необходимости...
                                                                   *  *  *            
    В это время наступил основательный перелом в познании края. Если Ф. Богданович может считаться продолжателем ранних мемуаристов (явление, известное больше из других районов, тогда как среди наших ссыльных в Якутии не встречалось), описывавших экзотику чужой среды, то на последних ссыльных «давила» мысль о том, что на эти темы уже писали и писали лучше, чем пытались они. Например, Ю Цианглинский пишет: «... через тайгу, или сибирский лес, известный нам из набросков Шиманского и повести Серошевского...» 43....
---------------------------------------------------------------
    43 J. Ciągliński, Z krain polarnych, „Wszechświat”, R. 22, 1903, s. 723.
                                                                      ЗАКЛЮЧЕНИЕ
    ...Эта четверка - В. Л. Серошевский, Э. К. Пекарский, Н. А. Виташевекий и С. В. Ястремский - достигла, несомненно, наивысшего уровня творчества. Все остальные исследователи по сравнению с ними имеют намного меньшее, в основном, только дополняющее значение. Из них, тем не менее, важно упомянуть о следующих трех исследователях: Адаме Шиманском, имевшем амбициозные намерения написать книгу o Ziemi jakuckiej i jej mieszkańcach, которая не базировалась на конкретных исследовательских наблюдениях....
    /Armon W.  Polscy badacze kultury Jakutów. [Monografie z dziejównauki i techniki. T. CXII] Wrocław-Warszawa-Kraków-Gdańsk. 1977. S. 11-12, 16, 30, 56, 70-81, 141, 161, 165, 175, 177./