понедельник, 3 февраля 2014 г.

Адам Шиманский в описаниях. Ч. 1. Койданава. "Кальвіна". 2012.




                                                                    ГЛАВА VII.
                                             ПОЛЬСКАЯ ЛИТЕРАТУРА О СИБИРИ
    ...Новый контингент ссыльных явился после восстания 1863 г., и новый ряд польских воспоминаний о Сибири, как например гр. Кердея, Чаплинского, Немоёвского, Андриолли (известного художника), Пурка, Альбина Кона и др. 1). Кроме личных воспоминаний, сибирское изгнание отразилось и в произведениях художественной беллетристики: таковы замечательные рассказы Шиманского - талантливо исполненные и проникнутые чувством эпизоды польской ссылки (действие в Якутской области и на Лене), по манере и даже по некоторым сюжетам напоминающее Короленка 2), и основное настроение которых - тоска по родине 3).
---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
    1) Librowicz, стр. 174-175, 190—194. О множестве ссыльных поляков в Сибири с 60-х годов см. у Орфанова, «Въ дали», 1889, стр. 4-8, 23 и др.
    2) Adam Szymański, Szkice, I. Спб. 1887. В последнее время г. Шиманский живет в Петербурге и в 1891 делал доклад в Географ. Обществе об инородцах Восточной Сибири. Его рассказ «Перевозчикъ», в переводи В. Сем. помещен в «Сибирскомъ Сборникѣ», вып. I. М. 1892. Несколько рассказов, во французском переводе, были в Revue d. d. Mondes.
    3) Другие указания из польской литературы о Сибири см. у Межова, «Сибирская Библіографія», т. I (Спб. 1891), стр. 488-484. № 6429—6455; но многое, напр. самая книга Либровича, здесь пропущено.
    /А. Н. Пыпинъ.  Исторія русской этнографіи. Томъ IV. Бѣлоруссія и Сибирь. С.-Петербургъ. 1892. С. 318-319./


    ШИМАНСКИЙ, Адам, выдающийся писатель, был в 1873-1875 гг. сотрудником „Opiekuna domowego”, в 1877 г. „Tygodnika powszechnego”, в 1876-1877 гг. „Kraju”. Издал „Szkice” (т. I, 1877, II, 1890).


    /S. Orgelbranda Encyklopedja Powszechna z ilustracjami i mapami. Tom XIV. Warczawa. 1903. S. 324./


    Дешевые издания Посредника: Тоска по родине. Рассказ политич. ссыльного. А. Шиманского. Пер. с польск. Стр. 16. [...]
    Небольшой рассказ г. Шиманского «Тоска по родине», передовая воспоминания сосланного в Сибирь поляка, рисует с выразительностью, теплотой и поэтичностью то невыразимо удрученное состояние духа, которое испытывает почти каждый человек, перенесенный на долгие годы волею судьбы в далекую от родины страну и которое становится бесконечно тягостнее и невыносимее для тех, кто вынужден переживать его в условиях ссылки в стране, безусловно чуждой ему во всех отношениях. Особенно хорошо обрисован в рассказе тип старого еврея, ссыльно-поселенца, хотя и продолжающего добывать средства к существованию традиционным мелким, торгашеством, но в то же время внутренне глубоко страдающего болезнью, которой он не в силах ни понять, ни выразить и единственное редкое облегчение которой он находит в те минуты, когда ему встретится земляк и бесхитростно вспоминает, вместе с ним о том, как там, далеко, за прекрасным Бугом, где-то перед хатами растут на тычинах мальвы и фасоль, о маленьких пташках, о зеленеющих лугах и лесах; вспоминают об этом ссыльные земляки, и слезы умиления текут из их глаз и согревают их в то время, когда кругом бушует снежная вьюга и трещать стены от 40-градусного мороза.
    /Вѣстникъ воспитанія. Москва. №. 4. 1907. С. 59./


    ШИМАНСКИЙ (Адам Szymański) - польский беллетрист. Род. в 1852 г.; окончил варшавский унив.; в 1879 г. был арестован за попытку организовать борьбу с правительственным гнетом и сослан в Якутск. Здесь Ш. были написаны первые его рассказы из жизни ссыльных; в них, по мнению критики, впервые после Мицкевича так сильно выражена тоска по родине («Srul z Lubartowa», «Dwie modlitwy»). Вторая отличительная черта рассказов Ш. - тот культ «человека», который немного спустя более ярко выразил В. Серошевский, также в сибирских рассказах, но из жизни дикарей и инородцев. Ш. находил «человека» и в отвратительно пьяном перевозчике («Przewóźnik»), и в самом «обыкновенном» еврее, разделяющем судьбы ссыльных поляков и оттого «ставшем поляком». Рассказы Ш. собраны в 2 томах его «Эскизов» («Sckice», 1886 и 1891), выдержавших несколько изданий и переведенных на все почти европейские языки, в том числе и на жаргон. Ш. написал еще несколько очерков по этнографии сибирских инородцев. На русский яз. переведены: «Мацей Мазур» («Русская Мысль», 1888, III); «Перевозчик» («Сибирский сборник». Приложение к «Восточному Обозр.», 1891); «Земляк» («Русские Ведом.», 1892, № 251); «Тоска по родине» («Мир Божий», 1893, III); «Пан Антон» («Сибирь», 1897, №№ 79, 141 и 142); «Сруль из Любартова» («Еврейские силуэты», 1900 и «Образование», 1905, I); «Неудавшийся пир» («Русские Ведом.», 1906, № 42) и др. См. Веневич, «Очерки современной литературы» («Русск. Курьер», 1888, № 96); Марченко, «Заметка о новейшей польской беллетристике» («Русские Ведом.», 1889, № 182); И. Кучинский, «Новые в польской литературе» («Нов. Вр.», 1903, № 9781).
    /Энциклопедическій словарь. Дополнительный томъ ІІ. Издатели: Ф. А. Брокгаузъ (Лейпцигъ). И. А. Ефронъ (С.-Петербургъ). С. – Петербургъ 1907. С. 884./


    Эд. Пекарский
                             К ВОПРОСУ О ПРОИСХОЖДЕНИИ СЛОВА «ТУНГУС».
    Известный польский писатель А. И. Шиманьский в статье своей, помещенной в № 4 «Этнографического Обозрения» за 1905 г., стр. 106-117, делает попытку выяснения происхождения и действительного значения слова «тунгус» 1). Автор не удовлетворяется теми сведениями, которые добыты по данному вопросу всеми исследователями и путешественниками, и желает внести в разъяснение вопроса и свою посильную лепту. К сожалению, он не только не разъясняет сколько-нибудь доказательно действительное значение слова «тунгус», но вносит в вопрос еще большую путаницу, основывая свои выводы на данных языка, с которым он знаком лишь поверхностно. В этом случае он напоминает г. Серошевского, который в своем большом этнографическом труде о якутах не обнаружил основательного знакомства с якутским языком. Чтобы не быть голословным. сошлюсь хотя бы на утверждение г. Серошевского, что березу якуты называют будто бы барыня дерево, обувь из мягкой дымленой кожи (т.е. ровдуги) — сарами 2) на перевод слова ölüü (доля, часть) через смерть и т. д. То же самое мы видим и у г. Шиманьского. Постараемся это доказать и попутно исправить сделанные г. Шиманьским ошибки, чтобы исследователи, незнакомые с якутским языком, не были введены в заблуждение слишком авторитетными суждениями нашего автора.
    Отвергая все прежние толкования слова «тунгус», автор соглашается, однако, признать за ним тюркское происхождение и старается, прежде всего; восстановить правильную транскрипцию слова, пользуясь для этого почему-то фонетикой якутского языка, а не какого-либо другого. Из троякой транскрипции названия (Тунгус, Тингус, Тонгус) автор останавливается на двух допустимых якутской фонетикой формах: тонгус и тунгус, из коих последнюю форму считает чуждою тюркам переделкою на том основании, во-первых, что в якутском языке название это звучит тонгус и, во-вторых, что раз эта форма с гласным о в первом слоге сохранилась в наречии, которое признано яко бы «одним из древнейших и чистейших отпрысков тюркско-татарских языков», то «это о древнее попыток его изменения». Не говоря уже о том, что большая древность якутского языка в ряду других многочисленных тюркских наречий далеко еще не доказана и даже с успехом может быть оспариваема (позволяю себе сослаться в данном случае па мнение такого авторитетного тюрколога, как акад. В. В. Радлов), но и признание древности языка не дает нам права утверждать, что тунгусы и их тюркское название были также издревле известны якутам. Далее, по мнению автора, «попытки видоизменения звука о в у не тюркские попытки, ибо тогда вышло бы, что предшествующая гласная ассимилировалась последующей, что по законам фонетики невозможно». — «По законам этим — категорически утверждает г. Шиманьский — последующая гласная никогда не ассимилирует предыдущей, а, наоборот, предшествующая ассимилирует последующую». — Мне не встречалось употребление термина «ассимиляция» в применении к гласным звукам, а потому я буду говорить о замене одного гласного звука другим. Примеров, в коих предшествующий гласный заменяется таким же звуком, какой стоить в данном слове последующим (т.-е., по терминологии автора, в коих последующая гласная ассимилирует предыдущую), можно привести подавляющее множество, но здесь для нашей цели достаточно ограничиться теми примерами, кои приведены в § 37 «Якутской Грамматики» С. В. Ястремскаю (Иркутск. 1900): ынах корова переходит в анах, сытā уметь в сатā, тäрī кожа в тірī, äнгін разный в інгін, сäті веревка в сітī. И т. д. Таким образом, именно на основании «признанных наукою законов гармонии и замены гласных» нельзя сделать, как это делает автор, тот вывод, что «форма тонгус есть единственно-правильная и изменяемой быть не может»; этим я отнюдь не хочу сказать, что эта форма менее правильна, чем форма тунгус, я лишь указываю, что приводимые автором соображения в пользу исключительности первой формы не выдерживают критики, и считать «принятую европейцами форму тунгус» отступлением от чистой формы, несогласным с законами тюркской фонетики, нет никаких оснований.
    Согласимся с автором, что чистая форма названия будет тонгус, и обратимся к тому способу, при помощи которого автор старается отыскать «действительное значение загадочного слова».
    «Слово тонгус есть сложное и образовалось из двух самостоятельных слов: тонг (tоng) и уос (üоs)». Откуда это следует, на каком основании разлагает автор олово тонгус на два приведенных им слова — неизвестно, но я позволю себе тут же заметить, что за таким расчленением слова нельзя признать, прежде всего, научности приема, на которой неоднократно настаивает автор. В самом деле, если бы слово тонгус образовалось из слов тонг и уос, то последний слог должен бы был быть долгим, т.-е. мы слышали бы тонгӱс, а не тонгус. Сам г. Шыманьский, чувствуя, что здесь что-то неладно, объясняете нам, что «первоначальное тонгуос, лишь только стало применяться к человеку и животному, должно было подвергнуться переработке. Ассимилируя последнее о в у, получилось тонгус, и это осталось названием человека. Не желая же оскорблять этого человека, для обозначения животного ассимиляция гласных пошла дальше, и тонгус перешло в тонгос». Из приведенной цитаты явствуете, во-первых, что ассимиляция гласных можете происходить без каких-либо последствий для изменения слова в звуковом отношении, ибо два рядом стоящих у не превращаются в у долгое, как бы это следовало, а остается одно краткое у, а другое такое же краткое, едва только ассимилировавшись, поспешило просто выпасть, и, во-вторых, что ассимиляция гласных подчиняется (странная мотивировка!) соображениям нравственного характера, и то же слово «тонгус» она, для обозначения свиньи, переделывает в «тонгос». Таким образом, в применении к человеку последующая гласная, оказывается, — вопреки выше приведенному утверждению автора, — ассимилирует предыдущую, а в применении к свинье, «наоборот, предшествующая ассимилирует последующую». Такое удивительное послушание ассимиляции гласных дает возможность нашему автору написать следующую чувствительную тираду:
    «Нельзя при этом, рассматривая происхождение и значение слова тонгус, не заметить того чувства деликатности (!), с каким почти дикие племена оставались верными дивным законам (?), коим следуют языки в своем развитии, пользуются этими законами для избежания (!) оскорбительных синонимов».
    Но последуем за нашим автором дальше.
    Разложив слово тонгус на два, автор признает, что отыскать значение второго составного слова — уос — нетрудно; не то со словом первым — тонг, для отыскания значения коего автор берет большую группу слов якутского и алтайского языков с корнем тонг и делит ее на три части, между которыми и старается установить логическую связь. К первой части отнесены слова, служащие для выражения понятия холода; ко второй части отнесены слова, обозначающие стучание, рубку, шум, при чем в эту же часть попали такие слова, как тонгу (засека для ловли оленей) и тонгонох (локоть); наконец, к третьей части отнесены слова: тонгус (тунгус), тонгусту (по-тунгусски) и тонг, «известное Бэтлингу в таком выражении, как тонг-нучча, но неправильно причисленное им к тонг — мерзлый и не совсем правильно переведенное им одним только выражением еin Stockrusse». Употребив полстраницы для доказательства неправильности такого причисления, автор сам на другой же странице вынужден признать, что „тонг в выражении тонг-нучча действительно есть дальнейшее развитие тонг — мерзлый», но, видите ли, «значение его в этом сложном слове столь далеко от первоначального, что приобресть его оно могло, перейдя известную ступень». Такой ступенью послужило слово тонгус».
    “Слово это сложное, — продолжает автор, — состоит из двух слов: тонг — мерзлый и уос, что, по Бэтлингу и Уваровскому, значит губы, рот, а по Порядину — и это, как увидим, вернее — верхняя губа». Прежде всего, уос, по Бэтлингу, значит только губа вообще (Liрре), а не губы и, тем более, не рот. Затем, что касается Порядина, то, хотя у него, действительно, уос передано через верхняя губа, но это еще не значит, чтобы Порядин был прав, а Миддендорф и Уваровский, по материалам коих, между прочим, Бэтлинг установил значение данного слова, — ошибались. Напротив, они-то и оказываются правы, ибо в сказках сплошь и рядом встречается выражение: «поцеловались они в верхние губы по три раза, а в нижние по шести раз», при чем слово губы в обоих случаях передано чрез уостар (множ. число от уос), с прибавлением слов верхний и нижний, хотя для обозначения нижней губы у Бэтлинга и Порядина имеется редко употребляющееся слово сымысах, означающее собственно нижнюю часть лица (с нижнею губою и подбородком). В виду такого неоспоримого свидетельства, как сказочное выражение, можно не считаться с дальнейшими соображениями автора в пользу верности толкования слова уос у Порядина: уос потому де должно означать верхнюю губу, что у свиньи именно последняя отличается отвердением и т. д. (стр. 114).
    «Тонг-уос первоначально означало: по отношению к человеку, человека с мерзлой, как бы отвердевшей губой, человека, говорящего невнятно, неразборчиво, непонятно, человека, не понимающего по-татарски, по-якутски, одним словом, того человека, которого древние славяне назвали немцем. Вернейший поэтому и кратчайший для нас перевод этого слова (этих слов?) будет: немец — это истинное значение слова (слов?) по отношению к человеку. Приходится спросить у автора, откуда ему известно, что обозначало первоначально выражение тонг-уос? Из какого источника: живой речи или памятника народного творчества почерпает автор свои познания в якутском языке? — Пока мы дождемся от автора ответа на поставленные вопросы, я позволю себе заметить, что за 24 года пребывания в Якутской области и занятий якутским языком я не встречал нигде выражения тонг-уос не только по отношению к человеку, но даже и по отношению к какому-либо животному. А раз это так, раз такого выражения вообще нет в явутском языке то трудно предположить, чтобы оно было и раньше: нет ровно никаких оснований к тому, чтобы выражение, давшее имя народу и животному, само совершенно исчезло, забылось, затерлось и стало заменяться другим в роде приводимого автором выражения тыла суох (у автора неверно: тыла сыох; неверен и перевод: язык немой, когда тыла суох значит просто: без языка, безъязычный). Да, наконец, почему бы выражению тонг-уос не остаться во всей своей неприкосновенности в применении к названию тунгусского народа, раз тонгуос вовсе не противоречит законам якутской фонетики? Во всяком случае это было бы не в пример «деликатнее», чем изменять слово тонгуос в тонгус, т.-е. в такое слово, которое в таранчинском наречии значит свинья и которое соответствует слову тонгуз в джагатайском и команском наречиях (см. «Опытъ Словаря тюркскихъ нарѣчій» В. В. Радлова. т. III, столб. 1172). А автор наш так хлопотал о различении слов для обозначения народа и свиньи! Оказывается, что гораздо было бы ближе к истине, не мудрствуя лукаво, производить название тонгус для народа от названия свиньи у таранчей, джагатайцев и команцев; не пришлось бы, по крайней мере, тратить время на глубокомысленные соображения, оказывающиеся в конце концов мыльным пузырем. Между прочим, я тщетно искал как у В. В. Радлова, так и у Вербицкого («Словарь алтайскаго и аладагскаго нарѣчій тюркскаго языка») приводимого г. Шиманьским слова тонгос, означающаго яко бы и поныне свинью у татар сибирских, — слова, над которым так бесцеремонно производит наш автор свои лингвистические операции. Непонятно, зачем ему понадобилось именно тонгос, когда, кроме упомянутых тонгус и тонгуз, для обозначения свиньи мы находим в словаре акад. Радлова еще тонгыс (алтайское и телеутское), тонггус (уйгурское) й тонггуз (туркестанское), с которыми оперировать было бы гораздо легче и результаты получились бы отнюдь не более ничтожные... Достойно примечания, что акад. Радлов, специалист тюрколог, не догадался разложить в своем труде перечисленные названия свиньи на составные части; а, ведь, по г. Шиманьскому, это делается просто, и, следуя его методу, можно понаделать много и не таких еще открытий. Например, что помешало бы мне разложить слово тонгус — тунгус на тонг — мерзлый и уус — род, поколение, если бы я обладал научною смелостью? Разве не соблазнительно найти действительное происхождение и значение столь загадочного слова? И разве применение к народу, не понимающему по-якутски, выражение тонг уус, т.-е. мерзлое поколение, от которого нельзя добиться понятного слова, не кажется совершенно естественным и правдоподобным, тем более, что сочетание слов тонг уус не в пример законнее, чем сочетание тонг-уос? Но от такого научного шага меня останавливает то маленькое соображение, что название тунгуса звучало бы тогда по-якутски тонгуус, а не тонгус, как оно звучит в действительности. Наконец, я встречаю еще в «Сравнительномъ словарѣ турецко-татарскихъ нарѣчій» Будагова сибирско-татарское слово тонгуш в значении «первородный». Может быть, было бы наименьше натяжек производить название тунгуса от этого сибирско-татарскаго слова, но и здесь одной догадки очень мало: кроме общего положения, что каждый народ на первобытной ступени своего развития считает себя первородным и присваивает себе наименование человека, да звукового сходства — других доказательств в нашем распоряжении нет, а потому вопрос о значении и происхождении слова «тунгус» должен по-прежнему считаться открытым...
    Укажу еще на другие ошибки и погрешности, в обилии рассеянные на протяжении сравнительно небольшой статьи г. Шиманьского.
    Особенно занимает г. Шиманьского точное значение слова тонг, преимущественно в выражении тонг нучча. Это слово яко бы не встречается «в собранном пока (у Бэтлинга и Порядина) лексическом материале по той простой причине, что слово это в разговоре с не-якутами почти не употребляется по его неудобопонимаемости»; оно яко бы «впервые было найдено мной (г. Шиманьским) в списке якутских слов, собранных в Верхоянском округе г. Заком, но Бэтлинг не знал истинного значения этого тонг, которое вошло, как составная часть, в сложное тонг нучча, и потому поместил его при тонг — мерзлый, руководствуясь исключительно созвучием, внешним сходством. Но не мог же он не знать» и т. д.
    К стыду своему, я должен признаться, что и я, подобно Бэтлингу, в составляемом мною словаре якутского языка это непонятное для г. Шиманьского слово поместил также при тонг (мерзлый), а, след., заслуживаю те же упреки, что и Бэтлинг. Но мог ли я поступить иначе, когда все имеющиеся у меня данные (заметьте: данные, а не отвлеченные соображения) говорят за то, что тонг везде есть одно и то же слово с одним и тем же значением или, по крайней мере, со значениями одной категории, имеющими тесную внутреннюю связь. Тонг значит: 1) мерзлый (тонг сір — мерзлая земля), 2) крепкий (тонг мас — крепкое дерево), 3) чистый, без примеси (тонг кöмӱс — чистое серебро, без примеси меди, тонг тусаса — чистое надворье, на котором не набросано сена для корма скота), наконец, 4) нецивилизованный, некультурный, незнакомый с местными обычаями, — главное, не знающий местного языка: тонг кісі, тонг нучча, тонг саллā (саллат) — о человеке, о русском, о солдате, совершенно нетронутых якутскою культурою и, главным образом, не говорящих по-якутски, — главным образом потому, что говорящий по-якутски ео ірsо должен быть знаком с якутскою культурою, к которой его невольно приобщает знакомство с языком; наоборот, про человека, ознакомившегося хоть немного с якутскими условиями жизни и с якутским языком, говорят іріäнах, что значит, в противоположность слову тонг, талый (от глагола ір — таять). Из указанного здесь противоположения может быть сделан единственный неоспоримый вывод, что в выражении тонг нучча первое слово есть не что иное, как общеизвестное якутское слово тонг — мерзлый. К сказанному можно прибавить, что о неговорящем по-якутски якуты выражаются еще так: кіläгір тонг — совершенно мерзлый, мӱс тонг — мерзлый как лед, тобус тонг — премерзлый. Прав ли Бэтлинг, переводя выражение тонг нучча чрез еіn Stockrusse, т.-е. настоящий (типичный) русский? Полагаю, что да, если под выражением «настоящий русский» понимать только русского, нисколько еще не ознакомившегося с местными языком и обычаями, — одним словом, мерзлого, нерастаявшего еще; на такое толкование выражения должно навести каждого приводимое Бэтлингом значение слова тонг-gеfrоrеn — замерзший, замороженный; русский (нучча) может стать джинг саха, т.-е. настоящим якутом, еіn Stосk-Jаkutе, при условии знакомства с якутским языком и обычаями, а якут (саха) может стать, при аналогичных условиях, джинг нучча, но ни в коем случае якут не может быть назван тонг — в этом состоит отличие якута от всех других народностей и, в особенности, от русских, обычаи и язык коих слишком уж разнились от якутских. Но никогда якуты не называли русских одним именем тонг, вопреки утверждению автора. опять-таки ни на чем не основанному. Вот его слова:
    «Кроткие (?) вначале, пришельцы (т.-е. русские) не получили поэтому ни названия дьяволов, как у бурят, ни громометателей, как у чукчей, а названы прямо сначала тонг, а потом, когда стало известно их тунгусское прозвище луччи, — тонгнучча, дословно русский (?) тунгус (?). Только со временем тонг нучча могло принять значение Stockrussa».
    Вопреки определенным и ясным историческим данным и сохранившимся у якутов преданиям о покорении их русскими и проявленной последними жестокости, автор утверждает несколькими строками выше, что русские «не покорили кроткого племени (якутского) ужасом», что явствует яко бы и из «добродушного названия огнестрельного оружия, прозванного якутами лающим оружием». В русском языке слово «лаять» элемента добродушия в себе не заключает, ибо означает: ругать, бранить, журить, и нет ровно никаких оснований утверждать, чтобы у якутов это слово имело совершенно противоположное значение; напротив, выражение: «не лай подобно собаке» или просто: «не лай» считается очень обидным выражением. Кроме того, нет оснований переводить якутское название огнестрельного оружия — ӱрäр сā — непременно чрез «лающее оружие»; я, напр., склоняюсь скорее к переводу Маака (Вилюйскій округъ, III, 169) — «дующее оружие», ибо ӱр значит, прежде всего, «дуть» а потом уже «лаять».
    Вопрос о происхождения слова нучча решается не так-то легко: если оно и перешло к якутам от тунгусов, то для меня еще вопрос, есть ли тунгусское луччи исковерканное ими же слово «русский» (как это полагает Бэтлинг), или же оно есть маньчжурское слово «лоча», означающее: демон, преследующий людей; а «этим именем маньчжуры называли русских при первых сношениях с ними на Амуре в XVII стол.» (Захаровъ, Маньчжурско-русскій словарь, 858). Нет ничего невозможного в том, что и якуты, перенимая слово «лоча» от тунгусов или непосредственно от самих маньчжур, знали и то содержание, которое последние вкладывали в это слово, а потому говорить, как это делает наш автор, что русские «не получили названия дьяволов», несколько рискованно; надо, при этом, иметь в виду, что и до сих пор часто приходится слышать у якутов, на ряду с нучча, наименование русского и словом лучча. К сведению автора нужно прибавить, что выражение тонг нучча значит не «русский тунгус», а — «мерзлый русский»: если бы даже допустить, что тонг значит тунгус, то и тогда русский тунгус звучало бы по-якутски нучча тонг, а не тонг нучча. Нельзя, при этом, не подивиться тому, с какою легкостью автор в данном случае играет словами тонг и тонгус, подставляя одно вместо другого: ведь, в действительности, судя по ходу рассуждений автора, якуты должны бы были назвать новых пришельцев-русских тунгусами, а вместо этого они будто бы назвали их сначала тонг, а потомъ тонг нучча. Если бы автор хоть немножко ближе был знаком с языком, то он знал бы, что якуты русских, как народность, никогда не называли ни тонг, ни тонг нучча.
    Свое незнание якутского языка автор обнаруживает на каждом шагу, причем даже Бэтлинг с Уваровским ему не помогают. На стр. 112, в первой из вышеупомянутых групп слов с основой тонг, слово тонгор переведено через мерзнуть тогда как этот глагол есть причинный залог от глагола тонг (мерзнуть) и значит «заставлять мерзнуть», «замораживать» = алт. тонгыр; тонгу есть имя действия от того же глагола тонг и значит «замерзание», а не «холод»; тонгуй и тонгугас (а не тонгунас), по автору, означают: морозный, холодный, в действительности же значат: мерзляк, тот; кто скоро мерзнет или зябнет. Во второй группе (стр. 112 и 113) слову тонгсуй ошибочно приписано значение шуметь; глагол тонгуо рубить, хотя он и приведен в словаре Бэтлинга, мне ни разу не встретился: это — или глагол тогö насекать, или тонö обирать (ягоды), общипывать (колосья); тонгонох значит не «аршин», а «локоть». Наконец, в третьей группе тонгусту значит «по-тунгусски», а не «тунгусский»; причисленное к этой группе слово тонг в выражении тонг нучча, по справедливости, должно бы быть отнесено к первой группе, как это доказано уже выше.
    Последний перл авторского знания языка и авторского метода исследования. Подобно тому — говорит автор — как «слово славянин, sclavus, сделалось синонимом рабства и неволи... и слово тонгус делается в понятиях господствующих тюрков синонимом того печального состояния, которое немцы обозначали славянским именем». Любой якут был бы крайне удивлен, если бы услышал подобные рассуждения, но то, что удивительно для якута, является совершенно бесспорным для нашего автора. «В алтайских паречиях — продолжает он — находим одно слово, несомненно (!) отсюда происходящее, это тонгкой повалить вниз, обезглавить, гораздо выразительнее якутское тунгасын — задушить, усмирить, заставить замолчать, но о происхождении его от тонг не решаюсь сказать что-либо, в виду основного закона о неизменяемости корневых звуков. Слово тонгкой есть пока единое, указывающее на возможность дальнейшей аналогии». Увы, я вынужден безжалостно разрушить уверенность автора в такой возможности! Разберемся в приведенной цитате.
    Откуда вытекает «несомненность» происхождения алтайского слова тонгкой от якутского тонгус или тонг — это известно одному г. Шиманьскому; равным образом, ему одному известно приводимое им значение «единого пока» слова тонгкой, ибо, по словарям Радлова и Вербицкого, слово это означает: оголеть (о сучьях), окомолеть (о рогах), окоротеть (о хвосте) и, наконец, стоять на коленях в позе молящегося человека; слово тонгхой у якутов значит: нагибаться, наклоняться. Это совсем не то, что показывает нам г. Шиманьский, и говорит далеко не в пользу его аналогии. Остается опять спросить автора, откуда же он черпает свои удивительные сведения в тюркских языках, столь сильно расходящиеся с действительностью?
    Что касается слова тунгнасын, то и оно значит «задохнуться», а не «задушить» 3). И зачем понадобилось автору это слово, о происхождении коего даже он не решается сказать что-либо? Проявленная автором в данном случае нерешительность похвальна, но вовсе не «в виду основного закона о неизменяемости корневых звуков», не совсем правильно автором понимаемого. Дело в том, что есть целый ряд корневых звуков, переходящих один в другой, примеры чего приведены выше; здесь же можно прибавить, что якутское тонг (мерзлый) звучит, напр., в казанском наречии тунг, т.-е. изменяемости корневых звуков о и у тут налицо. Похвальна же нерешительность автора потому, что неспециалисту вообще крайне опасно пускаться в исследование происхождения слов, а тем более если он оперирует над языками, в коих познания его стоят ниже всякой критики.
    Итак, ни тонгкой, ни тунгнасын не означают того, что приписывает этим словам автор. Какова же, после этого, ценность вывода, основанного на значении этих слов, будто слово тунгус есть синоним рабства и неволи?.. Sаріеntі sat.
    СПб. 9 августа 1906 г.
----------------------------
    1) Редакция «Этнографическаго Обозрѣнія», помещая в 67-ой книге статью г. Шиманьского, не имела в то время возможности дать ее па просмотр специалисту якутского языка. В настоящее время этот промах она охотно возмещает критической статьей Эд. Карл. Пекарского. Ред.
    2) Благодаря случайному созвучию совершенно различных слов: хатынг— береза и хатын — госпожа, сары и сары, ölüü (= ülüü) и ölüü от öl умирать.
    3). Чтобы избегнуть таких грубых ошибок не нужно даже знать по-якутски: достаточно бы было уметь обращаться с немецким словарем при пользовании якутско-немецким словарем Бэтлинга.
    /Этнографическое обозрѣніе. № 3 и 4. 1906. Москва. 1907. С. 206-217./


                                                                Том первый
                                                                          VII
                                                          ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС
   В серии сибирских рассказов Адама Шиманского лучшим считается „Srul z Lubartowa”. Это - рассказ о ссыльном старике-еврее, который живет в Сибири всего три года, но ему кажется, что не видал он родного Любартова целую вечность. Хоронили ссыльного Балдыгу. Угнетающая обстановка похорон, заунывное пение под свист и завывание сибирской бури навеяли на автора тягостные думы о далекой родине. Воображение рисовало отрадные картины его земли с ее полями, рощами, игривым Бугом... «И понесло оно меня без удержу! Через тайги и степи, горы и реки, через царства и земли несчетные понеслась окрыленная мысль на дальний запад, рассыпая передо мной истинные чары. Чуждые злобы и нужды людской, полные гармонии, встали передо мной мои нивы над Бугом... Уста мои не могут теперь рассказать, перо не может описать тех чар. Видел я поля золотистые, луга изумрудные, и старые леса шептали мне о делах давно минувших. Слышал я шум колосистых волн, голоса крылатых певцов Божьих, гордый говор дубов - великанов с бурей. Упивался запахом тех цветущих полей и лесов благоуханных, украшенных девственной свежестью белоснежною ландыша и красой весны - невинной фиалкой...»
    В то время, как автор предавался грезам, - к нему вошел еврей, мелочной торговец. Из-под сибирского одеяния, оленьих шуб и мохнатой шапки смотрел на него типичнейший еврей из небольшого польского городка. Он пришел к недавно приехавшему в эти края пану не в качестве торговца. Нет, он пришел поговорить с ним о далекой родине, тоска по которой гложет его сердце! Он сам не знает, что именно ему хочется знать о родине.
    Автор заговорил было с ним о политике, о жизни евреев на родине, о торговых делах. Еврею не то нужно было знать. Очевидно, его тяготило что-то, в чем он не мог отдать себе отчета, а объяснить языком, которым владел очень слабо, было для него еще труднее. Чтобы ему помочь, автор успокоил его, говоря, чтобы он не торопился, что работа - неспешная, что она от этого ничего не потеряет, если поговорить часок, и т. д. Еврей поблагодарил взглядом и, подумав, начал:
    - «Когда пан уехал из Варшавы?
    - По русскому календарю в начале апреля.
    - Там тепло еще или холодно тогда было?
    - Совершенно тепло; сначала я ехал в летнем платье.
    - Ну, смотри же, пане, а здесь мороз!
    - Так что же из этого? Разве ты забыл, что у нас в конце апреля поля уже засеяны, и все деревья - зеленые?
    - Зеленые! - Радость блеснула в глазах еврея. А так, так, зеленые, а здесь - мороз.
    Теперь я понял, в чем дело, но, желая увериться, молчал. Еврей, видимо, оживился.
    - Ну, скажите же мне, пане, есть ли у нас теперь... Только вот, видите ли, пане, я не знаю. как это называется, я уже по-польски, - сконфуженно объяснил он, как будто бы и знал что-нибудь по-польски. – Это - такое белое, как горох... возле домов на огородах растет летом... На жердях таких высоких...
    - Фасоль?
    - А, да, так, фасоль... фасоль, - повторил он про себя, точно желая удержать это слово навеки в своей памяти.
    - Понимаю. Есть и много есть. Разве здесь ее нет?
    - Здесь? Во все три года не видел я ни одного зернышка: здесь и горох такой, что его едят только... только...
    - Свиньи едят, - докончил я.
    - А, вот так, так... Здесь его продают фунтами, и то не всегда можно найти.
    - Да разве ты уже так любишь фасоль?
    - Это не от того, что я люблю ее, а так сказать, думал я об ней много раз: это так хорошо - точно маленький лесок возле дома... а здесь, здесь нет ничего. А теперь, - начал он снова, - пусть пан мне расскажет: бывают ли у нас зимой вот такие - и еврей показал мне на пальцах - вот такие маленькие птички, серенькие?.. забыл опять, как они называются. Тогда их было много. Когда я, бывало, молился возле окна, - этих пичужек собирается - что мурашек. Только кто там глядит на них! Знаете ли, пане, я никогда не думал, что когда-нибудь буду о них вспоминать. Здесь и вороны, и те даже улетают на зиму, а где же этой мелюзге вынести? А у нас их, наверное, много. Правда, пане?
    На этот раз я ему не отвечал. Я уже не сомневался, что старый еврей тосковал по родной земле так же, как и я; что оба мы больны одной и той же болезнью, - и эта неожиданная встреча товарища по страданию взволновала меня. Я взял его за руку и в свою очередь спросил:
    - Так об этом-то ты хотел поговорить со мной? Ты не думаешь больше о людях, о своей судьбе, о том несчастье, которое тяготит над тобой, а ты тоскуешь по солнцу, по воздуху нашей родной страны?.. Ты думаешь о полях, о лугах, о лесах, об их крылатых обитателях, которых в своей убогой жизни не имел даже и времени узнать хорошо, - и теперь, когда милые образы исчезают из твоей памяти, боишься пустоты, которая окружит тебя, великого сиротства, которое коснется тебя, когда исчезнут дорогие воспоминания? Ты хочешь, чтобы я напомнил их, освежил? Хочешь, чтобы я рассказал, какова земля наша?
    - Так, пане, так... затем-то я и шел сюда...- и он сжимал мне руки и смеялся радостно, как ребенок.
    - Так слушай же, брат...
    И слушал меня еврей, обратившись в слух, с раскрытым ртом, со взором, вперенным в меня. Взором тем он сжигал и поощрял, вырывал у меня слова, хватал их жадно и прятал глубоко на дне своего горячего сердца...»
    И когда автор кончил свой рассказ о родине, - морщинистое, желтое лицо старого еврея оросилось чистыми слезами. Бледные губы его дрожали, и он слабым, полным безнадежного отчаянья голосом шептал:
    - О Иегова, за что Ты так жесток к вернейшему из сынов Своих?..
                                                                            XII
                                                ОТ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА К ЧЕЛОВЕКУ

     АДАМ ШИМАНСКИЙ; Его жизнь и литературная деятельность. - Апофеозация отверженных. – «Новое слово», поведанное миру славянами. - «Мацей Мазур» и элементы «человека» в каторжнике. – Польша – родина ссыльного еврея. - Польские «Две молитвы» - на родине и в якутской пустыне. – Гануся»; столкновения у пана Яцентия понятия о «человек» с человеком, но без паспорта. - Канонизация всех обездоленных во имя личных страданий; «революционный» характер произведений Шиманского.
    Вацлав Серошевский; [...] «Человечество» в понимании Серошевского. – Параллель между ним и Шиманским. [...]

    ...Заслуга польской демократической литературы огромна. Она подготовила почву для нового течения, в котором симпатии писателей к обездоленным в том или ином отношении покоятся уже не на простой гуманности, не на естественном альтруизме, но на началах более широких. Это - апофеоз Человека, идейная защита прав «человека» перед нацией, религией и обществом. В деле долгого освобождения личности от «толпы» изучаемое направление было неизбежным этапом. Пионером в этом течении был варшавский публицист А. Свентоховский. Но, как беллетрист-теоретик, он дал только схему новой идеи. Для воплощения же ее в художественных образах понадобилось, чтобы два его идейных преемника, А. Шиманский и В. Серошевский, были сосланы в Сибирь и здесь, среди отверженных или дикарей, стали бы искать «человека». Оба они не обошлись без влияния русской литературы, главным образом Достоевского и Короленко. [...]
    Впервые на реальную почву перешло это «искание человека» в сибирских рассказах Адама Шиманского, который в свою очередь является предшественником В. Серошевского, - и это было фактом вполне закономерным. Шиманский родился в 1852 году в с. Грушове Гродненской губ., окончил юридический факультет Варшавского университета и принимал участие в революционной деятельности польских политических кружков, цель которых была - шедшему из Галиции плану нового восстания и вооруженной помощи Турции в войне с Россией 1877-78 гг. - противопоставить правильную организационную работу, так как массы польского народа совершенно не были подготовлены к восстании. В таком смысле одним из кружков была издана прокламация, - и вожаки движения были арестованы. Вместе с Шиманским был арестован известный публицист Ян Поплавский, в последнее время стоящий во главе национально-демократической партии. После 13-месячнаго заключения в Варшавской цитадели Шиманский был сослан в Якутск, затем жил в других местах Сибири, собирал материалы для научных работ об инородцах Сибири, впоследствии напечатанных в «Запискахъ Русскаго Географическаго Общества», «Этнографическомъ Обозрѣніи» и других изданиях. Рассказы он начал печатать с 1886 года. Они собраны в двух томах «Эскизов» („Szkice”) и до 1891 года выдержали три издания. В первом томе помещены «Сруль из Любартова», «Пан Кравчиковский», «Мацей Мазур», «Столяр Ковальский» и «Перевозчик»; во втором – «Гануся» и «Две молитвы». После издания «Эскизов» Шиманский написал немного. Самый крупный из рассказов – «Юрдюк-устук-ус», т. е. «Мастер своего дела», написанный, в форм якутской сказки; но этнографического характера рассказ не имеет, и форма его объясняется скорее всего цензурными соображениями. Идея сказки - судьба выдающихся личностей в обществе. Затем им написаны «Пан Антон», «Торжественный сочельник» (1905) и другие.
    В большинстве случаев героями у Шиманского являются ссыльные поляки или евреи из Царства Польского. Но национальность у него - на последнем плане. Главное у него – любовь к человеку, которого он находить во всяком отверженном, и умеет отыскать такие душевные черты, которые сокрыты для глаз других наблюдателей. Несмотря на то, что в известной степени Шиманский был метеором в польской литературе и теперь пишет очень мало, его сибирские эскизы заняли видное место в современной беллетристика и знакомы всякому интеллигентному поляку по своей чарующей искренности чувства, по глубоким симпатиям к униженным и обездоленным – будь то эллин, иудей, раб или свободный. Шиманский популярен не столько своим художественным дарованием, в котором ему нельзя отказать, сколько соответствием мотивов творчества с чувствами, волнующими каждого мыслящего. Да и в художественном отношении эскизы его могут привлечь читающего: в них много художественной правды и прелести в описании дикой сибирской тундры и человеческой души.
    Большинство рассказов, вошедших в первый томе «Эскизовъ», переведены на многие языки, часто с критическими статьями, - например, в „Rеvuе dе dеuх mоndes” (1888 и 1889), „Rеvuе Britanique”, „Nаtiоnal” (1889), „Illustrirte deutsches Monatsheft” (1903, июль № 562), „Deutsche Zeitung” (1893, № 7703), „Роlitik” (1888, № 15), „Аrbeiter Zeitung”, „Deutsche Lesehalle” (1890 и 1893) и др. Позднее вышел шведский перевод (1900); раньше вышел чешский („Семейная Библіотека”, 1889). «Сруль из Любартова» переведен на еврейский жаргон; кое-что вышло на венгерском, сербском, английском, итальянском, наконец, на эсперанто (1906) и т. д.
    Особенно много внимания уделяют Шиманскому немцы. Лучший, почти образцовый, немецкий перевод принадлежит Лопушинскому-Зигелю („Sibirische Novellen von Adam Szymański”. Штутгарт и Лейпциг, 1904). Норберт Гоффман находит даже, что Шиманский сказал «миру то новое слово», которое, по мнению Достоевского («Три-идеи» в «Дневнике писателя» за 1877 г., I), должны сказать славяне. Его статья в «Немецкой Газете» - сплошной панегирик польскому беллетристу, и критик находит рассказы высшим выражением польского искусства.
    Довольно скупой на похвалы не - модернистам, В. Фельдман говорить о рассказах Шиманского также с восторгом. Его «Эскизы» производили впечатление тех же песен, которые пелись на реках Вавилона. В них выражались бесконечная скорбь и безысходная тоска. В эпоху, когда общество внимательно всматривалось в глубь своей судьбы, когда одни упивались своим рыцарским пением, другие- народничеством, Шиманский начал иную песнь, напоминающую Гроттгера или «Ангелли», песнь о далекой и в то же время близкой земле, о мире безбрежной тайги, где царствует ужас вечной зимы, и играет “страшная музыка мороза». Нам кажется, что В. Фельдман делает ошибку, обращая главное внимание на темы рассказов Шиманского и проходя молчанием артистичность их. Не обратил он внимания также на то, что образованных поляков и даже писателей в Сибири бывало не мало, но почти не было таких, чей дух не был бы сломлен в обстановке ссылки. Другой критик, Иосиф Котарбинский, отметил эпичность рассказов, первый указал на то, что личность автора стушевывается, что за героями не видно ее. Одним из наиболее интересных наблюдений И. Калленбаха следует признать следующее: разные герои из разных сфер, фигурирующее в первых рассказах Шиманского, могут олицетворять собой всю судьбу Польши в период неволи.
    В большинства рассказов Шиманского можно угадать автобиографической элемент, и несомненным отрывком из жизни писателя является „Рrzеwóźnik”. В другом рассказе он переносит читателя в далекую, угрюмую Сибирь, на берега Лены („Маciej Маzur”). Кругом - дикая, недоступная тайга. Лишь изредка над мрачной пустыней взлетит на тяжелых крыльях коршун, да в ее таинственных недрах раздастся голос единственного господина этих мест - свирепого медведя. Жителей этого края зовут «волками», так как от постоянного общения с дикой природой они сами одичали. В главном городе области уже давно живут два человека, оторванные от родной земли и по воле сурового «закона» принужденные влачить жизнь в угрюмом крае. Одного зовут Станислав Святелка; по ремеслу он - сапожник, хотя уже давно этим делом не занимается. Каким образом и почему он попал в Сибирь - из рассказа не видно, да и на самом деле ссыльные не любят говорить о прошлом. Автор останавливает внимание читателя на другом лице, Мацее Мазуре. По внешности и по складу характера он очень напоминает античного Урса из романа Сенкевича. Колоссального роста, могучего сложения, неуклюжий, неловкий, с простой, бесхитростной, чисто «мужицкой» душой, - Мацей Мазур с первых же строк рассказа привлекает к себе симпатии.
    Много горя и страданий перенес на своем веку этот богатырь. Родился он во времена крепостного права и долго тянул тяжелую барщину. Служил он при дворе жестокого пана Ольшевского. Последний постоянно издевался и насмехался над необъятной и неповоротливой фигурой Мацея, всегда звал его верзилой или безмозглой дубиной. Обидно было Мацею переносить незаслуженные оскорбления, темъ более, что не было у пана вернее и трудолюбивее слуги, чем он. Оригинальным образом решил этот добродушный медведь защитить перед паном свое человеческое достоинство.
    «В праздник это было, - рассказывает Мацей. - Приказал пан запрягать, только не в костел, потому что вышел один (в город, верно, собирался), вышел, уселся, дверцы запер и ждет; а он любил, чтобы кони брали с места и брали сразу. А я уже стою сзади, ноги расставил хорошенько, чтобы было на что опереться, одной рукой взял за задок кареты, а сердце во мне так молотком и отучить. Не удержать мне таких лошадей; хуже всего, если они рвануть сразу. Собрал я все силы, понатужился, - кони рванули так, что у меня рука затрещала; рванули раз, рванули два и - ни шагу с места.
    - Пошел! - запищал пан, а тут пани с паненками стоят у окна и платочками машут.
    - Пошел, скот! - запищал пан, но теперь уже с сердцем.
    Видно, старый Вах догадался, в чем дело, как увидел, что кони на дыбы становятся и с места ни на шаг, - то хлестать их не стал, чтобы, храни Бог, греха не случилось, а обернулся к пану и говорить:
    - Куда я поеду, коли Мацей сзади держит?
    Пан как вскочить, словно его кипятком ошпарили, затрясся, позеленел весь, задыхается, обернулся назад (карета была раскидная) и смотрит прямо в глаза. А я тоже с него глаз не свожу, только от натуг жилы во мне напряглись, кровь ударила в голову, - уж каков я был, не знаю, - а пан на меня посмотрел, посмотрел... Я думаю, Бог знает, что он теперь со мной сделает, а он... понял, видно... усмехнулся и сказал только:
    - Вот так сила, вот так сила! Ну, теперь. Мацей, пусти.
    Я пустил, - и кони рванули сразу; я думал, что понесут».
    Такая выходка Мацея расположила к нему пана, и силача-великана он сделал доверенным слугой. Настала хорошая пора в его жизни. Он женился на любимой девушке, жил счастливо, безбедно, пользовался добрым расположением пана. Вскоре секретные поручения, которые помещик давал Мацею, сделали то, что от него стали сторониться сельчане. Предателем оказался его родной брат. Сильна была любовь в душе великана - сильна была и ненависть. Он возмутился до глубины души поступком брата, который, надо сказать, и раньше пользовался дурной славой, - и убил его... Братоубийцу схватили и осудили на бессрочную каторгу. С тех пор и живет Мацей в этом диком угле Сибири, вдали от родины, вдали от милой Баси и детишек... «Вьюга злилась еще больше, тайга еще жалостней стонала, - заканчивает Шиманский рассказ. – И когда я, совершенно измученный и разбитый, вскакивал с постели и подбегал к окну, чтобы приложиться горящим лбом к обледеневшему стеклу, мне казалось, что все эти отголоски бури сливаются в один аккорд томящего, невыносимого человеческого горя».
    В другом рассказе, „Srul z Lubartowa” автор раскрывает перед читателем психологию ссыльного еврея Сруля из Любартова, томящегося невыразимой, органической тоской по милой родине. Он живет в Сибири всего третий год, но ему кажется, что уж целую вечность не_видал, он родного Любартова. По-своему, на совершенно странном польском языке, который, как кажется старику еврею, он успел за время ссылки позабыть (на самом деле лучше он никогда не говорил по-польски), - Сруль расспрашивает автора о пустяках вроде фасоли или птичек, - конечно, таких, каких нет здесь. Когда он жил «на родине» - он никогда и не думал ни о том, ни о другом, а теперь все это кажется таким близким, таким дорогим... Рассказ имеет в виду не только юдофобов, которые постоянно уверяют, что еврей не может привязаться к земле, на которой родился и вырос; что он по природе своей - космополит и везде будет хорошо себя чувствовать, где только открыто поле для гешефтов. Нет, идея здесь - много выше. Это - тот высший героический альтруизм, который в недалеком будущем освободит личность от всяких религиозных и национальных перегородок. В этом рассказе Шиманский не имел в виду описать тоску по родине применительно именно к евреям. Повторяем, для него «нѣсть эллинъ, іудей, рабъ и свободь»: его сердце открыто для всех; он передает страдания и горести всех, независимо от того, к какой национальности или религии принадлежать они.
    В то время, как критики и переводчики обращали внимание на первый том «Эскизов» Шиманского, - о втором как будто позабыли, словно он являлся анахронизмом. Согласиться с этим нельзя. Два рассказа второго тома органически связаны с первым, и мы находим необходимым остановиться на их содержании. Сильное впечатление производят его «Две молитвы» („Dwie modlitwy”). Обе молитвы произвели потрясающее впечатление на автора. Одну слышал он в детстве, в одном из храмов Полесья. Жгучей лавиной лилась с хор песнь, а весь народ вторил ей громким голосом, то переходившим в какое-то рыданье, то замиравшим, как тихий, едва слышный молитвенный стон. Маленькое тело ребенка дрожало, как в лихорадке. Он тоже молился всем маленьким сердцем, а стоны то замирали, то вспыхивали новым пламенем могучей жалобы пред Богом. Около него молился его коленопреклоненный отец; по лицу его текут слезы, он наклоняется к ребенку и страстно шепчет: «молись, дитя, молись, мое единственное, - и никогда не забывай этой молитвы». И ребенок опять молится; голова его пылает; сдерживая дыхание, ждет он, когда же наконец Бог услышит эти пламенные молитвы. Смотрит он вверх, видит, как возносится дым кадила, - и ему кажется, что моления людей не доходят к Богу, что они задерживаются там, вверху, этими сводами...
    - Папа, папа, пойдем молиться... туда, к солнцу. Там услышит нас великий Господь. Там ничто не задержит нашей молитвы...
    Вторая молитва - в Сибири, когда автор, только что оправившись после тяжелой болезни, накануне Рождества получил с родины письмо с облаткой. Эта облатка, как символ торжественного дня, была маслом, влитым в огонь; она еще больше разожгла всю его ностальгию, всю тоску, стремление к своему, родному... Далеко за городом, за юртами, стоял давно покинутый нежилой дом, потому что в нем некогда умирали оспенные больные. Несколько месяцев тому назад в этом доме появилось пять человек бесприютных поляков; одни поселились здесь временно, другие утвердились прочно, не имея впереди никакой надежды. Они ухитрились найти себе даже кухарку, старую якутку. В этом пустыре довольно часто бывал автор. И вот, после некоторых размышлений он решил провести здесь канун Рождества. На его предложение торжественно отпраздновать святой вечер все согласились. Под руководством слесаря Поранкевича, более сведущего в этом деле, якутка занялась стряпней, а все остальные ушли принарядиться: у кого нашелся крахмальный воротничок, у кого - цветной галстук, кто надел более парадную жилетку, кто вычистил себе сапоги и т. д. Дверь открылась: ужин готов. Стол оказался покрытым белым лоскутом, из под которого виднелось сено; по краям стола стояли две свечи; на одном конце дымились свежеиспеченные оладьи, на другом - чашка с «пупками», хлеб и бутылка, окруженная большей и меньшей величины стаканчиками. На самой средине стола стояла тарелка с изломанной облаткой. Никто не ожидал ни сена, ни белой скатерти, ни облатки, а потому все это произвело неописуемое впечатление. Поранкевич взял тарелку и сказал:
    - Господа, облатка - прямо из Варшавы, освященная... поделимся!
    И автору, как гостю, досталась почетная роль обойти всех с облаткой. Он взял тарелку и подошел к Бабинскому, как старшему.
    «И только теперь, когда пришлось говорить мне самому, - я понял, какое усилие потребовалось моему предшественнику для его коротенькой речи: руки мои дрожали, губы сжались. Бабинский побледнел, побелел весь. И когда я подходил к нему ближе, - суровое лицо стояло передо мной точно из мрамора, и если б не дрожали его веки, я подумал бы, что это - труп, а не живой человек. Он долго собирал крошки, но те все падали, и сомневаюсь, взял ли он хоть одну...
    С другими было то же.
    Человек мягкого сердца, Поранкевич первый зарыдал, как ребенок, и хотя стоявший позади Варфоломей толкал его и приговаривал: «Тише, брать, тише, а то я зарычу, как баран», - это не помогало. И когда я подошел к Варфоломею, - силы его уже оставили: он низко нагнул свою седую голову и, протягивая руку за облаткой, начал громко, медленно:
    - Во имя Отца... и Сына... и Святого... и Святого, - повторил он тише и... зарычал громким голосом...»
    Слезы облегчили всех. Ссыльные выпили и уселись за стол. На душе у них было так легко, отношения - такие братские, и наперерыв один перед другим они начали изливать свои печали, все свои старые скорби, боли. И потянулись перед ними долгие, бесконечные призраки страданий, горя... Но видя вокруг лица, полные сочувствия, - они почувствовали облегчение и радость - такую искреннюю, детскую радость. Теперь начались воспоминания о далекой, родной земле. Силой воображения они перенесли ее сюда, чувствовали ее, осязали; сердца их бились, полные любовью к ней. Они посвящали ей всю свою жизнь, все силы. Потом ссыльные начали петь, и в пение вкладывали они всю свою скорбь, всю тоску. Потом затянули религиозную песнь – «Звезду моря». Слова и напев этой песни вполне соответствовали их чувствам и настроению. Эти простые слова были написаны как будто для них. Все стали на колени, и такая искренняя, такая горячая молитва полилась из уст их, что никто даже не заметил, как Варфоломей встал с плачем и вышел, говоря:
    - Ой, не услышит Отец Небесный такой молитвы из этой зачумленной пещеры. На вольном, необъятном пространстве молиться надо!
    «И молились мы долго и горячо; даже Евдокия, привлеченная нашей молитвой, вышла к нам со святым образочком, начала класть перед ним поклоны и молитвенно повторяла: „”Tangora! Aj, Таngоrа! Aj, Таngоra! uruj” ( - «Боже, великий Боже, смилуйся!»).
    Удачным вышел у Шиманского образ беглой каторжанки Гануси. В польской литературе мало подобных сильных и задушевных фигур. Повесть «Гануся» („Наnusiа”) начинается характеристикой Яцентия. Бывший крестьянин, экс-лесник, произведенный в унтер-офицеры за оказанную им какую-то важную услугу, был человек сильного закала, непоколебимой воли. С необычайной энергией он шел всегда к точно и ясно определенной цели. Это производство, о котором было напечатано даже в газете вместе с лестным отзывом о нем, - совершенно перевернуло его и осталось неизгладимым в его памяти на всю жизнь. Преодолев все трудности, унтер-офицер выучился грамоте, стал носить сюртук, убежденно считать себя дворянином и держал себя на высоте нового положения. Яцентий дорожил знакомством с людьми интеллигентными, но не заискивал у них, а требовал, чтобы они формально признавали его равным себе, подавали ему руку, как равному, и хоть изредка навещали его. Он не гнушался также знакомства с людьми, стоящими ниже его; только его коробило отсутствие в них понятия о чести и «человеческом достоинстве», которое было основой всей его жизни. Строгий судья к самому себе, всегда трезвый, владеющий собой, Яцентий не мог, понятно, быть слишком снисходительным и к слабостям других. Конечно, принимая в соображение сибирскую жизнь и ее порядки, ему приходилось вступать даже в довольно близкие сношения с людьми, живущими противно божеским и человеческим законам; но в глубине души он презирал их.
    Разнеслась как-то молва о прекрасной польке, находившейся в одном из вертепов Сибири. Пошел и пан Яцентий взглянуть на это чудо, - и не прошло и недели, как он взял ее к себе. Сколько борьбы, сколько душевной муки стоил ему этот шаг, ему, всегда так гордо несшему свое знамя чести! Но Гануся превзошла все его чаяния: добрая, ласковая, скромная, трудолюбивая, отзывчивая - она полюбила его всем сердцем и как бы переродилась. Работа так и кипела в ее руках. С каждым днем он находил в ней новые достоинства; она озарила его дом солнечным светом. И только на его вопросы о прошлом она не любила отвечать.
    - К чему, - говорила она, - раскапывать то, что самой тяжело вспомнить? Ведь даром никто в Сибирь не попадает.
    Так прошел год. Ожидали приезда ксендза. Все начали лихорадочно готовиться, - кому надо было окрестить ребенка, кто приготовлялся к венцу. Пан Яцентий решил тоже раз навсегда покончить и обвенчаться с Ганусей. И рисуя себе заранее ее радость и счастье, он пошел домой. Но Гануся вся в слезах сказала ему, что она не пойдет с ним под венец. Впоследствии, в минуту душевной тоски и отчаянья, Яцентий передавал этот разговор:
    - Возьмете меня такую, как я теперь?
    - А то как же? Глупое ты создание, разве ты оглохла или лишилась чувств? Ведь я же сказал, что завтра мы идем к исповеди и к венцу?
    - Меня, непомнящую, возьмете?!
    - Побойся ты Бога, да разве я по-немецки говорил, что ты переспрашиваешь десять раз? Ведь я же по-человечески сказал.
    - И не будете спрашивать - кто я?
    Словно какое-то бельмо сошло с моих глаз. «Иисусе Христе! а может быть, я покрываю какое-нибудь преступление? За невинную кровь мщение Божие на себя привлекаю, запятнаю свое доброе имя и навек загублю и душу?»
    - Правда твоя, - говорю, - спасибо тебе за советь. Раз навсегда покончить надо, только, видно, не по твоей мысли конец будет. Ты мне клялась, что искренно любишь меня; я верю тебе; а теперь скажи мне, кто ты и за что попала сюда, но прежде поклянись, что будешь говорить правду.
    И куда только девалась кровь с лица ее, - и ума не приложу! А глаза эти, горевшие, как две свечки, едва я это сказал, как будто кто дунул на них - потухли точно свечи... Плохо - вижу.
    - А, - говорю, - значить, ты и теперь не хочешь сказать, кто ты?
    - Не могу, - говорит.
    - Может быт, - говорю, - ты где-нибудь мужа оставила?
    - Нет, - говорить.
    - Кто же ты, черт возьми! - крикнул я, потому что не мог уже удержать своего гнева.
    Она складывает опять руки, как перед образом, и опять свое: «ради ран Иисуса Христа, не спрашивай ты меня об этом. Я не могу сказать».
    - Хорошо, не буду; но в таком случае, скажи вот что. Я вижу, ты думала, что я, ни о чем не спрашивая, поведу тебя к алтарю?
    - Да, - говорить, - сегодня я в первый раз так подумала.
    - Ну, а теперь ты видишь, что из этого ничего не будет. Что же, ты думаешь, будет дальше?
    - Не знаю, - говорит.
    - Не знаешь?! Ну, так я тебе скажу, а ты слушай хорошенько, потому что вот, как я люблю Господа, - плохо будет, если второй раз придется мн сказать тебе то же.
    - Видишь, - говорю, - мне и в голову не приходило, что за тобой есть что-то такое, что тебе страшно сказать, даже в том-случае, если я перед алтарем поклянусь тебе в вечной верности. Может, ты и хорошо делаешь, что не говоришь, кто ты; но я плохо сделал, что только теперь так спросил тебя об этом, потому что, если тебе и страшно сказать о себе, то мне теперь страшно уже оставаться с тобой... может быть, ты проклята Богом и людьми?.. может быть, у тебя на совести какая-нибудь невинная кровь?.. - и при этих словах я наступаю на нее и гляжу на нее в упор.
    Господи, что я сказал ей этими словами, чем поразил ее? - не знаю, а только смотрю: глаза ее сделались большие-пребольшие - и сразу стали такими черными, как не черна и водная глубь в темную ночь...
    - Беги! - крикнул я без памяти. - Беги, нечистая душа, потому что не знаю, что с тобой могу сделать! - и прочь от нее...
    Отвернулся я к стене и... Эх, сударь, стыдно даже признаться... сейчас приходят другие мысли; гнев проходить, а в голове, как в веретене, все одно: вот-вот, может быть, сейчас скажет?.. Да куда!..
    Постояла... постояла и... скрип!.. потихоньку открылась дверь... скрип! второй раз - закрылась... Я оглянулся - и... Гануси уже нетъ...»
    Прошло несколько минуть, показавшихся ему часами, и пан Яцентий выбежал искать ее. Ночь - темная, только тайга шумит да воет. Куда бежать? Точно по предчувствию пошел он направо, где был крест, поставленный на могиле одного старого, умершего здесь жмудяка, и нашел ее здесь полумертвую, в глубоком обмороке у подножия креста. Яцентий схватил ее, принес домой и привел в чувство.
   Через несколько лет повторилась та же история. Гануся ушла, нашла себе какую-то службу, но не прошло недели, как он вернул ее к себе. Ходил он и к писарю, чтоб тот прочел ее документ, но там только и было: «Анна Непомнящая», - так два рубля и пропали. Раз, после 12-ти летней совместной жизни, на Пасху делясь с ней яйцом, Яцентий сказал, что, как видно, расстаться им невозможно, а так, в грехе, и умирать будет тяжело а потому он все же надеется, что она когда-нибудь да скажет ему все, - и они хоть перед смертью повенчаются. Гануся просила его не мучить более ее и себя такими вопросами, потому что она больше ничего и никогда не может ему сказать и не скажет. И вот Яцентий потерял уже всякую надежду и теперь уверен, что у ней на совести что-нибудь очень тяжелое. Ни днем, ни ночью не знает он покоя. Лишь только останется один, - точно кто-то стоить около него и шепчет ему на ухо: «кто она? кто она?» А Гануся тоже чувствовала всю его душевную муку и сама вдвойне страдала.
    Через два года она ушла, на этот раз - совсем, окончательно убедившись, что дальнейшая их совместная жизнь может привести к печальному концу. Она поступила на место, где также в короткое время приобрела любовь и уважение, где вскоре на нее стали смотреть не как на прислугу, а как на лучшего друга. Но чрез несколько месяцев, когда в доме ожидали появление нового члена семьи, Гануся заявила хозяевам, что на ее помощь они рассчитывать не могут, что при ребенке она не останется. Не согласна она и присматривать за няней, которую господа хотели нанять в виду ее отказа самой ухаживать за ребенком. Когда же Гануся и тут отказалась и хотела уйти, а ей заявили, что и при таких условиях они предпочитают лучше нанять хорошую няньку, но не расставаться с ней, - тут уж не выдержала она и решилась рассказать историю своей жизни, полной глубокого трагизма.
    Дочь зажиточного мещанина, человека самых строгих правил, сурового и непреклонного, - она в детстве посещала школу, потом пансион; любила играть с мальчишками, ни в чем не отставала от них. Отец не обращал на нее ни малейшего внимания, и только, когда шалость ее переходила границы, - он считал своим долгом вмешаться. Едва ей минуло 15 лет, ее полюбил студент, сын местного доктора... Вес ужас своего положения Гануся поняла только тогда, когда тот бросил ее. Она резко изменилась. Беззаботная до сих пор, она стала работать за двоих. Все думала, как скрыть свое положение от сурового отца, куда бы ей уйти, чтобы родить и воспитать ребенка, который теперь ей снился целые ночи напролет. Приближалась Пасха, работы было много; пересиливая себя, Гануся работала до изнеможения. И вот, когда она меньше всего этого ожидала, ей вдруг сделалось дурно. Она выбежала, бросилась на скамью, скрытую за сиренью, и без сил и сознания упала на землю; а когда пришла в себя, все уже было кончено.
    Вдруг она услышала приближающиеся голоса; кажется, говорил отец. В голове у нее помутилось.
    - «В эту минуту... я услышала около себя... слабый плач... я остолбенела... задрожала, как в лихорадке... Услышат?.. Услышит суровый отец и не перенесет своего позора!.. Убьет меня!.. Убьет нас обоих!.. Убьет и себя!.. - Холодный пот облил меня всю... А она... громче заплакала... Я потеряла рассудок...
    - Я забыла... что она - слабенькая... рукой закрыла маленькие губки... «Тише... тише... единственное мое!..» - а голоса приближались... и я... окаменела... с руками на ее личике.
    - Долго...
    - Ох, как долго это было!.. - с тяжелым рыданьем проговорила Гануся, закрывая лицо.
    - И задушила этими подлыми руками... - простонала она голосом великой скорби, - задушила свое сокровище, единственное!..»
    Ее присудили на каторгу. Потом она бежала, жила в тайге с бродягами, которые изнасиловали ее и продали в публичный дом.
    И теперь мысль Гануси мучительно работает в одном направлении: простит ли ее когда-нибудь Бог, который милосерднее и справедливее людей?
    - А теперь, теперь скажите мне, найду ли я среди стольких детей... дитя свое?.. Отдаст ли мне его великий Бог?.. потому что... если в аду и обгорят мои руки, сгорит грудь... не выкормившая его... но ведь я буду еще... чувствовать?.. я буду в состоянии прижать его к себе?.. приласкать?..
    Чтобы судить о том сильном впечатлении, какое произвели первые рассказы Шиманского с их яркой реабилитацией человека, достаточно сказать, что когда петербургская цензура пропустила первый том, то варшавская цензура сделала запрос в главное управление по делам печати. Когда актер Котарбинский пожелал прочитать на концерте отрывок одного из рассказов, пропущенных цензурой, - местный цензор наложил запрещение. В 1894 году Шиманский напечатал в Познани брошюру для народа агрономического содержания – «Как сеять», и варшавский цензор заявил автору, что брошюра не будет пропущена в России, так как «самая фамилия автора уже не цензурна»... И только когда Шиманский упросил цензора прочитать эту брошюру, - на другой же день последний выразил сожаление, что не занимается сельским хозяйством, так как брошюра во многом его убедила. Такие же стеснения постигли статьи Шиманского о Толстом в петербургском „Głos’ѣ”. Еще хуже обстояло дело с только предполагавшимся русским переводом рассказа «Сруль из Любартова» в «Русском Богатств». Цензура не только задержала книгу, но запросила польского цензора «Края», г. Коссовича, впоследствии председателя комитета, на каком основании был пропущен им польский оригинал. После полученного выговора г. Коссович обратился в комитет с жалобой и в длинном докладе, прочитанном им на заседании комитета, доказал отсутствие в рассказе «тенденциозности», объяснив «опасные» места чисто художественными целями. Тогда выговор был взят обратно, хотя рассказ все-таки не пропустили, мотивируя это распоряжение «тягостным впечатлением, какое он производить на читателя». Не пропустила цензура и кантату Шиманского на открытие памятника Мицкевичу в Варшаве, и кантата появилась в печати только в 1906 году. Эти подробности, повторяем, не лишены интереса в том смысле, что показывают, насколько революционной показалась цензуре основная идея рассказов Шиманского, какое значение имеют они в длинной истории освобождения «человека», и почему без них не мог появиться Серошевский, более ярко заявивший о человеческих правах,
    Сибирские изгнанники-поляки впервые были воспеты романтиками, Мицкевичем и особенно Словацким в его поэме «Ангелли» - фантастическом мартирологе польского народа. Так же близки польским писателям герои рассказов Шиманского. Глубокая скорбь поселенцев, томившихся по далекой родине в глухих местах Сибири, - вполне естественно, была близка и понятна каждому поляку, потому что страдальцами в рассказах Шиманского являлись поляки; кроме того, в них не было местного сибирского колорита...
    /А. И. Яцимирскій А. И. /приватъ-доцентъ СПб Университета/ Новѣйшая польская литература. Отъ возстанія 1863 года до наших дней. Томъ первый. Съ шестнадцатью портретами. С.-Петербург. 1908. С. 284-285, 390-391, 398-409, 415./


                                                              Том второй
                                                                      VII
                                    ЗАЧАТКИ ХУДОЖЕСТВЕННОГО РЕАЛИЗМА
                        Элементы художественного реализма у Вацлава Серошевского
    ...Якутская земля, где Серошевский должен был жить, не кажется ему ни чужим, ни ненавистным краем изгнания. Поэтому-то сибирские пейзажи, обвеянные дыханием чувства, никогда не достигают у него того страшно-грознаго величия, каким некогда поражал читателя Шиманский. Из картин Шиманского вырывается могучий крик скорби, отчаянья и протеста против страны, «где с последними огненными столбами, сваливающимися в почерневшую небесную бездну, исчезают и единственные могучие живые голоса, - черкая ночь, могильная тишина покрывают помертвевшую землю»; протеста против условий, в которых «человек, отрезанный от жизни и движения, жаждет живого голоса, как только может жаждать зарытый заживо в землю, и вслушивается в эту могильную тишину и безжалостные скрежетания мороза - вслушивается с галлюцинацией, но ничего не слышит, кроме этой тишины, ничего, кроме этих скрежетаний». Сибирь Серошевского далеко не так ужасна: его изгнанники, затерянные среди якутских улусов, тоже страдают, но их страданию недостает горчайших шипов - отчаянья и ненависти...
    /А. И. Яцимирскій А. И. /приватъ-доцентъ СПб Университета/ Новѣйшая польская литература. Отъ возстанія 1863 года до наших дней. Томъ второй. Съ шестнадцатью портретами. С.-Петербург. 1908. С. 312./


                                               ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
                                                     KURYER  LITERACKI
    Adam Szymański A.  „Z jakuckiego Olimpu. Iurdiuk Ustuk Us”, basń, Kraków, 1910, str. 149, cena k 30.
    Данная сказка, прежде всего, является красивым, возвышенно написанным дополнением к сибирскому фольклору. Но не только дополнением: это волнующий трагический рассказ о кузнеце «Усе», мастере «на все руки», который одновременно был и «оюном» т. е. шаманом, и который мужественно перенес самые страшные физические и духовные мучения, обладая также и высокими моральными достоинствами. Следовательно, Ус не только прощает своих палачей, молится за них и благословляет их перед смертью, но и своими ужасными страданиями и мученическою смертью благотворно воздействует на своих земляков в моральном отношении, оставляет после себя наследников «учителей законов, ведущих к улучшению нравов людей». А отсюда: «Ни один правоверный якут, пока уважаем был старый обычай, не только никогда никого не убивал, но и не бил ни жены, ни тем более малых детей, и даже ни коня, ни коровы».
    /Tygodnik іlustrowany. Warszawa. Nr. 36. 1910. S. 736./

                                     ПРЕДЫДУЩИЕ ИЗДАНИЯ ТОГО ЖЕ АВТОРА:
    Szkice tom I. Wydanie trzecie. Petersburg 1890 r., l60 str., cena 1 rb. Do nabycia w Warszawie, w księgarni Gebethnera i Wolffa, w Krakowie u autora, ul. Piotra Michałowskiego 3.
    Szkice tom II. Wydmie drugie. Petersburg 1890 r., str. 187, cena 1 rb. 40 kop. Wyczerpane.
    Jak siać, aby i praca ludzka, i ziarno nie szły namarne. Ważne wiadomości c siewie dla użytku i największych, i najmniejszych gospodarstw. Z wieloma rysunkami i z wiadomomością o siewnikach wędrownych. Poznań 1894, 8o, 62 str., cena 5o hal. lub 20 kop. Do nabycia w Warszawie, w księgarni Gebethnera i Wolffa, w Krakowie w księgarni K. Wojnara ul. Szewska.
    Najlepszy elementarz świata. Znakomity elementarz polski Konrada Prószyńskiego. Promyka. Kraków 1904, duża 8°, 35 str. cena 1 kor. (5o kop.). Do nabycia w Warszawie, w księgarni Krajowej, Nowy Świat róg Świętokrzyskiej, w Krakowie w księgarni Gebethnera i Spółki.
    (В этой работе, рассматривая в деталях большие преимущества букваря св. пам. Конрада Прушинского, он доказывает, что из всех способов учить детей читать и писать метод преждевременно умершего редактора „Gazety Światecznej” является наилучшим. Ибо учит быстрее, проще и лучше всего.)
    /Adam Szymański. Z Jkuckiego Olimpu Jurdiok Ustuk Us. Baśń. Nakładem autora. Kraków. 1910./


    Заметка библиофила
        С. Фелицина.
                                               ПОЛЬСКИЙ КОРОЛЕНКО
    Сенкевич, Ожешко, Пшибышевский, Жеромский, Тетмайер, Реймонт, Сроковский, - почти все новейшие польские писатели появляются теперь в русском переводе, не в отдельных только их романах, но и в виде полных или избранных собраний их сочинений. И все они пользуются успехом, все имеют обширный круг читателей и поклонников. Объясняют это, помимо талантливости самих произведений, еще и тем обстоятельством, что
и типы, и быть, описываемые в польской беллетристика, очень близки будто бы к русским типам, и к русской жизни, и что в романах, повестях и рассказах польских писателей слышится русскому читателю как будто что то знакомое, даже родное...
    Если это действительно так, то нельзя не выразить удивления, что среди изданий полных собраний польских беллетристов в русском переводе до сих пор не существует собрания сочинений Адама Шиманского. Если кто из польских писателей описывает «знакомый» и «близкий» русским читателям мир - так это именно Шиманский.
    Ведь большинство лучших его рассказов - взято из жизни ссыльных; фоном этих рассказов служит - Сибирь и Якутская область; действующими лицами выступают хорошо знакомые типы людей, волей судьбы очутившиеся далеко от своей родины. Его «Молитва», его «Сруль из Любартова», «Матвей Мазур», «Тоска по родине», это классические произведения из области т. н. сибирской беллетристики.
    Шиманский вообще безусловно один из наиболее выдающихся беллетристов ссылки и каторги, - выдающихся и по таланту, и
по верным, художественным изображениям. «Замечательные. рассказы Шиманского, - пишет Пыпин в своей «Исторіи русской этнографіи», - талантливо исполненные и проникнутые чувством, эпизоды польской ссылки в Якутской области и на Лене, по манере и даже по некоторым сюжетам напоминают Короленко; основное настроение их - тоска по родине» *).
    «Сибирские пейзажи у Шиманскаго, - читаем у Яцимирскаго, - достигают страшно грозного величия. Из картин Шиманского вырывается могучий крик скорби, отчаянья и протеста против страны, «где с последними огненными столбами, сваливающимися в почерневшую небесную бездну, исчезают и единственные могучие живые голоса и где черная ночь, могильная тишина покрывают помертвевшую землю»; протеста против условий, в которых «человек, отрезанный от жизни и движения, жаждет живого голоса, как только может жаждать зарытый заживо в землю, и вслушивается в эту могильную тишину и безжалостные скрежетания мороза - вслушивается с галлюцинацией, но ничего не слышит, кроме той тишины, ничего, кроме этих скрежетаний» **).
    Нельзя сказать, чтобы Шиманского не знали в России. Напротив, его рассказы неоднократно переведены и помещены в разное время и в разных журналах и газетах. От времени до времени, они появляются вновь и читаются усердно, потому, что они не потеряли не своей злободневности, ни, тем более, своего художественного интереса. Но эти отдельные, разбросанные рассказы не дают читателю возможности представить себе в достаточной мере физиономию писателя, оценить насколько верно сравнение его с Короленко. Издание полного или даже избранного собрания сочинений Шиманского в хорошем переводе (большинство его рассказов переведено на русский язык скверно и далеко не передают прелести языка писателя) ценный вклад в беллетристику и показало бы, что в лице Шиманского Короленко имеет в Польше родного брата по перу.
_______________________________________________
    *) Пыпинъ. «Исторiя русской этнографiи», т. IV, стр. 319, в главе «Записки ссыльныхъ поляковъ».
    **) Яцимирский. «Новѣйшая польская литература», т. ІІ, стр.3.
     /Извѣстія книжныхъ магазиновъ Т-ва М. О. Вольфъ по литературѣ наукамъ библіографіи и Вестникъ литературы. СПб-Москва. № 10. 1911. С. 253-255./


    ШИМАНСКИЙ Адам, известный польский новеллист (см). Род. в 1852 г. в Грушове [Hruszowie] вблизи Дрогичина [Drohiczyna]. В 1877 г. окончил юридический факультет Варшавского университета. Был арестован и заключен в Варшавскую цитадель, в 1879 г. выслан в Якутск, затем, до 1885, проживал в иных городах Сибири. Литературную работу начал публицистическими работами и статьями в 1872 г. Во время пребывания в Сибири печатал научные работы в изданиях Имп. географического о-ва, на основании которых, Геогр. о-во избрало его своим членом. В 1885 г. начал на Родине печатанье нашумевших „Szkiców” (t. I – l886; t. II - 1891). Подавленный домашними несчастиями позднее писал мало, в журналах печатал стихи и небольшие новеллы: „Pan Antoni” (1894 в Świcie i Now. Ref.), „Jurdiuk Ustuk Us” (1900 в Wieku i Czasie), „Uroczysta Wigilia” (1900 w Słowie Pol.). Помимо этого издал отдельно: „Najlepszy elementarz świata” (Kraków 1904); „Aksinja” (Kraków 1910); „Z jakuckiego Оlimpu” (Kraków 1910); „Głos w sprawie raperswilskiej”, „Lew Tołstoj - istota jego działalności”, „Stolarz Kowalski" (Warszawa 1911). Сейчас пребывает в Кракове, где он издавал Reformę szkolną. Любимым произведением Ш. является рассказ, переплетенный густо с незаурядным искусством умозаключениями, замечаниями и описаниями. Свои рассказы Ш. насыщает безмерным горем и тоской и помещает в них весь мир национальной мартирологии; апеллирует незначительными героическими фигурами, но с глубоким содержанием.
    /S. Orgelbranda Encyklopedja Powszechna z ilustracjami i mapami. Tom XVIII. Suplement II. Część druga. Warczawa. 1912. S. 621./


    С. Михайлова
                                                                     АДАМ  ШИМАНСКИЙ

     Среди польских писателей беллетристов есть один писатель, весьма малоизвестный русскому читателю, но описывающий мир «близкий и знакомый» этому читателю, и героями рассказов которого выступают хорошо знакомые типы людей, «по независящим обстоятельствам» очутившихся далеко от своей родины.
    Предшественник Серошевского, Адам Шиманский по справедливости может быть назван певцом Сибири. «Страна слез и изгнания», страна, где «люди терпят муки за муки», где «только цепи да люди, люди да цепи» нашла в нем своего поэта, который богатым и звучным языком, с необыкновенною силой лиризма, с глубокой любовью: описывает и разлив «бабушки Лены», и  «дикую, непокорную Ангару», безбрежную, недоступную, угрюмую тайгу, «страшную музыку мороза» и своеобразную поэзию Якутского племени.
    «Замечательные рассказы. Шиманского - говорит Пыпин в своей «Истории русской этнографии» - талантливо исполненные, и проникнутые чувством эпизоды польской ссылки в Якутской области на Лене, по манере и даже по некоторым сюжетам напоминают Короленко; основное настроение их - тоска по родине» (Пыпинъ «Исторія русской этнографіи», т. IV стр. 319, в главе «Записки ссыльныхъ поляковъ»).
    Но Шиманский близок к Короленко еще своей глубокой любовью к человеку, он умеет  найти «в дурном обществе», в каждом отверженном, такие душевные черты, такую глубину и красоту чувства, которые сокрыты и ускользают от глаз других наблюдателей. И действительно, читая рассказы Шиманского: «Мацей Мазур», «Сруль из Любартова», «Две молитвы», невольно приходят на память знакомые еще с ученических лет рассказы любимого писателя: «Ат Даван», «Соколинец», «Лес шумит».
    Проникая в глубину страдания чувствуя и переживая его, Шиманский мастерски, каким-нибудь одним мелким штрихом, воссоздает перед читателем психологию этих простых, по виду незначительных, людей.
    Ссыльный еврей, Сруль из Любартова, томится невыразимой тоской по зелени, по солнечному свету, маленьким, серым птичкам, покинутым далеко на Западе. Еврей страдает молча, не жалуясь, не сетуя, даже не уясняя себе точно, в чем собственно его тоска, но приезд нового лица заставляет его разговориться и раскрыть свою душу. «Сруль из Любартова» - грациознейший очерк и крупнейший перл поэзии Шиманского.
    В непрерывных страданиях, под гнетущим влиянием тоски по родине, видя кругом торжество неправды и грубой силы, «Столяр Ковальский», раньше так горячо веровавший, полный сил и энергии, утрачивает веру в высшую справедливость, доходит до полного озлобления, превращается в мрачного мизантропа. Чувствуется, что страдания переполнили до краев бедное сердце человека и своей мрачной суровостью, замкнутостью страдания, доходящего до безнадежного отчаяния, этот несчастный потрясает читателя.
    В душе «Перевозчика» спившегося, страшного, ненавидимого всеми, Шиманский находить глубокое человеческое содержание, чистое, достойное сожаления, и сочувствия. «Бывший человек», сын богатого шляхтича, он скорбит не о своей искалеченной и разбитой судьбе бездомного поденщика, но о том, что мельчает и вырождается нация, что искажается живая душа народа в самых глубоких его недрах - в среде простого люда.
    Под влиянием Достоевского и, отчасти, Толстого, Шиманский рисует трагический образ беглой каторжанки «Гануси» В простой душе ее открывается такая глубина мистических чувств, такой страстный крик совести и жажда истины, перед которыми бледнеют и падают во прах наши цивилизованные предрассудки, понятия и учреждения.
    Ближе анализируя очерки Шиманского, мы можем упрекнуть писателя, что не везде выдержана художественная объективность Слишком часто автор ведет философские рассуждения от своего имени. Эти отступления вызваны бурной страстностью таланта писателя, который торопится излить свою душу перед читателем, не заботясь о форме и о художественных интересах своих рассказов. Но глубокая искренность, жизненность и правдивость описанных типов подкупают читателя и заставляют забывать его о недостатках Шиманского.
    Адам Шиманский родился в 1852 году в селе Грушове, Гродненской губ., окончил Варшавский университет по юридическому факультету. Принимал участие в деятельности политических кружков, целью, которых была правильная организационная работа и подготовка польских масс к восстанию. В таком смысле издана была в 1877 году прокламация одним из кружков и вожаки движения были арестованы. После 13-ти месячного заключения в цитадели Шиманский был сослан в Якутск. Жил затем и в других, местах Сибири, собирая в ссылке научные материалы об инородцах Сибири, впоследствии напечатанные им в «3аписках Русского Географического Общества», в «Этнографическом Обозрении» и других изданиях. На основании этих работ он был избран членом «Географического Общества». Вернувшись на родину Шиманский живет либо в Кракове, где редактирует педагогический журнал „Szkolna Reforma” либо в своем имении в Калужской губернии. Писать он начал с 1885 года и написал немного. Кроме двух небольших томиков его «Эскизов», в отдельном издании появилась красивая Якутская сказка-эпос: «Юрдук-устук-ус» и картинка «Аксинья», да несколько рассказов в периодических изданиях.
    Первые рассказы Шиманского, напечатанные в польской петербургской газете „Kraj” (1885 г.) произвели сильное впечатление и вскоре разошлись в Польше в нескольких отдельных изданиях. Первый перевод по-русски («Сруль из Любартова») появился в 1886 году в журнале «Восходъ» (№ 12), а затем некоторые переводы печатались в девяностых годах и в начале текущего столетия. На европейские языки переведены почти оба тома «Эскизов» и часто даже с критическими статьями; например статья Норберта Гоффмана в „Deutsche Zeitung” (1893 г. № 7703). Это сплошной панегирик польскому беллетристу. Такая же восторженная статья была и в „Revue de deux mondes” (1888 г.).
    По-немецки вышло, отдельное издание в прекрасном переводе Лопушинского-Зигеля („Sibirische Novellen von Adam Szymanski” Штутгарт и Лейпциг, 1904 г.). Только у нас в России до сих пор не нашлось издателя, который бы решился издать Шиманского. Несомненно, что подобное издание было бы ценным вкладом в беллетристику и показало бы, что в лице Шиманского Короленко имеет в Польше собрата по духу и перу.
    /За 7 дней. Санктъ-Петербургъ. № 21. 1913. С. 459-460./


                                                    ЯКУТСКАЯ ОБЛАСТЬ
                                                                  XXXII.
                                                МОЯ ПОЕЗДКА В ЯКУТСК.
                                     ПОЛЬСКИЙ ПИСАТЕЛЬ ШИМАНСКИЙ.
    По примеру Папина, я, в свою очередь, попросил разрешения с’ездить в Якутск. Особых дел у меня не было, но было одно поручение от приятеля: еще во время моего пребывания в Иркутске, М. П. Сажин просил меня, если случится, побывать в Якутске, передать его привет одной его давней заграничной знакомой Смецкой. Она была в его женевском кружке антилавристов, вернее бакунистов (тогда Бакунин был еще жив). Когда-то она была рьяным политиком. Между прочим, она была очень горячего нрава и прославилась в эмиграции пощечиной, данной на улице одному из видных лавристов, писавших резкие статьи против Бакунина.
    Теперь она вышла замуж за поляка Шиманского, у нее родился ребенок и после этого она заметно успокоилась. Узнав, что я собираюсь в Якутск и что у меня есть к ней поручение, Шиманские пригласили меня остановиться на их квартире. Я приехал к ним, передал привет Сажина, и они приняли меня очень радушно. Смецкая была женщина красивая и дворянски породистая. Ее большие глаза па временам еще вспыхивали прежним, огнем.
    Шиманский, - впоследствии заметный польский писатель, - до женитьбы сильно кутил и, между прочим, охотно являлся собутыльником беспокойного прокурора, который в то время хандрил и заливал тоску вином. Говорили, что Смецкая вышла замуж за Шиманского, чтобы спасти от запоя этого поляка, в котором она угадала недюжинные способности. Это ей удалось. Со времени женитьбы он совершенно остепенился, бросил веселую компанию, жил чисто семейной жизнью. Мальчику Шиманских шел тогда уже второй год.
    В то время Якутск был почти пуст от политических: их рассылали по улусам. Помню, у Шиманских бывал по вечерам Ширяев, брат погибшего в Шлиссельбурге, и еще какая-то пара, муж и жена, довольно состоятельные московские купцы, фамилию которых я теперь забыл.
    В этой компании я прочитал тогда уже написанный мной „Сон Макара”. На Шиманского мой рассказ произвел своеобразное впечатление. Я не сомневаюсь, что у него зародилась первая мысль о собственных произведениях именно в тот вечер. Он долго ходил по комнате, как бы что-то обдумывая под глубоким впечатлением. Он очень убеждал меня не бросать писание, но мне казалось, что он убеждает в чем-то также и себя. И, действительно когда Шиманский вернулся на родину, в польской литературе появилось новое яркое, имя. В рассказах Шиманского описывались встречи с соотечественниками в отдаленном якутском крае. В них рисовалась тоска по родине, и Шиманский находил для нее искренние, глубокие ноты. Это была как раз благодарная для поляков тема, а Шиманский умел находить для нее яркие краски. Некоторые из рассказов были переведены на русский язык. Особенное „впечатление” произвел переведенный в „Отечественных Записках” рассказ „Сруль из Любартова”, где та же тема (тоска по родине - Польше) мастерски преломляется в душе еврея. Вообще, литературная деятельность Шиманского стала в польской литературе очень заметным явлением.
    Умер Шиманский не очень давно, уже в 1916 году, но болен был уже давно. Ранее его умерла его жена, и оба от одного и того же недуга: душевной болезни. Мне кажется, что я замечал в нем некоторые ненормальности еще в то время, когда в ней ничего не было заметно. Однажды вечером он стал рассказывать о том, как живший у них бродяга покушался на их жизнь. – „Бродяги умеют открывать запертые двери особым способом”, рассказывал нам Шиманский, и в голосе его слышались странные ноты. Однажды он проснулся глубокой ночью. Ему не спалось, разные мысли приходили ему в голову. Пришла мысль и о бродяге-прислужнике. Кстати Шиманский по некоторым признакам стал подозревать его. Он как будто собирался от них уходить куда-то, но ничего не говорил им о своем намерении. И вдруг... он слышит, кто-то осторожно поднимается снизу (они жили в двухэтажном доме). Дверь снизу, положим, заперта. Но ему вспомнились разные приемы бродяг. Он встал с постели и подошел к двери, оставив свечку в соседней комнате.
    Шиманский, длинный, худощавый, с выразительным лицом, сам подошел на цыпочках к двери, и как будто замер.
    - И вот... представьте... слышу... трогает. Я наложил руку на задвижку... Раз... Другой... Третий... Потом еще, еще, еще... Видит, что задвижка не поддается... И таким же образом тихонько...
    Шиманский повернулся и, так же приподымая ноги, драматически показал, как бродяга спустился.
    Все это он проделывал так драматично, своим рассказом так захватил всех присутствующих, что мне, признаюсь, показалось все это какой-то мрачной фантазией.
    Мне показалось, кроме того, что Шиманская смотрела на мужа с каким-то особенным беспокойством.
    Затем Шиманские развивали перед нами особенную систему воспитания, которую они намерены применять к своему ребенку. Она русская, он поляк. Обе национальности имеют одинаковые права на его душу... У него будет пока два отечества... Поэтому они будут жить по возвращении на родину то в России, то в Польше. Таким образом, мальчик будет подвергаться то польским, то русским влияниям. Затем, когда он вырастет, он сам выберет себе родину. Не знаю, как они применяли эту систему, знаю только, что оба впали в душевную болезнь. Сначала она, потом он...
    Через некоторое время я их увидел, опять уже в России. Тогда я заметил, что у нее признаки душевной болезни были уже заметны. У нас был с нею разговор. Я тогда напечатал в „Русских Ведомостях” фельетон об арзамасских „Божиих домах”. Она сообщила мне, что теперь наступает ее очередь, т. е. они будут жить в России. Она выбрала именно Арзамас... И теперь я выдвигаю чисто националистический мотив, чтобы ей помешать, (в „Божиих домах” идет речь о горе близ Арзамаса,. которая вся покрыта маленькими „божьими домами”, в сущности могилами казненных стрельцов). Я долго не мог понять в чем дело. Но когда понял, то сердце у меня сжалось. Она говорила так страстно, точно подозревала меня в заговоре с ее мужем. Вообще, следы душевного расстройства проступали у нее совершенно ясно. Вспомнился мне тот вечер, когда Шиманский рассказывал о бродяге, и когда мне показалось, что она смотрит на него с беспокойством, я подумал: - Вот еще когда это началось. Если я тогда не ошибся, это беспокойство нарушило ее душевное равновесие. Затем они запутали неразрешимый национальный узел. Шиманский оказался крепче, чем жена, поэтому она дошла до конца раньше. Но после тем же роковым путем за нею последовал и он.
    Польский критик Л. Козловский, посвятивший Шиманскому посмертную статью в „Русских Ведомостях”, говорит между прочим:
    „Адам Шиманский сразу пленил читателя и новыми картинами природы Сибири, (в которой, заметим от себя, погибло столько поляков) и новыми образами польских изгнанников”...
    „Как это могло случиться, что всем известный польский писатель приехал в Москву и в местной польской колонии никто не знал об этом? Я. этого не знаю, но уверен, что это могло случиться с одним Шиманским, с этим загадочным и молчаливым гостем польской литературы... В польскую литературу он вошел совершенно неожиданно, готовым талантом, сверкнувшим необычайно ярким светом и также неожиданно на долгие годы исчез из нее. Он написал всего несколько рассказов, оставив, однако, неизгладимый след в литературе. И затем смолк на целые десятилетия”.
    Меня очень интересовала фигура беспокойного прокурора, и Шиманские убедили меня сходить к нему. Они уверяли, что к политическим он относится с известной симпатией, что он даже сочувствует в общем нашим идеям. Не помню, что помешало Шиманскому на этот раз пойти к нему, но я пошел один.
    Прокурор жил в маленьком, чистеньком домике, убранном опрятно, хотя без особых претензий. Я был тогда одет довольно странно. После Починков, после целого ряда тюрем, после Амги, в которой наш костюм обогатился некоторыми принадлежностями из кожи, могу сказать, что я был одет довольно фантастически. Все это дополнялось какой-то блузой, присланной мне старшей из сестер Ивановских, тоже довольно фантастического вида, с очень длинными широкими рукавами, вдобавок расшитыми по краям какими-то узорами. Передо мной же был молодой человек, лет двадцати восьми, одетый по домашнему, но по всем правилам хорошего тона и даже причесанный с пробором на двое (а lа Сароulе, - тогда эта прическа была в моде).
    Не помню теперь, о чем мы тогда говорили, помню только, что мне тогда показалось, что этот беспокойный прокурор гораздо умнее, чем это оказалось по некоторым его поступкам впоследствии. Я говорю об этом потому, что через некоторое время он выкинул в отношении Натансона такую странную штуку, которая обратила его в посмешище всей якутской администрации.
    Это было мое последнее свидание в Якутске. После этого я радушно попрощался с Шиманскими, и пара обывательских опять меня поволокла в направлении на восток и потом в Яммалахскую падь к Амге.
                                                                     -----------------                                                      
    К сожалению мне приходится закончить этот очерк печальной нотой, которая, быть может, имела роковое значение для обоих Шиманских, для него в особенности. Вскоре после революции в Якутске была найдена переписка с министром внутренних дел, в которой Шиманский предлагал свои услуги по части доноса. Министр отказал предлагавшему, но все-таки предложение было сделано и, если жена его знала об этом, то неизвестно, как это могло отразиться на ней, бывшей горячей бакунистке.
    /Владимир Короленко. История моего современника. Том четвертый. Часть вторая. // Владимир Короленко. Сочинения. Том двадцатый. Москва. 1922. С. 93-97./


                                                    ЯКУТСКАЯ ОБЛАСТЬ
                                                                  XXXII.
                                                МОЯ ПОЕЗДКА В ЯКУТСК.
                                     ПОЛЬСКИЙ ПИСАТЕЛЬ ШИМАНСКИЙ.
    По примеру Папина, я, в свою очередь, попросил разрешения с’ездить в Якутск. Особых дел у меня не было, но было одно поручение от приятеля: еще во время моего пребывания в Иркутске, М. П. Сажин просил меня, если случится, побывать в Якутске, передать его привет одной его давней заграничной знакомой Смецкой. Она была в его женевском кружке антилавристов, вернее бакунистов (тогда Бакунин был еще жив). Когда-то она была рьяным политиком. Между прочим, она была очень горячего нрава и прославилась в эмиграции пощечиной, данной на улице одному из видных лавристов, писавших резкие статьи против Бакунина.
    Теперь она вышла замуж за поляка Шиманского, у нее родился ребенок и после этого она заметно успокоилась. Узнав, что я собираюсь в Якутск и что у меня есть к ней поручение, Шиманские пригласили меня остановиться на их квартире. Я приехал к ним, передал привет Сажина, и они приняли меня очень радушно. Смецкая была женщина красивая и дворянски породистая. Ее большие глаза па временам еще вспыхивали прежним, огнем.
    Шиманский, - впоследствии заметный польский писатель, - до женитьбы сильно кутил и, между прочим, охотно являлся собутыльником беспокойного прокурора, который в то время хандрил и заливал тоску вином. Говорили, что Смецкая вышла замуж за Шиманского, чтобы спасти от запоя этого поляка, в котором она угадала недюжинные способности. Это ей удалось. Со времени женитьбы он совершенно остепенился, бросил веселую компанию, жил чисто семейной жизнью. Мальчику Шиманских шел тогда уже второй год.
    В то время Якутск был почти пуст от политических: их рассылали по улусам. Помню, у Шиманских бывал по вечерам Ширяев, брат погибшего в Шлиссельбурге, и еще какая-то пара, муж и жена, довольно состоятельные московские купцы, фамилию которых я теперь забыл.
    В этой компании я прочитал тогда уже написанный мной „Сон Макара”. На Шиманского мой рассказ произвел своеобразное впечатление. Я не сомневаюсь, что у него зародилась первая мысль о собственных произведениях именно в тот вечер. Он долго ходил по комнате, как бы что-то обдумывая под глубоким впечатлением. Он очень убеждал меня не бросать писание, но мне казалось, что он убеждает в чем-то также и себя. И, действительно когда Шиманский вернулся на родину, в польской литературе появилось новое яркое, имя. В рассказах Шиманского описывались встречи с соотечественниками в отдаленном якутском крае. В них рисовалась тоска по родине, и Шиманский находил для нее искренние, глубокие ноты. Это была как раз благодарная для поляков тема, а Шиманский умел находить для нее яркие краски. Некоторые из рассказов были переведены на русский язык. Особенное „впечатление” произвел переведенный в „Отечественных Записках” рассказ „Сруль из Любартова”, где та же тема (тоска по родине - Польше) мастерски преломляется в душе еврея. Вообще, литературная деятельность Шиманского стала в польской литературе очень заметным явлением.
    Умер Шиманский не очень давно, уже в 1916 году, но болен был уже давно. Ранее его умерла его жена, и оба от одного и того же недуга: душевной болезни. Мне кажется, что я замечал в нем некоторые ненормальности еще в то время, когда в ней ничего не было заметно. Однажды вечером он стал рассказывать о том, как живший у них бродяга покушался на их жизнь. – „Бродяги умеют открывать запертые двери особым способом”, рассказывал нам Шиманский, и в голосе его слышались странные ноты. Однажды он проснулся глубокой ночью. Ему не спалось, разные мысли приходили ему в голову. Пришла мысль и о бродяге-прислужнике. Кстати Шиманский по некоторым признакам стал подозревать его. Он как будто собирался от них уходить куда-то, но ничего не говорил им о своем намерении. И вдруг... он слышит, кто-то осторожно поднимается снизу (они жили в двухэтажном доме). Дверь снизу, положим, заперта. Но ему вспомнились разные приемы бродяг. Он встал с постели и подошел к двери, оставив свечку в соседней комнате.
    Шиманский, длинный, худощавый, с выразительным лицом, сам подошел на цыпочках к двери, и как будто замер.
    - И вот... представьте... слышу... трогает. Я наложил руку на задвижку... Раз... Другой... Третий... Потом еще, еще, еще... Видит, что задвижка не поддается... И таким же образом тихонько...
    Шиманский повернулся и, так же приподымая ноги, драматически показал, как бродяга спустился.
    Все это он проделывал так драматично, своим рассказом так захватил всех присутствующих, что мне, признаюсь, показалось все это какой-то мрачной фантазией.
    Мне показалось, кроме того, что Шиманская смотрела на мужа с каким-то особенным беспокойством.
    Затем Шиманские развивали перед нами особенную систему воспитания, которую они намерены применять к своему ребенку. Она русская, он поляк. Обе национальности имеют одинаковые права на его душу... У него будет пока два отечества... Поэтому они будут жить по возвращении на родину то в России, то в Польше. Таким образом, мальчик будет подвергаться то польским, то русским влияниям. Затем, когда он вырастет, он сам выберет себе родину. Не знаю, как они применяли эту систему, знаю только, что оба впали в душевную болезнь. Сначала она, потом он...
    Через некоторое время я их увидел, опять уже в России. Тогда я заметил, что у нее признаки душевной болезни были уже заметны. У нас был с нею разговор. Я тогда напечатал в „Русских Ведомостях” фельетон об арзамасских „Божиих домах”. Она сообщила мне, что теперь наступает ее очередь, т. е. они будут жить в России. Она выбрала именно Арзамас... И теперь я выдвигаю чисто националистический мотив, чтобы ей помешать, (в „Божиих домах” идет речь о горе близ Арзамаса,. которая вся покрыта маленькими „божьими домами”, в сущности могилами казненных стрельцов). Я долго не мог понять в чем дело. Но когда понял, то сердце у меня сжалось. Она говорила так страстно, точно подозревала меня в заговоре с ее мужем. Вообще, следы душевного расстройства проступали у нее совершенно ясно. Вспомнился мне тот вечер, когда Шиманский рассказывал о бродяге, и когда мне показалось, что она смотрит на него с беспокойством, я подумал: - Вот еще когда это началось. Если я тогда не ошибся, это беспокойство нарушило ее душевное равновесие. Затем они запутали неразрешимый национальный узел. Шиманский оказался крепче, чем жена, поэтому она дошла до конца раньше. Но после тем же роковым путем за нею последовал и он.
    Польский критик Л. Козловский, посвятивший Шиманскому посмертную статью в „Русских Ведомостях”, говорит между прочим:
    „Адам Шиманский сразу пленил читателя и новыми картинами природы Сибири, (в которой, заметим от себя, погибло столько поляков) и новыми образами польских изгнанников”...
    „Как это могло случиться, что всем известный польский писатель приехал в Москву и в местной польской колонии никто не знал об этом? Я. этого не знаю, но уверен, что это могло случиться с одним Шиманским, с этим загадочным и молчаливым гостем польской литературы... В польскую литературу он вошел совершенно неожиданно, готовым талантом, сверкнувшим необычайно ярким светом и также неожиданно на долгие годы исчез из нее. Он написал всего несколько рассказов, оставив, однако, неизгладимый след в литературе. И затем смолк на целые десятилетия”.
    Меня очень интересовала фигура беспокойного прокурора, и Шиманские убедили меня сходить к нему. Они уверяли, что к политическим он относится с известной симпатией, что он даже сочувствует в общем нашим идеям. Не помню, что помешало Шиманскому на этот раз пойти к нему, но я пошел один.
    Прокурор жил в маленьком, чистеньком домике, убранном опрятно, хотя без особых претензий. Я был тогда одет довольно странно. После Починков, после целого ряда тюрем, после Амги, в которой наш костюм обогатился некоторыми принадлежностями из кожи, могу сказать, что я был одет довольно фантастически. Все это дополнялось какой-то блузой, присланной мне старшей из сестер Ивановских, тоже довольно фантастического вида, с очень длинными широкими рукавами, вдобавок расшитыми по краям какими-то узорами. Передо мной же был молодой человек, лет двадцати восьми, одетый по домашнему, но по всем правилам хорошего тона и даже причесанный с пробором на двое (а lа Сароulе, - тогда эта прическа была в моде).
    Не помню теперь, о чем мы тогда говорили, помню только, что мне тогда показалось, что этот беспокойный прокурор гораздо умнее, чем это оказалось по некоторым его поступкам впоследствии. Я говорю об этом потому, что через некоторое время он выкинул в отношении Натансона такую странную штуку, которая обратила его в посмешище всей якутской администрации.
    Это было мое последнее свидание в Якутске. После этого я радушно попрощался с Шиманскими, и пара обывательских опять меня поволокла в направлении на восток и потом в Яммалахскую падь к Амге.
                                                                     -----------------                                                      
    К сожалению мне приходится закончить этот очерк печальной нотой, которая, быть может, имела роковое значение для обоих Шиманских, для него в особенности. Вскоре после революции в Якутске была найдена переписка с министром внутренних дел, в которой Шиманский предлагал свои услуги по части доноса. Министр отказал предлагавшему, но все-таки предложение было сделано и, если жена его знала об этом, то неизвестно, как это могло отразиться на ней, бывшей горячей бакунистке.
                                                                       ХХХVIIІ
                                                                      КИРЕНСК
    В 1882-83 году ссыльное население Киренска стало возрастать. Наиболее выдающиеся были М. П. Сажин (Росс), Е. Н. Фигнер (впоследствии жена Сажина), польский писатель Шиманский (впоследствии переведенный в Якутск) и выдающийся деятель возрожденной Польши Пильсудский...
    /Владимир Короленко. История моего современника. Часть IV. // Владимир Короленко. Полное собрание сочинений. Посмертное издание. Том IV. Харків. 1923. С. 148-153, 178./


    МАТЕРИАЛЬНАЯ КУЛЬТУРА (ХОЗЯЙСТВО, РЕМЕСЛА, ЗАНЯТИЯ, ЖИЛИЩЕ И ПР,)
    264. - Шиманский Н.  Пища якутов. ИВСОРГО, 1885. Т. 15, VI, стр. 3; 310, 319.
                                                                        [с. 21.]
                                                                        ЯЗЫК
    553. - К вопросу о происхождении слова «тунгус»,ЭО, 1906, 3-4. (по поводу ст. Шиманского, критич. заметка).
        рец. Сержпунтовского, Ж. С., 1907, в. 2, стр. 28-29
                                                                         [с. 31.]
    580. Шиманский А. И.. Происхождение и действительное значение слова «тунгус», ЭО. 1905, № 4, стр. 106-118.
                                                                         [с. 32.]
                                                                Указатель авторов
     Шиманский Н. - 364, 553, 580.
                                                                         [с. 44.]

..../Хороших П. П.  Якуты. Опыт указателя историко-этнологической литературы о якутской народности. Под редакцией Э. К. Пекарского. Издано на средства ЯАССР. Якутск. 1924./


                                                              ПРИЛОЖЕНИЕ
      Материалы к биографическому словарю якутской политической ссылки 70-х – 80-х г.г.
    Составлено по данным историко-революционного отдела Центрального Архива Я.А.С.С.Р.
                                                                        С
    210)  СМЕЦКАЯ, Надежда Николаевна; адм. -сс. (1879-1883), дочь ген.- майора, девица, 28 л. Училась в Женеве, принадлежала к кружку бакунистов, прославилась пощечиной, данной одному из «лавристов», писавших резкие статьи против Бакунина. По возвращении в Россию занялась пропагандой в Уральской обл. ,за что в декабре 1878 г. была выслана в с. Тунку Иркутск. губ. и за бегство с места ссылки переведена в Якутск. обл. Прибыв сюда, в конце 1879 г. вскоре вышла замуж за политич. ссыльного Адама Шиманского, впоследствии видного польского писателя. Жила в Якутске на те переводы (до 600 р. единовременно), которые получала от родных. [В. Короленко, История моего современника, т. IV. Д. 105].
                                                                         Ш
    263)  ШИМАНСКИЙ, Адам Иванович; адм.-сс. (1879-1883), двор., кандидат прав, поляк, холост, 27 л. Обвиняемый в организации в пределах царства Польского тайного революционного общества, был выслан под надзор полиции в г. Якутск. Через год после приезда в область женился на адм. - ссыльной Н. Н. Смецкой. Не имея возможности найти для себя в городе какую-либо работу, просил разрешения поселиться на одной из пригородных заимок, чтобы заняться земледелием, но это ему разрешено не было. Только лето 1882 г., вследствие необходимости для поправления здоровья жены чистого лесного воздуха, удалось ему провести вне города. Болезнь жены, требовавшая перемены климата, освободила их в 1885 г. от якутской ссылки, замененной жительством в Киренск. у. Иркут. губ. Впоследствии Ш-ий стал одним из крупных польских писателей.
    Короленко, видевший Ш-го в Якутске, пишет в IV т. «Истории моего современника» (Харьков 1923 г.), что якобы в Якутске, вскоре после революции 1917 г., нашли переписку с М.В.Д., в которой Ш-ий предлагал свои услуги по части доноса, но министр от его услуг отказался. До сих пор в делах ист. рев. отдела подобной переписки не найдено. [В. Короленко – «История моего современника», т. IV. Д. 90].
    / М. А. Кротов.  Якутская ссылка 70-80-х годов. Исторический очерк по неизданным архивным материалам. /Историко-революционная библиотека журнала «Каторга и ссылка». Воспоминания, исследования, документы и др. материалы из истории революционного прошлого России. Книга І. Москва. 1925. С. 219, 236./


                                        ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ
    294.  ШИМАНСКИЙ, Ад.
    Сруль из Любартова (рассказ). Обр. 1905, I; 105-13; пер. с польского И. Леонтьева [из жизни ссыльных в Якутске].
    /Марк Азадовский М.  Сибирь в художественной литературе. Вып. 1. Периодические издания Европейской России 1891-1917. /Историко-Литературная Секция Вост.–Сиб. Отд. Госуд. Русск. Геогр. Об-ва./ Иркутск. 1927. С. 35./


                                                                                  Ш.
    ШИМАНСКИЙ, Адам, извест. польский писатель и русс. этнограф, автор ряда рассказов из быта ссылки и туземцев, сотр. «Вост. Обозр.» Большая часть рассказов на польск. яз. („Szkice” - «Эскизы», т. I-II, - до 1891 г. вышли в 3-х изданиях). В 1870-х гг. сослан в Якутск. Род. в 1852 г. в с. Грушове, Грод. губ.
    /Здобнов Н. В.  Материалы для Сибирского словаря писателей. (Предварительный список поэтов, беллетристов, драматургов и критиков). Приложение к журналу «Северная Азия». /Общество изученияУрала,Сибири и Дальнего Востока/ [На правах рукописи] Москва. 1927. С. 55./


                                                                            Раздел I
                                                                   ОПИСАНИЕ  СИБИРИ
    Различные сведения о сибирских туземцах приводят почти все наши мемуаристы, а также иностранные путешественники. Приведем тут только некоторые библиографические данные:
    -...Adam Szymański,  „Z jakuckiego Oimpu. Gurdiuk Ustuk Us. Baśń, Kraków 1910, str. 149. -
                                                                         Раздел  XVII
                          Революционно-общественное движение перед мировой войной
    Очень много мемуарного материала имеется также во многих сибирских повестях и новеллах Серошевского. Однако, поскольку, правда сочетается там с вымыслом, можно им пользоваться с большой осторожностью, и это в основном относится к описанию пейзажей и этнографических деталей. Персонажи из рассказов также имеют мемуарную ценность, но только в той степени, что они дают характерные черты людей и связывающей их ситуации. В связи с этим Серошевский может рассматриваться не только как мемуарист, а как более бытописатель северо-восточной Сибири, подобно как русский писатель В. Г. Короленко (сын польки), и наш Адам Шиманский и Людвик Немоёвский. Особенно страна Якутов нашла в нем замечательного наблюдателя и прекрасного живописца.1
--------------------------------------
    1 Wacław Sieroszewski, „Moje życie w stu wierszach («Epoka» za r. 1927); - tenże, „Ciupasem na Syberję i Za kręgiem polarnym (Z cyklu „Na salakach świata”, «Biblioteczka hist. geogr.» Nr. 22 i Nr. 39); - tenże, „W matni”. Warszawa 1907, str. 257; - tenże, „12 lat w kraju Jakutów” Warszawa 1900, str. 414; - K. Bagrynowski, „Ucieczka”. Monachjum 1904, str. 411.
                                                                  Раздел  XVIII
                                                   Сибирь в общепольском творчестве
    Особенно большой популярностью пользовались сибирские повести и рассказы Вацлава Серошевского и Адама Шиманского, которые на самом деле более относятся к польско-сибирской литературе, чем к национальной. Особую популярность получили „Szkice” (1887 и 1890 гг., написанные в Сибири, а напечатанные в Санкт-Петербурге), Адама Шиманского, которые поразили почти мемуарною правдой образов, благородством чувств и утонченной простотой стиля. „Srul z Lubartowa” и „Dwie modlitwy” („Wigilja Bożego Narodzenia”) как перлы нашей новеллистки вошли в школьные учебники, в Галиции еще во время неволи, но и другие не уступают им с точки зрения художественности, такие как: „Pan Jędrzej Krawczykowski”, „Maciej Mazur”, „Stolarz Kowalski”, „Przewoźnik”, „Hanusia”. Новеллы Шиманского были тем ценны, что содержали темы из жизни поляков в Сибири и стали в этом отношении почти историческим документом.
    /Michał Janik.  Dzieje Polaków na Syberji. [Z historji i literatury]  Kraków. 1928. S. 19, 415, 448, 465./


                                                   ЛИТЕРАТУРА  СИБИРСКАЯ
      М. Алексеев
                      ІІІ. СИБИРЬ В ЗАПАДНО-ЕВРОПЕЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
    ...Лишь группа ученых и писателей, оказавшихся в ссылке в 89-х годах и изучавших Сибирь, дала ряд очерков и рассказов, основанных на действительном знании сиб. природы и быта; таковы, напр. якутские рассказы А. Шиманского, Сохачевского, В. Серошевского (ему же принадлежит недавно изданный роман «Беньовский»)...
    /Сибирская Советская Энциклопедия. Т. ІІІ. Новосибирск /Москва/. 1932. Ст. 217./


    АНДРЕЕВ, Григорий Петрович, из крестьян Бугурусланск. у. (Самарск. губ.), незаконнорожд. Род. ок. 1855 г. Бывш. вольнослушатель Технолог. ин-та, в который
поступил в 1873 г. после окончания Самарск. гимназии. В 1874 г. привлекался по делу о пропаганде в империи по обвинению в участии вместе с Павл. Трофимовым и Исидором Вейнштейном в револ. кружке; по выс. пов. 1 окт. 1876 г., дело разрешено в администр. порядке с учрежд. за ним строгого надзора полиции. Будучи привлеченным к этому делу, проживал в 1875 г. в слоб. Аманагской (Бугурусл. у.) вместе с Над. Н. Смецкой. 19 апр. т.г. обыскан, арестован и привлечен к дознанию за хранение запрещ. сочинений. По выс. пов. 7 ноября т.г. дело разрешено в администр. порядке, а сам он выслан под гласн. надзор в одну из северных губерний. С 17 февр. 1876 г. водворен в Усть-Сысольске (Волог. губ.), откуда 26 янв. 1877 г. скрылся. Весною и летом 1877 г. жил в г. Илецке (Уральск. обл.) под именем крестьянина Самарск. губ. Григ. Петр. Сураева и принимал участие в пропаганде, веденной Иос. Окушко и Над. Смецкою. Задержан 27 февр. 1879 г. в Николаевск. у. (Самарск. губ.). Привлечен к дознанию и по выс. пов. 24 апр. 1880 г., по совокупности преступлений, выслан в Вост. Сибирь. В перв. полов. 80-х г.г. жил в Красноярске, потом в Минусинске.
    Ведомость по Волог. губ. (1876—1877). — Справки (Петров, Смецкая). — Справ. листок. — Доклады 1875 (Ук.);. 1878, II, 477—490; 1880, II, 384—388. — Список 1883 г., III, стр. 4. — И. Белоконский, Дань времени (Ук.). — Его же, "Кат. и Сс." 1927, II (31), 144 (К истории полит. ссылки 80-х г.г.).
    /Деятели революционного движения в России. Био-библиографический словарь. Том второй. Семидесятые годы. Выпуск I. Москва 1929./


    ЗАК, Василий Иванович (Цалель Ицкович), шавельск. мещанин. Род. ок. 1854 г. Служил помощн. провизора в аптеке в Москве и был вольнослушателем Московск. ун-та. За
сношения с эмигрантами (Ис. Павловский и др.) арестован 5 окт. 1878 г. и выслан под надзор полиции в Вост. Сибирь. В январе 1879 г. водворен в сел. Тункинском (Иркутск. губ.). В том же году переведен в Иркутск на службу во вновь открытую аптеку. 12 июня т.г., в связи с перехваченным письмом Капотова, предположено сделать у него обыск; обыск не состоялся, так как 11 июня т.г. Зак скрылся из Иркутска вместе с Над. Смецкою. 14 июля 1879 г. был задержан в Балаганском округе и 14 окт. т.г., по распоряжению м-ра вн. дел, выслан под надзор в Верхоянск (Якутской обл.). В мае 1882 г. вторично пытался бежать из Верхоянска, но был пойман и переведен в Верхоянск. улус, где и окончил в 1884 г. срок ссылки.
    Справка (В. Зак). — Календарь "Нар. Воли", 158, 160. — Бурцев, За сто лет, II, 101, 111. — Хроника, 96.
    В. Ногин, На полюсе холода, 153. — М. Кротов, Якутская ссылка 70—80-х г.г. (Ук.). — С. Лион, Морской побег. М., 1926. — С. Ковалик, Революционное движение 1870-х г.г. (Ук.).
    "Земля и Воля" IV (1879) (Наши домашние дела) (Револ. журналистика 70-х г.г., 387). — "Нар. Воля" I (1879) (Хроника преследований) (Литература парт. "Нар. Воля", 64). — Я. Белый, "Кат. и Сс." 1925, I (14), 215 сл.; IV (17), 208 сл. (Три года в Верхоянске). — И. Белоконский, "Кат. и Сс.", 1927, II (31), 147 (К истории полит.
    /Деятели революционного движения в России. Био-библиографический словарь. Том второй. Семидесятые годы. Выпуск IІ. Москва 1930. Ст. 437-438./


    ОКУШКО, Иосиф Матвеевич, дворянин Виленск. губ. Род. ок. 1852 г. Получил домашнее образование. Служил акцизн. надсмотрщиком в Дисненск. у. (Виленск. губ.). В 1874 г. вышел в отставку с чином колл. регистратора. Арестован 19 марта 1875 г. вследствие
перехваченной переписки с землемером Ник. Соколовым, стоявшим во главе пропагандистск. кружка в Виленск. губ.; в кружок входили И. Окушко, Фл. Каллистов, Як. Девятников, Н. Меньщиков. Привлечен к дознанию по делу о пропаганде в Виленск. губ. С 26 апр. по 10 мая 1875 г. содержался в Петропавл. крепости, после чего передан в III Отделение. По выс. пов. 8 апр. 1876 г. дело о нем разрешено в администр. порядке с высылкою его под надзор полиции из пределов Северо-Западн. края. Выслан в Ветлугу (Костромск. губ.), откуда 16 июля 1876 г. скрылся вместе с проживавшей там же под надзором дочерью ген.-майора Над. Смецкою. В сент. 1876 г. под фамилией Ник. Ив. Кротова служил в Колпине (под Петербургом) на адмиралтейск. Ижорск. заводе, где вел пропаганду среди рабочих. В дек. 1876 г. переехал в Петербург и вместе с Н. Смецкой, возвратившейся из Италии, организовал в Петербурге кружок, в который входили А-др Пономарев, Фл. Каллистов, Мар. Стефанова, П. Иванов, сестры Симанович, Як. Девятников. В марте 1877 г., воспользовавшись беспорядками, происходившими среди уральск. казаков, намеревался устроить среди них поселение в целях пропаганды. Из кружка отправились Пономарев, Окушко (под тою же фамилиею Н. И. Кротова), Иванов и Девятников, которые поселились в Илецке (Уральск. обл.). В виду неуспешности пропаганды среди казаков, большинство которых были раскольники, Окушко и П. Иванов (называвший себя Вас. Лебедевым) переехали в авг. 1877 г. в Уральск, где Окушко и Смецкая, проживая по подложному паспорту крестьян Ник. и Мар. Слесаревых, открыли слесарную мастерскую в целях пропаганды среди казаков. Ездил в Самарск. губ., откуда возвратился в Уральск с Мар. Стефановою. Составил воззвание к казакам, высланным за беспорядки, с целью поднять их против правительства; воззвание не было одобрено из-за слога.
Арестован 7 ноября 1877 г. по доносу А. Т. Пономарева, открывшего прошлую деятельность Окушко и его настоящую фамилию. Привлечен к дознанию по делу о пропаганде среди казаков. По выс. пов. 9 окт. 1878 г. дело о нем разрешено в администр. порядке с высылкой его в Вост. Сибирь под надзор полиции. Водворен в Баргузине (Забайкальск. обл.), где в 1880 г. женился на Мар. Стефановой. По постановлению Особ. совещания от 26 апр. 1882 г. срок надзора определен в четыре года. Циркуляром Департ. пол. от 10 ноября 1884 г. ему воспрещено жительство в местностях усиленной охраны.
    Справки (Иос. Окушко, С. Абрамов, С. Госсе, П. Иванов, А. Лисицын, Н. Меньщиков, Ф. Окушко, П. Пашковский, А. Пономарев, Симанович, Н. Смецкая, Н. Соколов, М. Стефанова, Е. Стратилатова, Г. Строев). — Доклады 1876, I, 65—68; 1878, II, 477—490: 1880, II, 384—388. — Справ. листок. — Список 1852—1879 г.г., л. 40 об. — Список 1883., III, стр. 30. — Дело Деп. пол., III, № 729 (1884).
    Госуд. преступления, II, 214 (174). — Черный передел, 79. — Н. Тютчев, В ссылке, 29 сл.
    "Набат" IV (1881), 2—3 (Внутреннее обозрение). — И. Белоконский, "Кат. и Сс." 1927, II (31), 151 (К истории политическ. ссылки 80-х г.г.).
    /Деятели революционного движения в России. Био-библиографический словарь. Том второй. Семидесятые годы. Выпуск IІІ. М-Р. Москва 1931. Ст. 1081-1084./


                                                    ЯКУТСКАЯ ОБЛАСТЬ
                                                                  XXXII.
                                                МОЯ ПОЕЗДКА В ЯКУТСК.
                                     ПОЛЬСКИЙ ПИСАТЕЛЬ ШИМАНСКИЙ.
    По примеру Папина, я, в свою очередь, попросил разрешения с’ездить в Якутск. Особых дел у меня не было, но было одно поручение от приятеля: еще во время моего пребывания в Иркутске, М. П. Сажин просил меня, если случится, побывать в Якутске, передать его привет одной его давней заграничной знакомой Смецкой. 347 Она была в его женевском кружке антилавристов, вернее бакунистов (тогда Бакунин был еще жив). Когда-то она была рьяным политиком. Между прочим, она была очень горячего нрава и прославилась в эмиграции пощечиной, данной на улице одному из видных лавристов, писавших резкие статьи против Бакунина.
    Теперь она вышла замуж за поляка Шиманского, 348 у нее родился ребенок и после этого она заметно успокоилась. Узнав, что я собираюсь в Якутск и что у меня есть к ней поручение, Шиманские пригласили меня остановиться на их квартире. Я приехал к ним, передал привет Сажина, и они приняли меня очень радушно. Смецкая была женщина красивая и дворянски породистая. Ее большие глаза па временам еще вспыхивали прежним, огнем.
    Шиманский, - впоследствии заметный польский писатель, - до женитьбы сильно кутил и, между прочим, охотно являлся собутыльником беспокойного прокурора, который в то время хандрил и заливал тоску вином. Говорили, что Смецкая вышла замуж за Шиманского, чтобы спасти от запоя этого поляка, в котором она угадала недюжинные способности. Это ей удалось. Со времени женитьбы он совершенно остепенился, бросил веселую компанию, жил чисто семейной жизнью. Мальчику Шиманских шел тогда уже второй год.
    В то время Якутск был почти пуст от политических: их рассылали по улусам. Помню, у Шиманских бывал по вечерам Ширяев, брат погибшего в Шлиссельбурге, и еще какая-то пара, муж и жена, довольно состоятельные московские купцы, фамилию которых я теперь забыл.
    В этой компании я прочитал тогда уже написанный мной „Сон Макара”. На Шиманского мой рассказ произвел своеобразное впечатление. Я не сомневаюсь, что у него зародилась первая мысль о собственных произведениях именно в тот вечер. Он долго ходил по комнате, как бы что-то обдумывая под глубоким впечатлением. Он очень убеждал меня не бросать писание, но мне казалось, что он убеждает в чем-то также и себя. И, действительно когда Шиманский вернулся на родину, в польской литературе появилось новое яркое, имя. В рассказах Шиманского описывались встречи с соотечественниками в отдаленном якутском крае. В них рисовалась тоска по родине, и Шиманский находил для нее искренние, глубокие ноты. Это была как раз благодарная для поляков тема, а Шиманский умел находить для нее яркие краски. Некоторые из рассказов были переведены на русский язык. Особенное „впечатление” произвел переведенный в „Отечественных Записках” рассказ „Сруль из Любартова”, где та же тема (тоска по родине - Польше) мастерски преломляется в душе еврея. Вообще, литературная деятельность Шиманского стала в польской литературе очень заметным явлением.
    Умер Шиманский не очень давно, уже в 1916 году, но болен был уже давно. Ранее его умерла его жена, и оба от одного и того же недуга: душевной болезни. Мне кажется, что я замечал в нем некоторые ненормальности еще в то время, когда в ней ничего не было заметно. Однажды вечером он стал рассказывать о том, как живший у них бродяга покушался на их жизнь. – „Бродяги умеют открывать запертые двери особым способом”, рассказывал нам Шиманский, и в голосе его слышались странные ноты. Однажды он проснулся глубокой ночью. Ему не спалось, разные мысли приходили ему в голову. Пришла мысль и о бродяге-прислужнике. Кстати Шиманский по некоторым признакам стал подозревать его. Он как будто собирался от них уходить куда-то, но ничего не говорил им о своем намерении. И вдруг... он слышит, кто-то осторожно поднимается снизу (они жили в двухэтажном доме). Дверь снизу, положим, заперта. Но ему вспомнились разные приемы бродяг. Он встал с постели и подошел к двери, оставив свечку в соседней комнате.
    Шиманский, длинный, худощавый, с выразительным лицом, сам подошел на цыпочках к двери, и как будто замер.
    - И вот... представьте... слышу... трогает. Я наложил руку на задвижку... Раз... Другой... Третий... Потом еще, еще, еще... Видит, что задвижка не поддается... И таким же образом тихонько...
    Шиманский повернулся и, так же приподымая ноги, драматически показал, как бродяга спустился.
    Все это он проделывал так драматично, своим рассказом так захватил всех присутствующих, что мне, признаюсь, показалось все это какой-то мрачной фантазией.
    Мне показалось, кроме того, что Шиманская смотрела на мужа с каким-то особенным беспокойством.
    Затем Шиманские развивали перед нами особенную систему воспитания, которую они намерены применять к своему ребенку. Она русская, он поляк. Обе национальности имеют одинаковые права на его душу... У него будет пока два отечества... Поэтому они будут жить по возвращении на родину то в России, то в Польше. Таким образом, мальчик будет подвергаться то польским, то русским влияниям. Затем, когда он вырастет, он сам выберет себе родину. Не знаю, как они применяли эту систему, знаю только, что оба впали в душевную болезнь. Сначала она, потом он...
    Через некоторое время я их увидел, опять уже в России. Тогда я заметил, что у нее признаки душевной болезни были уже заметны. У нас был с нею разговор. Я тогда напечатал в „Русских Ведомостях” фельетон об арзамасских „Божиих домах”. Она сообщила мне, что теперь наступает ее очередь, т. е. они будут жить в России. Она выбрала именно Арзамас... И теперь я выдвигаю чисто националистический мотив, чтобы ей помешать, (в „Божиих домах” идет речь о горе близ Арзамаса,. которая вся покрыта маленькими „божьими домами”, в сущности могилами казненных стрельцов). Я долго не мог понять в чем дело. Но когда понял, то сердце у меня сжалось. Она говорила так страстно, точно подозревала меня в заговоре с ее мужем. Вообще, следы душевного расстройства проступали у нее совершенно ясно. Вспомнился мне тот вечер, когда Шиманский рассказывал о бродяге, и когда мне показалось, что она смотрит на него с беспокойством, я подумал: - Вот еще когда это началось. Если я тогда не ошибся, это беспокойство нарушило ее душевное равновесие. Затем они запутали неразрешимый национальный узел. Шиманский оказался крепче, чем жена, поэтому она дошла до конца раньше. Но после тем же роковым путем за нею последовал и он.
    Польский критик Л. Козловский, посвятивший Шиманскому посмертную статью в „Русских Ведомостях”, говорит между прочим:
    „Адам Шиманский сразу пленил читателя и новыми картинами природы Сибири, (в которой, заметим от себя, погибло столько поляков) и новыми образами польских изгнанников”...
    „Как это могло случиться, что всем известный польский писатель приехал в Москву и в местной польской колонии никто не знал об этом? Я. этого не знаю, но уверен, что это могло случиться с одним Шиманским, с этим загадочным и молчаливым гостем польской литературы... В польскую литературу он вошел совершенно неожиданно, готовым талантом, сверкнувшим необычайно ярким светом и также неожиданно на долгие годы исчез из нее. Он написал всего несколько рассказов, оставив, однако, неизгладимый след в литературе. И затем смолк на целые десятилетия”.
    Меня очень интересовала фигура беспокойного прокурора, и Шиманские убедили меня сходить к нему. Они уверяли, что к политическим он относится с известной симпатией, что он даже сочувствует в общем нашим идеям. Не помню, что помешало Шиманскому на этот раз пойти к нему, но я пошел один.
    Прокурор жил в маленьком, чистеньком домике, убранном опрятно, хотя без особых претензий. Я был тогда одет довольно странно. После Починков, после целого ряда тюрем, после Амги, в которой наш костюм обогатился некоторыми принадлежностями из кожи, могу сказать, что я был одет довольно фантастически. Все это дополнялось какой-то блузой, присланной мне старшей из сестер Ивановских, тоже довольно фантастического вида, с очень длинными широкими рукавами, вдобавок расшитыми по краям какими-то узорами. Передо мной же был молодой человек, лет двадцати восьми, одетый по домашнему, но по всем правилам хорошего тона и даже причесанный с пробором на двое (а lа Сароulе, - тогда эта прическа была в моде).
    Не помню теперь, о чем мы тогда говорили, помню только, что мне тогда показалось, что этот беспокойный прокурор гораздо умнее, чем это оказалось по некоторым его поступкам впоследствии. Я говорю об этом потому, что через некоторое время он выкинул в отношении Натансона такую странную штуку, которая обратила его в посмешище всей якутской администрации.
    Это было мое последнее свидание в Якутске. После этого я радушно попрощался с Шиманскими, и пара обывательских опять меня поволокла в направлении на восток и потом в Яммалахскую падь к Амге. 351
                                                                       ХХХVIIІ
                                                                      КИРЕНСК
    В 1882-83 году ссыльное население Киренска стало возрастать. Наиболее выдающиеся были М. П. Сажин (Росс), Е. Н. Фигнер (впоследствии жена Сажина), польский писатель Шиманский (впоследствии переведенный в Якутск) и выдающийся деятель возрожденной Польши Пилсудский...
                                                                     ПРИМЕЧАНИЯ
    347 Смецкая, Надежда Николаевна (1850-1905) – дочь генерал-майора. Окончила Цюрихский политехникум со званием инженер-механика. Принадлежала к кружку бакунистов. По возвращении в Россию ходила в народ, вела пропоганду среди ураальских казаков Арестована в 1875 г. и привлечена к дознанию по делу о революционном кружке и выслана в Ветлугу, Костромской губ. В 1876 г. скрылась с места ссылки, но в следующем году арестована и выслана в Вост. Сибирь. Водворена в Иркутской губ. В 1879 г. бежала, задержена и сослана в Якутскую обл., где вышла замуж за Адама Шиманского. В 1886 г. ей разрешено поселиться в имении матери в Костромской губ. В 1896 г. заболела психически и в 1905 г. умерла в психиатрической больнице.
    348 Шиманский, Адам Иванович (1852-1916). По делу польского революционного патриотического об-ва выслан в 1879 г. в Якутск. Здесь были им написаны его первые рассказы (из жизни ссыльных), поставившие его в ряды видных польских писателей. Рассказы Шиманского переводились на европейские языки. Русские переводы его произведений печатались в «Русской мысли», в «Русск. ведомостях», «Мире божием» и других изданиях.
    351 На одном из черновиков этой главы ниже рукою Вл. Г. приписаны следующие строки: «К сожалению, мне приходится закончить этот очерк печальной нотой, которая, быть может, имела роковое значение для обоих Шиманских, для него в особенности. Вскоре после революции в Якутске была найдена переписка с министром внутренних дел, в которой Шиманский предлагал свои услуги по части доноса. Министр отказал; предлагавшему, но все-таки предложение было сделано, и если жена его знала об этом, то неизвестно, как это могло отразиться на ней, бывшей горячей бакунистке». Строки эти нигде в более поздних и обработанных списках «Истории моего совр.» не повторяются. Разоблачения о Шиманском были сделаны после революции 1905 года. Н. С. Тютчев дает об этом следующую справку: «В газете «Якутский край» (№ 14, 1907 г.) появилось «Открытое письмо в редакцию» В. Пржибовского (автора статьи «Чернышевский в Вилюйске» «Мин. годы» за 1908 г.), где приведены сведения о переписке Шиманского с В. К. Плеве». Но Кротов, составлявший свой словарь по якутскому архиву, замечает: «До сих пор в делах историко-революционного отдела подобной переписки не найдено».
    /В. Г. Короленко. Том четвертый. Якутская область. // В. Г. Короленко. История моего современника. Книга третья. Том III-IV Москва-Ленинград. MCMXXXI. С. 588-587, 627, 733-735. [Памятники литературного и общественного быта]/


    СМЕЦКАЯ (по мужу ШИМАНСКАЯ), Надежда Николаевна, дочь ген. - майора, дворянка. Род. ок. 1850 г. в Москве. Училась в частн. пансионе; выдержала экзамен на звание домашн. учительницы. В 1873 г. училась в Цюрихе в Политехникуме. Принимала деятельное участие в делах русск. эмиграции; была последовательницей Бакунина. По возвращении в Россию
зимою 1874-1875 г.г. жила в с. Буриги (Псковск. губ.), где вела пропаганду среди крестьян. В 1875 г. вела пропаганду среди крестьян вместе с Гр. П. Андреевым в Бугурусланск. у. (Самарск. губ.). Арестована с ним в Бугуруслане 19 апр. 1875 г.; при обыске обнаружено большое количество запрещен. книг и шифрован. записки. Привлечена к дознанию по делу о революц. пропаганде в Бугурусланск. у. по обвинению в распространении запрещен. сочинений. По выс. пов. 7 ноября 1875 г. дело о ней разрешено в администр. порядке с высылкою ее под надзор полиции в одну из внутрен. губерний; водворена в Ветлуге (Костромск. губ.). Вместе с поднадзорным И. М. Окушко скрылась из Ветлуги 16 июня 1876 г. под фамилией Над. Дм. Федоровой; разыскивалась по циркуляру III Отделения от 3 авг. 1876 г. Выехала за границу; жила в Италии; в дек. 1876 г. вернулась в Россию и вместе с И. Окушко организовала в Петербурге, где жила под фамилией Н. Д. Федоровой, революц. кружок, в который входили А. Пономарев, Фл. Каллистов, М. Стефанова, П. Иванов, сестры Симановские, Як. Девятников. В марте 1877 г., воспользовавшись беспорядками, происходившими среди уральских казаков, намеревалась вместе с И. Окушко устроить среди них поселение в целях пропаганды. В апр. 1877 г. поселилась под фамилией Анны Григор. Васякиной в Илецке, куда приехала для пропаганды среди казаков. В авг. 1877 г. жила в Линевском посаде среди старообрядцев. В авг. т. г. переехала вместе с И. Окушко в Уральск, где открыла слесарн. мастерскую, проживая под фамилией крестьянки Нижегородск. губ. Мар. Слесаревой. Арестована в Уральске вместе с И. Окушко 7 ноября 1877 г. по доносу А. Пономарева. Привлечена к дознанию по делу о пропаганде среди казаков. По выс. пов. 9 окт. 1878 г. дело о ней разрешено в администр. порядке с высылкою ее под надзор полиции в Вост. Сибирь. Водворена в с. Тунке (Балаганске?) Иркутск. губ. В июне 1879 г. вместе В. И. Заком скрылась из Иркутска (?); задержана в Балаганск. округе 14 июня 1879 г. В том же году переведена за бегство в Якутск. обл. В нач. (?) 1880 г. вышла замуж за ссыльного Ад. Ив. Шиманского, впоследствии польск. беллетриста. По постановлению Особ. совещания от 8 марта 1882 г. срок ссылки определен в четыре года. В ноябре 1883 г. по болезни переведена с мужем в Киренск (Иркутск. губ.), а в 1884 г. - в Балаганск. В марте 1885 г. м-р внутр. дел согласно ходатайству ее матери разрешил отбыть срок под гласн. надзором в имении ее матери, в ус. Стрелице (Варнавинск. у., Костромск. губ.), куда она приехала с мужем в июне 1885 г. В 1893-1894 г.г. жила за границей. Освобождена от негласн. надзора по циркуляру Департ. полиции от 21 февр. 1894 г. В 1896 г. заболела психическ. расстройством; была помещена в психиатрическ. лечебницу, где и умерла в 1905 г.
    Сообщение М. М. Клевенского. - Справки (Н. Смецкая, В. Зак, П. Иванов, И. Окушко, А. Пономарев, М. Симанович, М. Степанова, Г. Сураев, Р. Шор). - Доклады 1875 г. (Ук.); 1878, II, 477-490; 1880, II, 384-388. - Дела Департ. полиции: V, №№ 1727 (1882), 7563 (1888); III, № 2, ч. I (1887), № 74, ч. 40 и 57 (1890), № 150 (1890). - Голицын, Десятая глава, 141. - Календарь «Нар. Воли», 158. - Хроника, 136. - Список 1883 г., III, стр. 37. - Бурцев, За сто лет, II, 101. - Больш. энциклопедия, XXII.
    О. Аптекман, Земля и Воля (Ук.). - П. Лавров, Народники-пропагандисты (Ук.). - Черный передел, 79. - Н. Тютчев, В ссылке, 29. - М. Сажин, Воспоминания (Ук.). - В. Короленко, История моего современника, IV. - М. Кротов, Якутск. ссылка 70-80-х г.г. (Ук.). - П. Кропоткин, Записки революционера (Ук.). - Ю. Стеклов, М. А. Бакунин, IV, 208, 224. - В. Фигнер, Сочинения, V (Ук.).
    «Нар. Воля» I (1879) (Хроника преследований) (Литература парт. «Нар. Воля», 64). – «Набат» 1881, IV, 2-3 (Внутреннее обозрение). - О. Любатович, «Был.» 1906, V. 226 (Далекое и недавнее). – «О минувшем». Сборник (1909), 290 (З. Ралли-Арборе, Из моих воспоминаний о М. А. Бакунине). - Я. Белый, «Кат. и Сс.» 1924, V (12), 219 (Воспоминания ссыльного 80-х г.г.). - Я. Белый, «Кат. и Сс.» 1925, I (14), 216; IV (17), 200 (Три года в Верхоянске). - И. Белоконский, «Кат. и Сс.» 1927, II (31), 153 (К истории политическ. ссылки 80-х г.г.). - Б. Николаевский, «Кат. и Сс.» 1927, II (31), 273 (Новое о прошлом в зарубежной печати: о воспоминаниях Ег. Лазарева о Н. Смецкой, напечатанных в 1923 г. в «Воле России» (Прага).
    /Деятели революционного движения в России. Био-библиографический словарь. Том второй. Семидесятые годы. Выпуск IV. С-Я. Москва 1932. Ст. 1525-1527./


    ШИМАНСКИЙ, Адам Иванович, поляк, дворянин, сын мелк. землевладельца. Род. в 1852 г. в Грубешове (Бельск, у., Седлецк. губ.). Окончил гимназию и Варшавск. ун-т по юридическ. фак-ту со званием кандидата прав. По выс. пов., состоявшемуся в конце 1878 г.,
за организацию тайн. революц. общ-ва в пределах царства Польского выслан в Вост. Сибирь. Разыскивался по циркуляру III Отделения от 16 февр. 1879 г. «Выбыл» из Варшавы 19 апр. 1879 г. и 24 (27?) июля т. г. водворен в Якутске. В июле 1880 г. женился на политическ. ссыльной Н. Н. Смецкой. По сведениям В. Пржибовского, обратился к В. К. Плеве с предложением услуг по части доносов, но получил отказ. В ссылке проявлял признаки душевной болезни, развившейся впоследствии в тяжелый психоз. По постановлению Особ. совещания от 8 марта 1882 г., срок надзора определен в 4 года, считая с 9 сент. 1881 г. В ноябре 1883 г. в виду «одобрительного поведения» и болезни жены по распоряжению ген. - губернатора Вост. Сибири перемещен в Киренск (Иркутск. губ.), а в 1884 г. - в Балаганск (той же губ.). В марте 1885 г. м-ром внутр. дел, согласно ходатайству матери его жены, разрешено отбыть срок гласн. надзора в дер. Стрелице (имение Смецких) (Варнавинск. у., Костромск. губ.), куда он прибыл в июне 1885 г. С 9 сент. 1885 г. подчинен негласн. надзору с воспрещением в’езда в губернии царства Польского. Жил в Харькове, занимаясь литературн. трудом и адвокатурою; впоследствии видный польский беллетрист. В 1887 г. разрешено проживание в столицах; жил в Петербурге. В 1893 г. выехал за границу; жил в Австрии и Швейцарии. В янв. 1895 г. после неоднократных ходатайств получил разрешение жить в пределах царства Польского. Умер в 1916 г.
   Справки (А. Шиманский, Тачановский). - Дела Департ. полиц.: V, № 1727 (1882), № 5253, ч. II (1884); III, №№ 958 (1885), 1119 (1885), № 74, ч.ч. 40; 57 (1890). - Список 1883 г., III, стр. 48.
    А. Погодин, Главные течения польск. социалистическ. мысли. П., стр. 150—157. - М. Кротов, Якутск. ссылка 70-80-х г.г. (Ук.). - И. Волковичер, Начало социалистическ. рабоч. движения в русск. Польше, I (Ук.). - В. Короленко, История моего современника, III-IV (Ук.) (изд. 1931 г.)
    «Набат» 1881, IV, 2-3 (Внутреннее обозрение). – «Свободн. Россия» 1889, № 2, стр. 19 (Хроника борьбы с самодержавием). - И. Белоконский, «Кат. и Сс.» 1927, II (31), 155 (К истории политическ. ссылки 80-х г.г.). - В. Пржибовский, «Якутский край» 1907, № 14 (Открытое письмо в редакцию). - П. Швецов, «Кат. и Сс.» 1931, III (76), 166 (1 марта 1881 г. в Сургуте).
    /Деятели революционного движения в России. Био-библиографический словарь. Том второй. Семидесятые годы. Выпуск IV. С-Я. Москва 1932. Ст. 2023-2024./


          Влодзимеж Фишер
                                                     ИЗГНАННИКИ В СИБИРИ
    «В 1882-83 году число ссыльных в Киренске начало расти. Наиболее выдающемися из них были Сажин, Е. Фигнер, польский писатель Шиманский (вскоре переведенный в Якутск), и будущий видный деятель возрожденной Польши – Пилсудский». Так пишет в своих воспоминаниях умерший несколько лет тому назад великий русский писатель Короленко, который сам провел в изгнании в Сибири нескольких лет. Впрочем, Пилсудского он не мог повстречать, поскольку из ссылки возвратился в 1885 году. Однако воспоминания его дают представление об условиях, в которых находился несколько лет спустя будущий Маршал Польши.
    В Сибири со времен декабристов существовала сложившаяся традиция отношения населения и властей к ссыльным, которые в течение полувека смогли в местных жителях вызвать большое уважение своей порядочностью и благородностью, импонируя даже власти своей культурой и знаниями. Служа примером трудолюбия и порядочности, уча неизвестным там методам земледелия и огородничества, ссыльные пользовались огромным уважением у населения, которое, не понимая хорошо выражение «государственный преступник», сочетало с ними возвышенное понятие. Короленко рассказывает, что один якут, считая себя обиженным неким ссыльным, отчитал его такими словами: «Я не ожидал такого от тебя! А еще  называешься государственным преступником!»
    Конечно, ссыльные имели много неприятностей со стороны темной и тупой администрации, но и власти строго различали ссыльных и уголовных преступников, трактуя политических порой доброжелательно. Жизнь изгнанников, оторванных от своей земли, от своего общества, вынужденных жить среди диких племен, в зависимости от прихоти властей, конечно же, было тяжелое и горькое, но терпимое; по сравнению с сегодняшними Соловками может казаться идиллическим. После окончания трудного этапа, переездов из тюрьмы в тюрьму, ссыльные, достигнув места назначения, устраивали сваю жизнь самостоятельно; не были жертвами педагогических происков; могли искать оплачиваемую работу, заниматься земледелием, охотой, торговлей, давать уроки, заниматься наукой, могли общаться между собой, получать письма, книги, деньги. Царская власть старалась их всякими способами обезвредить, но, считая их переубеждение делом безнадежным, не лишала их индивидуальности. (Короленко, который отказался присягнуть Александру II, был за это наказан ссылкой вглубь Сибири - не более.)
    Ссыльные, связанные общим несчастьем, однако являли коллектив совсем не гармоничный. Среди них были люди разных убеждений и политических групп, различного умственного и нравственного уровня, были жертвы недоразумения, ничего общего не имеющие ни с какой идеей; были также подозрительных индивидуумы. Так что не всегда ссыльные пользовались возможностью общения между собой, преимущественно делились на мелкие группы, а порой пребывали в полном одиночестве. Условия их существования, которые теперь кажутся сносными, действовали на слабые индивидуумы  удручающе и деморализующее. Из воспоминаний Короленко видно, что психике ссыльных угрожала постоянная опасность. Прежде всего – психическое расстройство, жертвой которого пал Шиманский, автор новеллы «Srul z Lubartowa». Затем, безнадежность положения побудили некоторых к акклиматизации: забыв о том, что привело их сюда, начали рассматривать жизнь практично и становились сибиряками; таким показывает Короленко поляка повстанца, некоего Вырембовского. Были и такие, кто падал еще ниже и готовы были шпионить за своими товарищами: Короленко с грустью сообщает, что после революции нашли письмо этого Шиманского, который предложил свои услуги министру внутренних дел в том смысле, которым это предложение не было принято. Наконец, борьба с царизмом, объединяющая россиян с поляками, имела для последних те печальные последствия, что,  солидаризуясь полностью с русской революцией, забывали о польском деле; о такой польке упоминает Короленко: была это некая Улановская.
    Не таким был дух Пилсудского, что бы поддаться какой-либо депрессии и сойти с выбранной дороги. Он вернулся из Сибири таким, каким он отправился в изгнание, только еще набрался стойкости и упорству для ожидавшей Его борьбы.
    /Tygodnik Ilustrowany. Warszawa. Nr. 22. 2 czerwca 1935. S. 434./


                                                              Часть  первая.
                                                      ЯКУТСКАЯ ОБЛАСТЬ
                                                                       XXXII
                                                      МОЯ ПОЕЗДКА В ЯКУТСК.
                                            ПОЛЬСКИЙ ПИСАТЕЛЬ ШИМАНСКИЙ.
    По примеру Папина, я, в свою очередь, попросил разрешения съездить в Якутск 377. Особых дел у меня не было, но было одно поручение от приятеля: еще во время моего пребывания в Иркутске, М. П. Сажин просил меня, если случится, побывать в Якутске, передать его привет одной его давней еще заграничной знакомой, Смецкой 378. Она была в его женевском кружке антилавристов, вернее бакунистов (тогда Бакунин был еще жив). Когда-то она была рьяным политиком. Между прочим, она была очень горячего нрава и прославилась в эмиграции пощечиной, данной на улице одному из видных лавристов, писавших резкие статьи против Бакунина.
    Теперь она вышла замуж за поляка Шиманского 379, у нее родился ребенок и после этого она заметно успокоилась. Узнав, что я собираюсь в Якутск и что у меня есть к ней поручение, Шиманские пригласили меня остановиться на их квартире. Я приехал к ним, передал привет Сажина, и они приняли меня очень радушно. Смецкая была женщина красивая и дворянски породистая. Ее большие глаза па временам еще вспыхивали прежним, огнем.
    Шиманский, - впоследствии заметный польский писатель, - до женитьбы сильно кутил и, между прочим, охотно являлся собутыльником беспокойного прокурора, который в то время хандрил и заливал тоску вином. Говорили, что Смецкая вышла замуж за Шиманского, чтобы спасти от запоя этого поляка, в котором она угадала недюжинные способности. Это ей удалось. Со времени женитьбы он совершенно остепенился, бросил веселую компанию, жил чисто семейной жизнью. Мальчику Шиманских шел тогда уже второй год.
    В то время Якутск был почти пуст от политических: их рассылали по улусам. Помню, у Шиманских бывал по вечерам Ширяев 380, брат погибшего в Шлиссельбурге, и еще какая-то пара, муж и жена, довольно состоятельные московские купцы, фамилию которых я теперь забыл.
    В этой компании я прочитал тогда уже написанный мной «Сон Макара”. На Шиманского мой рассказ произвел своеобразное впечатление. Я не сомневаюсь, что у него зародилась первая мысль о собственных произведениях в тот именно вечер. Он долго ходил по комнате, как бы что-то обдумывая под глубоким впечатлением. Он очень убеждал меня не бросать писание, но мне казалось, что он убеждает в чем-то также и себя. И, действительно, когда Шиманский вернулся на родину, в польской литературе появилось новое яркое имя. В рассказах Шиманского описывались встречи с соотечественниками в отдаленном якутском крае. В них рисовалась тоска по родине, и Шиманский находил для нее искренние, глубокие ноты. Это была как раз самая благодарная для поляков тема, а Шиманский умел находить для нее яркие краски. Некоторые рассказы были переведены на русский язык. Особенное впечатление произвел переведенный в «Отечественных Записках» рассказ «Сруль из Любартова», где та же тема (тоска по родине - Польше) мастерски преломляется в душе еврея 381. Вообще литературная деятельность Шиманского стала в польской литературе очень заметным явлением.
    Умер Шиманский не очень давно, уже в 1916 году, но болен был уже давно. Ранее его умерла его жена, и оба от одного и того же недуга: душевной болезни. Мне кажется, что я замечал в нем некоторые ненормальности еще в то время, когда в ней ничего не было заметно. Однажды вечером он стал рассказывать о том, как живший у них бродяга покушался на их жизнь. – «Бродяги умеют открывать запертые двери особым способом», - рассказывал нам Шиманский, и в голосе его слышались странные ноты. Однажды он проснулся глубокой ночью. Ему не спалось, разные мысли приходили ему в голову. Пришла мысль и о бродяге-прислужнике. Кстати, Шиманский по некоторым признакам стал подозревать его. Он как будто собирался от них уходить куда-то, но ничего не говорил им о своем намерении. И вдруг... он слышит - кто-то осторожно поднимается снизу (они жили в двухэтажном доме). Дверь снизу, положим, заперта. Но ему вспомнились разные приемы бродяг. Он встал с постели и подошел к двери, оставив свечку в соседней комнате.
    Шиманский, длинный, худощавый, с выразительным лицом, сам подошел на цыпочках к двери и как будто замер.
    - И вот... представьте... слышу... трогает. Я наложил руку на задвижку... Раз... другой... третий... Потом еще, еще и еще... Видит, что задвижка не поддается... И таким же образом... тихонько...
    Шиманский повернулся и, так же приподымая ноги, драматически показал, как бродяга спустился.
    Все это он проделывал так драматично, своим рассказом так захватил всех присутствующих, что мне, признаюсь, показалось это тогда какой-то мрачной фантазией.
    Мне показалось, кроме того, что Шиманская смотрела на мужа с каким-то особенным беспокойством.
    Затем Шиманские развивали перед нами особенную систему воспитания, которую они намерены применять к своему ребенку. Она русская, он поляк. Обе национальности имеют одинаковые права на его душу... У него будет пока два отечества... Поэтому они будут жить по возвращении на родину то в России, то в Польше. Таким образом, мальчик будет подвергаться то польским, то русским влияниям. Затем, когда он вырастет, он сам выберет себе родину. Не знаю, как они применяли эту систему, знаю только, что оба впали в душевную болезнь. Сначала она, потом он...
    Через некоторое время я их увидел опять уже в России. Тогда я заметил у нее признаки душевной болезни. Помню, у нас был с нею разговор. Я тогда напечатал в «Русских ведомостях” фельетон об арзамасских „Божиих домах” 382. Она сообщила мне, что теперь наступает ее очередь, т. е. они будут жить в России. Она выбрала именно Арзамас. И вот теперь я выдвигаю чисто националистический мотив, чтобы ей в этом помешать, (в „Божиих домах” идет речь о горе близ Арзамаса,. которая вся покрыта маленькими „божьими домами”, в сущности могилами казненных стрельцов). Я долго не мог понять, в чем дело. Но когда понял, то сердце у меня сжалось: она говорила так страстно, точно подозревала меня в заговоре с ее мужем. Вообще, следы душевного расстройства проступали у нее совершенно ясно. Вспомнился мне тот вечер, когда Шиманский рассказывал о бродяге, и когда мне показалось, что она смотрит на него с беспокойством, я подумал: вот еще когда это началось. Если я тогда не ошибся, это беспокойство нарушило ее душевное равновесие. Затем они запутали неразрешимый национальный узел. Шиманский оказался крепче, чем жена, поэтому она дошла до конца раньше. Но после, тем же роковым путем за нею последовал и он.
    Польский критик Л. Козловский, посвятивший Шиманскому посмертную статью в «Русских ведомостях», говорит между прочим:
    «Адам Шиманский сразу пленил читателя и новыми картинами природы Сибири, (в которой, заметим от себя, погибло столько поляков) и новыми образами польских изгнанников...»
    «Как это могло случиться, что всем известный польский писатель приехал в Москву и в местной польской колонии никто не знал об этом? Я этого не знаю, но уверен, что это могло случиться с одним Шиманским, с этим загадочным и молчаливым гостем польской литературы... В польскую литературу он вошел совершенно неожиданно, готовым талантом, сверкнувшим необычайно ярким светом, и так же неожиданно на долгие годы исчез из нее. Он написал всего несколько рассказов, оставивших, однако, неизгладимый след в литературе. И затем замолк на целые десятилетия» 383.
    Меня очень интересовала фигура беспокойного прокурора, и Шиманские убедили меня сходить к нему. Они уверяли, что к политическим он относится с известной симпатией, что он даже сочувствует в общем нашим идеям. Не помню, что помешало Шиманскому на этот раз пойти к нему, но я пошел один.
    Прокурор жил в маленьком, чистеньком домике, убранном опрятно, хотя и без особых претензий. Я был тогда одет довольно странно. После Починков, после целого ряда тюрем, после Амги, в которой наш костюм обогатился некоторыми принадлежностями из кожи, могу сказать, что я был одет довольно фантастически. Все это дополнялось какой-то блузой, присланной мне старшей из сестер Ивановских, тоже довольно фантастического вида, с очень длинными широкими рукавами, вдобавок расшитыми по краям какими-то узорами. Передо мной же был молодой человек, лет двадцати восьми, одетый по-домашнему, но по всем правилам хорошего тона и даже причесанный с пробором на двое (à lа Сароulе, - тогда эта прическа была в моде).
    Не помню теперь, о чем мы тогда говорили, помню только, что мне тогда показалось, что этот беспокойный прокурор гораздо умнее, чем это оказалось по некоторым его поступкам впоследствии. Я говорю об этом потому, что через некоторое время он выкинул в отношении Натансона такую странную штуку, которая обратила его в посмешище всей якутской администрации.
    Это было мое последнее свидание в Якутске. После этого я радушно попрощался с Шиманскими, и пара «обывательских» опять меня поволокла в направлении на восток и потом в Яммалахскую падь к Амге 384.
                                                                       ХХХVIIІ
                                                                      КИРЕНСК
    В 1882-83 году ссыльное население Киренска стало возрастать. Наиболее выдающиеся были М. П. Сажин (Росс), Е. Н. Фигнер (впоследствии жена Сажина), польский писатель Шиманский (впоследствии переведенный в Якутск) и выдающийся деятель возрожденной Польши Пилсудский.433
                                                                     Примечания
    375 Областным прокурором в Якутске в это время приблизительно с 1882 г. до 1886 г. был Дмитрий Иванович Меликов.
    376 Полицеймейстером в Якутске в это время был Иван Тимофеевич Валь.
    377 Поездку в Якутск Короленко совершил в феврале 1883 г., как видно из его прошения якутскому исправнику от 11 февраля (см. «Сибирские вопросы», 1912 г., № 24, стр. 88).
    378 Смецкая (по мужу Шиманская), Надежда Николаевна (1850-1905). В начале 70-х гг. училась в Цюрихе в политехникуме. Принимала деятельное участие в делах русской эмиграции, принадлежала к кружку бакунистов. По возвращении в 1874-1875 гг. в Россию вела пропаганду в Псковской и Самарской губ. Арестована в 1877 г. и в 1876 г. выслана в Восточную Сибирь. В 1879 г. бежала, но была задержана и сослана в Якутскую область, где вышла замуж за Ад. Шиманского. В 1885 г. ей было разрешено поселиться в имении матери в Костромской губ. В 1893 г. заболела психически, была помещена в психиатрическую больницу, где и умерла.
    379 Шиманский, Адам Иванович (1852-1916). По делу польского революционного патриотического общества выслан в 1879 г. в Якутск. Здесь были им написаны его первые рассказы (из жизни ссыльных), поставившие его в ряды видных польских писателей. Рассказы Шиманского переводились на европейские языки. Русские переводы его произведений печатались в «Русской мысли», в «Русских ведомостях», «Мире божием» и других изданиях.
    380 Ширяев, Петр Григорьевич (брат народовольца Степана Григорьевича Ширяева, погибшего в Шлиссельбурге) (род. около 1860 г., умер около 1899 г.), сын крепостного крестьянина Саратовской губ. Входил в саратовский кружок пропагандистов. Арестован в 1877 г. и в 1878 г. выслан административно в Архангельскую губ., откуда бежал вместе с С. Н. Бобоховым и В. А. Бондыревым. Были задержаны, причем Бобохов оказал вооруженное сопротивление. Во время суда над Бобоховым в 1879 г. Ширяев был привлечен в качестве свидетеля и пытался произнести политическую речь, за что насильно удален из залы суда, при выходе из которой «разразился бранью и угрожал отомстить за своих товарищей». За такое поведение на суде и за побег был выслан в Средне-Колымск, Якутской области. В ссылке занимался литературным трудом, сотрудничая в газете «Сибирь».
    381 Рассказ Адама Шиманского «Сруль из Любартова» напечатан был в сборнике «Еврейские силуэты», СПБ. 1900, а затем в другом переводе в журнале «Образование», 1905 г., № 1.
    382 «Божий городок (эскиз из дорожного альбома)» («Русск. вед.» 1894 г., № 215) перепечатан в «Нижегородском сборнике», изд. «Знание», П-бург, 1906 г. Вошел в т. VIII Собрания сочинений, изд. А. Ф. Маркса.
    383 Л. Козловский «Памяти Адама Шиманского». «Русские ведомости», № 72, от 29 марта 1916 г.
    384 На одном из черновиков этой главы рукою автора приписаны следующие строки: «К сожалению, мне приходится закончить этот очерк печальной нотой, которая, быть может, имела роковое значение для обоих Шиманских, для него в особенности. Вскоре после революции в Якутске была найдена переписка с министром внутренних дел, в которой Шиманский предлагал свои услуги по части доноса. Министр отказал; предлагавшему, но все-таки предложение было сделано, и если жена его знала об этом, то неизвестно, как это могло отразиться на ней, бывшей горячей бакунистке». Строки эти нигде в более поздних и обработанных списках «Истории моего современника» не повторяются. Разоблачения о Шиманском были сделаны после революции 1905 года. Н. С. Тютчев дает об этом следующую справку: «В газете «Якутский край» (№ 14, 1907 г.) появилось «Открытое письмо в редакцию» В. Пржибовского, где приведены сведения о переписке Шиманского с В. К. Плеве». Но Кротов, составлявший свой словарь якутских ссыльных (в книге М. Кротов «Якутская ссылка 70-80-х годов», М.) по якутскому архиву, замечает: «До сих пор в делах историко-революционного отдела подобной переписки не найдено».
    433 Ошибка памяти В. Г. Короленко: Пилсудский И. И. (1867-1935) в это время в Сибири не был.
    /В. Г. Короленко. История моего современника. Книги третья и четвертая. Москва. 1938. С. 456-461, 493, 578-580, 588./


    В. Чернобаев.
    ШИМАНСКИЙ, Адам, известн. польский писатель (1852-1915). Получил образование на юридическом факультете варшавск. универс. Сосланный по политическому делу и Сибирь вскоре после окончания университета, Ш. провел там шесть лет (1879-1885), пристально присматриваясь к быту местного населения. Его работы, касающиеся этнографии Сибири, печатались по-русски в «Изданиях Русского географического общества», членом которого он состоял. Свою деятельность в качестве польского литератора Ш. начал с публицистических статей. Главную же известность приобрели его «Очерки» („Szkiсе”, I т. 1886, ІІ-1890, после этого переиздавались). Эти очерки из Сибирской жизни правдивостью изображения и гуманностью проникающей их постоянно идеи напоминают сибирские рассказы Короленко. Как и эти последние, они, однако, часто бывают лишены художественной законченности и концентрации. Новейшие достижения западноевропейской новеллистки оставались здесь чужды Ш. Лучшими его рассказами считаются: «Сруль из Любартова», «Матвей Мазур» (по-русски - в Русской Мысли», 1883 г., № 3) и «Гануся»; из них первый вошел даже ч учебные хрестоматии. Неблагоприятные условия домашней жизни не позволили Ш. много уделять времени литературной деятельности, так что он мало печатал после опубликования своих «Очерков»; это были по большой части стихи или небольшие новеллы, появлявшиеся в разных периодических изданиях („Świat”, „Wiek”, „Czas”). Его сибирские рассказы были в значительной степени заслонены вещами Серошевского (см. ХLI, ч. VI, 601 сл.), сумевшего более ярко затронуть социальные темы. В последние годы своей жизни Ш. отошел от новеллистки, отдав свои силы краковскому педагогическому изданию „Reforma Szkolna”.
    /Энциклопедический словарь Русского Библиографического Института Гранат. 8-е стереотипное издание. Том сорок девятый. Москва. 1938. Ст. 602./


           А. Бученков

                               ЯКУТСКИЙ КРАЙ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
                                                                (СТАТЬЯ 1)
    Якутия сыграла большую роль в литературной деятельности В. Г. Короленко, представив ему богатейший материал для целого ряда произведений: «Сон Макара», «Марусина заимка», «Соколинец», «Государевы ямщики», «Мороз», «Ат-Даван», «Последний луч» и др. Под влиянием Короленко начали свою литературную работу якутские политические ссыльные Тан-Богораз, В. Л. Серошевский, А. И. Шиманский. Высоко талантливые рассказы А. И. Шиманского из жизни ссыльных в Якутской области напечатаны на польском языке в его двухтомном сборнике «Эскизы». Часть из них («Виновен-ли?», «Мацей Мазур», «Срунь из Любартова») переведены на русский язык.
    /Социалистическая Якутия. Якутск. № 190. 25 сентября 1945. С. 4./


                 Проф. Г. А. Бялый
         Кафедра русской литературы
                                       В. Г. КОРОЛЕНКО И ПОЛЬСКИЕ ПИСАТЕЛИ
    Связи В. Г. Короленко с польской культурой глубоки и устойчивы. Сын польки и уроженец юго-западного края, он с детства находился под влиянием польской культурной среды. До восстания 1863 г. в семье Короленко господствовал польский язык, начальное образование он получил в польских пансионах...
    В конце 60-х годов польская культура уступила свое место в духовном росте Короленко культуре русской. «Я нашел тогда свою родину, - писал Короленко,- и этой родиной стала прежде всего русская литература». Но и после этого перелома связи его с польским миром не оборвались. В годы ссыльных скитаний он дружески общался с польскими революционерами. Среди них были Вацлав Серошевский и Адам Шиманский, занявшие впоследствии видное место в польской литературе. Оба они в своих первых литературных опытах пошли по следам Короленко в описании жизни и быта обитателей далекой Якутии.
    «Сон Макара», которым Короленко начал разработку этой темы в художественной литературе, был им прочитан в феврале 1883 г. на квартире Шиманского в Якутске. Короленко запомнил этот знаменательный вечер. «На Шиманского, - вспоминал он, - мой рассказ произвел своеобразное впечатление. Я не сомневаюсь, что у него зародилась первая мысль о собственных произведениях в тот именно вечер. Он долго ходил по комнате, как бы что-то обдумывая под глубоким впечатлением. Он очень убеждал меня не бросать писание, но мне казалось, что он убеждает в чем-то также и себя. И действительно, когда Шиманский вернулся на родину, в польской литературе появилось новое яркое имя». (История моего современника, т. IV, гл. ХХІІ).
     /Научный бюллетень Ленинградского Государственного Ордена Ленина Университета. Ленинград. № 11-12. Miscellanea slavistica /Славистические заметки/. 1946. С.62. /


                                                              Часть  первая.
                                                      ЯКУТСКАЯ ОБЛАСТЬ
                                                                       XXXII
                                                      МОЯ ПОЕЗДКА В ЯКУТСК.
                                            ПОЛЬСКИЙ ПИСАТЕЛЬ ШИМАНСКИЙ.
    По примеру Папина, я, в свою очередь, попросил разрешения съездить в Якутск 377. Особых дел у меня не было, но было одно поручение от приятеля: еще во время моего пребывания в Иркутске, М. П. Сажин просил меня, если случится, побывать в Якутске, передать его привет одной его давней еще заграничной знакомой, Смецкой 378. Она была в его женевском кружке антилавристов, вернее бакунистов (тогда Бакунин был еще жив). Когда-то она была рьяным политиком. Между прочим, она была очень горячего нрава и прославилась в эмиграции пощечиной, данной на улице одному из видных лавристов, писавших резкие статьи против Бакунина.
    Теперь она вышла замуж за поляка Шиманского 379, у нее родился ребенок и после этого она заметно успокоилась. Узнав, что я собираюсь в Якутск и что у меня есть к ней поручение, Шиманские пригласили меня остановиться на их квартире. Я приехал к ним, передал привет Сажина, и они приняли меня очень радушно. Смецкая была женщина красивая и дворянски породистая. Ее большие глаза па временам еще вспыхивали прежним, огнем.
    Шиманский, - впоследствии заметный польский писатель, - до женитьбы сильно кутил и, между прочим, охотно являлся собутыльником беспокойного прокурора, который в то время хандрил и заливал тоску вином. Говорили, что Смецкая вышла замуж за Шиманского, чтобы спасти от запоя этого поляка, в котором она угадала недюжинные способности. Это ей удалось. Со времени женитьбы он совершенно остепенился, бросил веселую компанию, жил чисто семейной жизнью. Мальчику Шиманских шел тогда уже второй год.
    В то время Якутск был почти пуст от политических: их рассылали по улусам. Помню, у Шиманских бывал по вечерам Ширяев, брат погибшего в Шлиссельбурге, и еще какая-то пара, муж и жена, довольно состоятельные московские купцы, фамилию которых я теперь забыл.
    В этой компании я прочитал тогда уже написанный мной «Сон Макара”. На Шиманского мой рассказ произвел своеобразное впечатление. Я не сомневаюсь, что у него зародилась первая мысль о собственных произведениях в тот именно вечер. Он долго ходил по комнате, как бы что-то обдумывая под глубоким впечатлением. Он очень убеждал меня не бросать писание, но мне казалось, что он убеждает в чем-то также и себя. И, действительно, когда Шиманский вернулся на родину, в польской литературе появилось новое яркое имя. В рассказах Шиманского описывались встречи с соотечественниками в отдаленном якутском крае. В них рисовалась тоска по родине, и Шиманский находил для нее искренние, глубокие ноты. Это была как раз самая благодарная для поляков тема, а Шиманский умел находить для нее яркие краски. Некоторые рассказы были переведены на русский язык. Особенное впечатление произвел переведенный в «Отечественных Записках» рассказ «Сруль из Любартова», где та же тема (тоска по родине - Польше) мастерски преломляется в душе еврея. Вообще литературная деятельность Шиманского стала в польской литературе очень заметным явлением.
    Умер Шиманский не очень давно, уже в 1916 году, но болен был уже давно. Ранее его умерла его жена, и оба от одного и того же недуга: душевной болезни. Мне кажется, что я замечал в нем некоторые ненормальности еще в то время, когда в ней ничего не было заметно. Однажды вечером он стал рассказывать о том, как живший у них бродяга покушался на их жизнь. – «Бродяги умеют открывать запертые двери особым способом», - рассказывал нам Шиманский, и в голосе его слышались странные ноты. Однажды он проснулся глубокой ночью. Ему не спалось, разные мысли приходили ему в голову. Пришла мысль и о бродяге-прислужнике. Кстати, Шиманский по некоторым признакам стал подозревать его. Он как будто собирался от них уходить куда-то, но ничего не говорил им о своем намерении. И вдруг... он слышит - кто-то осторожно поднимается снизу (они жили в двухэтажном доме). Дверь снизу, положим, заперта. Но ему вспомнились разные приемы бродяг. Он встал с постели и подошел к двери, оставив свечку в соседней комнате.
    Шиманский, длинный, худощавый, с выразительным лицом, сам подошел на цыпочках к двери и как будто замер.
    - И вот... представьте... слышу... трогает. Я наложил руку на задвижку... Раз... другой... третий... Потом еще, еще и еще... Видит, что задвижка не поддается... И таким же образом... тихонько...
    Шиманский повернулся и, так же приподымая ноги, драматически показал, как бродяга спустился.
    Все это он проделывал так драматично, своим рассказом так захватил всех присутствующих, что мне, признаюсь, показалось это тогда какой-то мрачной фантазией.
    Мне показалось, кроме того, что Шиманская смотрела на мужа с каким-то особенным беспокойством.
    Затем Шиманские развивали перед нами особенную систему воспитания, которую они намерены применять к своему ребенку. Она русская, он поляк. Обе национальности имеют одинаковые права на его душу... У него будет пока два отечества... Поэтому они будут жить по возвращении на родину то в России, то в Польше. Таким образом, мальчик будет подвергаться то польским, то русским влияниям. Затем, когда он вырастет, он сам выберет себе родину. Не знаю, как они применяли эту систему, знаю только, что оба впали в душевную болезнь. Сначала она, потом он...
    Через некоторое время я их увидел опять уже в России. Тогда я заметил у нее признаки душевной болезни. Помню, у нас был с нею разговор. Я тогда напечатал в «Русских ведомостях” фельетон об арзамасских „Божиих домах”. Она сообщила мне, что теперь наступает ее очередь, т. е. они будут жить в России. Она выбрала именно Арзамас. И вот теперь я выдвигаю чисто националистический мотив, чтобы ей в этом помешать, (в „Божиих домах” идет речь о горе близ Арзамаса,. которая вся покрыта маленькими „божьими домами”, в сущности могилами казненных стрельцов). Я долго не мог понять, в чем дело. Но когда понял, то сердце у меня сжалось: она говорила так страстно, точно подозревала меня в заговоре с ее мужем. Вообще, следы душевного расстройства проступали у нее совершенно ясно. Вспомнился мне тот вечер, когда Шиманский рассказывал о бродяге, и когда мне показалось, что она смотрит на него с беспокойством, я подумал: вот еще когда это началось. Если я тогда не ошибся, это беспокойство нарушило ее душевное равновесие. Затем они запутали неразрешимый национальный узел. Шиманский оказался крепче, чем жена, поэтому она дошла до конца раньше. Но после, тем же роковым путем за нею последовал и он.
    Польский критик Л. Козловский, посвятивший Шиманскому посмертную статью в «Русских ведомостях», говорит между прочим:
    «Адам Шиманский сразу пленил читателя и новыми картинами природы Сибири, (в которой, заметим от себя, погибло столько поляков) и новыми образами польских изгнанников...»
    «Как это могло случиться, что всем известный польский писатель приехал в Москву и в местной польской колонии никто не знал об этом? Я этого не знаю, но уверен, что это могло случиться с одним Шиманским, с этим загадочным и молчаливым гостем польской литературы... В польскую литературу он вошел совершенно неожиданно, готовым талантом, сверкнувшим необычайно ярким светом, и так же неожиданно на долгие годы исчез из нее. Он написал всего несколько рассказов, оставивших, однако, неизгладимый след в литературе. И затем замолк на целые десятилетия».
    Меня очень интересовала фигура беспокойного прокурора, и Шиманские убедили меня сходить к нему. Они уверяли, что к политическим он относится с известной симпатией, что он даже сочувствует в общем нашим идеям. Не помню, что помешало Шиманскому на этот раз пойти к нему, но я пошел один.
    Прокурор жил в маленьком, чистеньком домике, убранном опрятно, хотя и без особых претензий. Я был тогда одет довольно странно. После Починков, после целого ряда тюрем, после Амги, в которой наш костюм обогатился некоторыми принадлежностями из кожи, могу сказать, что я был одет довольно фантастически. Все это дополнялось какой-то блузой, присланной мне старшей из сестер Ивановских, тоже довольно фантастического вида, с очень длинными широкими рукавами, вдобавок расшитыми по краям какими-то узорами. Передо мной же был молодой человек, лет двадцати восьми, одетый по-домашнему, но по всем правилам хорошего тона и даже причесанный с пробором на двое (à lа Сароulе, - тогда эта прическа была в моде).
    Не помню теперь, о чем мы тогда говорили, помню только, что мне тогда показалось, что этот беспокойный прокурор гораздо умнее, чем это оказалось по некоторым его поступкам впоследствии. Я говорю об этом потому, что через некоторое время он выкинул в отношении Натансона такую странную штуку, которая обратила его в посмешище всей якутской администрации.
    Это было мое последнее свидание в Якутске. После этого я радушно попрощался с Шиманскими, и пара «обывательских» опять меня поволокла в направлении на восток и потом в Яммалахскую падь к Амге.
    /В. Г. Короленко. История моего современника. Книги третья и четвертая. Москва. 1948. С. 299-302, 324, 405, 427./


                                                                             Ш
    ШИМАНСКИЙ [Szymański], Адам (1852— 1916)
    Сруль из Любартова. Рассказ. Пер. Е. и И. Леонтьевых. М., «Универсальная б-ка», 1917. 15 с. (Народная б-ка).
    Тоска по родине. Пер. М. Троповской. М., «Посредник», 1907.
                                                                       --------                     
    Моцей Мазур. Из сибирских рассказов. Пер. В. Л[аврова]. — Р/усская/М/ысль/, 1888, № 3, с. 140—167.
    Неудавшийся пир. Рассказ. Пер. С. Михайловой-Штерн. — Сем/ейные/В/ечера/, 1917, № 2, с. 99—110.
    Пан Андрей. Рассказ. — Жив/описное/Об/озрение/, 1895. № 7, с. 127 и 130—131.
    Сруль из Любартова. Рассказ. — С/ын/О/течества/ (еженед. прил.), 1900, №№ 4—5.
    То же. Пер. И. Леонтьева, — Образование, 1905, № 1, с. 105—113.
    То же. В кн.: Евреи в польской литературе. Киев, «Мысль», 1909,
с. 90—99.
    То же. В сб.: Из одного русла, т. II. М., «Польза», 1911.
    То же. В этом же сборнике. М., 1914.
    Тоска по родине. Пер. В. Т. — М/ир/Б/ожий/, 1893, № 3.
    /Морщинер М.  Художественная литература стран народной демократии в переводах на русский язык. Библиографический указатель. Польша (конец XVIII в. – 1950 г.). Москва. 1951. С. 102-103,112./


                                                              Часть  первая.
                                                      ЯКУТСКАЯ ОБЛАСТЬ
                                                                       XXXII
                                                      МОЯ ПОЕЗДКА В ЯКУТСК.
                                            ПОЛЬСКИЙ ПИСАТЕЛЬ ШИМАНСКИЙ.
    По примеру Папина, я, в свою очередь, попросил разрешения съездить в Якутск. Особых дел у меня не было, но было одно поручение от приятеля: еще во время моего пребывания в Иркутске, М. П. Сажин просил меня, если случится, побывать в Якутске, передать его привет одной его давней еще заграничной знакомой, Смецкой 228. Она была в его женевском кружке антилавристов, вернее бакунистов (тогда Бакунин был еще жив). Когда-то она была рьяным политиком. Между прочим, она была очень горячего нрава и прославилась в эмиграции пощечиной, данной на улице одному из видных лавристов, писавших резкие статьи против Бакунина.
    Теперь она вышла замуж за поляка Шиманского 229, у нее родился ребенок и после этого она заметно успокоилась. Узнав, что я собираюсь в Якутск и что у меня есть к ней поручение, Шиманские пригласили меня остановиться на их квартире. Я приехал к ним, передал привет Сажина, и они приняли меня очень радушно. Смецкая была женщина красивая и дворянски породистая. Ее большие глаза па временам еще вспыхивали прежним, огнем.
    Шиманский, - впоследствии заметный польский писатель, - до женитьбы сильно кутил и, между прочим, охотно являлся собутыльником беспокойного прокурора, который в то время хандрил и заливал тоску вином. Говорили, что Смецкая вышла замуж за Шиманского, чтобы спасти от запоя этого поляка, в котором она угадала недюжинные способности. Это ей удалось. Со времени женитьбы он совершенно остепенился, бросил веселую компанию, жил чисто семейной жизнью. Мальчику Шиманских шел тогда уже второй год.
    В то время Якутск был почти пуст от политических: их рассылали по улусам. Помню, у Шиманских бывал по вечерам Ширяев, брат погибшего в Шлиссельбурге, и еще какая-то пара, муж и жена, довольно состоятельные московские купцы, фамилию которых я теперь забыл.
    В этой компании я прочитал тогда уже написанный мной «Сон Макара”. На Шиманского мой рассказ произвел своеобразное впечатление. Я не сомневаюсь, что у него зародилась первая мысль о собственных произведениях в тот именно вечер. Он долго ходил по комнате, как бы что-то обдумывая под глубоким впечатлением. Он очень убеждал меня не бросать писание, но мне казалось, что он убеждает в чем-то также и себя. И, действительно, когда Шиманский вернулся на родину, в польской литературе появилось новое яркое имя. В рассказах Шиманского описывались встречи с соотечественниками в отдаленном якутском крае. В них рисовалась тоска по родине, и Шиманский находил для нее искренние, глубокие ноты. Это была как раз самая благодарная для поляков тема, а Шиманский умел находить для нее яркие краски. Некоторые рассказы были переведены на русский язык. Особенное впечатление произвел переведенный в «Отечественных Записках» рассказ «Сруль из Любартова», где та же тема (тоска по родине - Польше) мастерски преломляется в душе еврея 230. Вообще литературная деятельность Шиманского стала в польской литературе очень заметным явлением.
    Умер Шиманский не очень давно, уже в 1916 году, но болен был уже давно. Ранее его умерла его жена, и оба от одного и того же недуга: душевной болезни. Мне кажется, что я замечал в нем некоторые ненормальности еще в то время, когда в ней ничего не было заметно. Однажды вечером он стал рассказывать о том, как живший у них бродяга покушался на их жизнь. – «Бродяги умеют открывать запертые двери особым способом», - рассказывал нам Шиманский, и в голосе его слышались странные ноты. Однажды он проснулся глубокой ночью. Ему не спалось, разные мысли приходили ему в голову. Пришла мысль и о бродяге-прислужнике. Кстати, Шиманский по некоторым признакам стал подозревать его. Он как будто собирался от них уходить куда-то, но ничего не говорил им о своем намерении. И вдруг... он слышит - кто-то осторожно поднимается снизу (они жили в двухэтажном доме). Дверь снизу, положим, заперта. Но ему вспомнились разные приемы бродяг. Он встал с постели и подошел к двери, оставив свечку в соседней комнате.
    Шиманский, длинный, худощавый, с выразительным лицом, сам подошел на цыпочках к двери и как будто замер.
    - И вот... представьте... слышу... трогает. Я наложил руку на задвижку... Раз... другой... третий... Потом еще, еще и еще... Видит, что задвижка не поддается... И таким же образом... тихонько...
    Шиманский повернулся и, так же приподымая ноги, драматически показал, как бродяга спустился.
    Все это он проделывал так драматично, своим рассказом так захватил всех присутствующих, что мне, признаюсь, показалось это тогда какой-то мрачной фантазией.
    Мне показалось, кроме того, что Шиманская смотрела на мужа с каким-то особенным беспокойством.
    Затем Шиманские развивали перед нами особенную систему воспитания, которую они намерены применять к своему ребенку. Она русская, он поляк. Обе национальности имеют одинаковые права на его душу... У него будет пока два отечества... Поэтому они будут жить по возвращении на родину то в России, то в Польше. Таким образом, мальчик будет подвергаться то польским, то русским влияниям. Затем, когда он вырастет, он сам выберет себе родину. Не знаю, как они применяли эту систему, знаю только, что оба впали в душевную болезнь. Сначала она, потом он...
    Через некоторое время я их увидел опять уже в России. Тогда я заметил у нее признаки душевной болезни. Помню, у нас был с нею разговор. Я тогда напечатал в «Русских ведомостях” фельетон об арзамасских „Божиих домах”. Она сообщила мне, что теперь наступает ее очередь, т. е. они будут жить в России. Она выбрала именно Арзамас. И вот теперь я выдвигаю чисто националистический мотив, чтобы ей в этом помешать, (в „Божиих домах” идет речь о горе близ Арзамаса,. которая вся покрыта маленькими „божьими домами”, в сущности могилами казненных стрельцов). Я долго не мог понять, в чем дело. Но когда понял, то сердце у меня сжалось: она говорила так страстно, точно подозревала меня в заговоре с ее мужем. Вообще, следы душевного расстройства проступали у нее совершенно ясно. Вспомнился мне тот вечер, когда Шиманский рассказывал о бродяге, и когда мне показалось, что она смотрит на него с беспокойством, я подумал: вот еще когда это началось. Если я тогда не ошибся, это беспокойство нарушило ее душевное равновесие. Затем они запутали неразрешимый национальный узел. Шиманский оказался крепче, чем жена, поэтому она дошла до конца раньше. Но после, тем же роковым путем за нею последовал и он.
    Польский критик Л. Козловский, посвятивший Шиманскому посмертную статью в «Русских ведомостях», говорит между прочим:
    «Адам Шиманский сразу пленил читателя и новыми картинами природы Сибири, (в которой, заметим от себя, погибло столько поляков) и новыми образами польских изгнанников...»
    «Как это могло случиться, что всем известный польский писатель приехал в Москву и в местной польской колонии никто не знал об этом? Я этого не знаю, но уверен, что это могло случиться с одним Шиманским, с этим загадочным и молчаливым гостем польской литературы... В польскую литературу он вошел совершенно неожиданно, готовым талантом, сверкнувшим необычайно ярким светом, и так же неожиданно на долгие годы исчез из нее. Он написал всего несколько рассказов, оставивших, однако, неизгладимый след в литературе. И затем замолк на целые десятилетия» 232.
    Меня очень интересовала фигура беспокойного прокурора, и Шиманские убедили меня сходить к нему. Они уверяли, что к политическим он относится с известной симпатией, что он даже сочувствует в общем нашим идеям. Не помню, что помешало Шиманскому на этот раз пойти к нему, но я пошел один.
    Прокурор жил в маленьком, чистеньком домике, убранном опрятно, хотя и без особых претензий. Я был тогда одет довольно странно. После Починков, после целого ряда тюрем, после Амги, в которой наш костюм обогатился некоторыми принадлежностями из кожи, могу сказать, что я был одет довольно фантастически. Все это дополнялось какой-то блузой, присланной мне старшей из сестер Ивановских, тоже довольно фантастического вида, с очень длинными широкими рукавами, вдобавок расшитыми по краям какими-то узорами. Передо мной же был молодой человек, лет двадцати восьми, одетый по-домашнему, но по всем правилам хорошего тона и даже причесанный с пробором на двое (à lа Сароulе, - тогда эта прическа была в моде).
    Не помню теперь, о чем мы тогда говорили, помню только, что мне тогда показалось, что этот беспокойный прокурор гораздо умнее, чем это оказалось по некоторым его поступкам впоследствии. Я говорю об этом потому, что через некоторое время он выкинул в отношении Натансона такую странную штуку, которая обратила его в посмешище всей якутской администрации.
    Это было мое последнее свидание в Якутске. После этого я радушно попрощался с Шиманскими, и пара «обывательских» опять меня поволокла в направлении на восток и потом в Яммалахскую падь к Амге.
                                                                       ХХХVIIІ
                                                                      КИРЕНСК
    В 1882-83 году ссыльное население Киренска стало возрастать. Наиболее выдающиеся были М. П. Сажин (Росс), Е. Н. Фигнер (впоследствии жена Сажина), польский писатель Шиманский (впоследствии переведенный в Якутск) и выдающийся деятель возрожденной Польши Пилсудский.
                                                                     Примечания
    228 Смецкая, Надежда Николаевна (1850-1905). Арестована в 1877 г. и в 1876 г. выслана в Восточную Сибирь. В 1879 г. бежала, но была задержана и сослана в Якутскую область, где вышла замуж за А. И. Шиманского.
    229 Шиманский, Адам Иванович (1852-1916). По делу польского патриотического общества выслан в 1879 г. в Якутск. Здесь были им написаны его первые рассказы (из жизни ссыльных), поставившие его в ряды видных польских писателей.
    230 Рассказ Адама Шиманского «Сруль из Любартова» напечатан был в сборнике «Еврейские силуэты», СПБ., 1900, а затем в другом переводе в журнале «Образование», 1905, № 1.
    232 Л. Козловский «Памяти Адама Шиманского». («Русские ведомости», № 72, от 29 марта 1916 г.).
    /В. Г. Короленко. История моего современника. Книги четвертая. // В. Г. Собрание сочинений. Т. 8. Москва. 1953. С. 310-314, 393./


                                                              Часть  первая.
                                                      ЯКУТСКАЯ ОБЛАСТЬ
                                                                       XXXII
                                                      МОЯ ПОЕЗДКА В ЯКУТСК.
                                            ПОЛЬСКИЙ ПИСАТЕЛЬ ШИМАНСКИЙ.
    По примеру Папина, я, в свою очередь, попросил разрешения съездить в Якутск. Особых дел у меня не было, но было одно поручение от приятеля: еще во время моего пребывания в Иркутске, М. П. Сажин просил меня, если случится, побывать в Якутске, передать его привет одной его давней еще заграничной знакомой, Смецкой 55. Она была в его женевском кружке антилавристов, вернее бакунистов (тогда Бакунин был еще жив). Когда-то она была рьяным политиком. Между прочим, она была очень горячего нрава и прославилась в эмиграции пощечиной, данной на улице одному из видных лавристов, писавших резкие статьи против Бакунина.
    Теперь она вышла замуж за поляка Шиманского 56, у нее родился ребенок и после этого она заметно успокоилась. Узнав, что я собираюсь в Якутск и что у меня есть к ней поручение, Шиманские пригласили меня остановиться на их квартире. Я приехал к ним, передал привет Сажина, и они приняли меня очень радушно. Смецкая была женщина красивая и дворянски породистая. Ее большие глаза па временам еще вспыхивали прежним, огнем.
    Шиманский, - впоследствии заметный польский писатель, - до женитьбы сильно кутил и, между прочим, охотно являлся собутыльником беспокойного прокурора, который в то время хандрил и заливал тоску вином. Говорили, что Смецкая вышла замуж за Шиманского, чтобы спасти от запоя этого поляка, в котором она угадала недюжинные способности. Это ей удалось. Со времени женитьбы он совершенно остепенился, бросил веселую компанию, жил чисто семейной жизнью. Мальчику Шиманских шел тогда уже второй год.
    В то время Якутск был почти пуст от политических: их рассылали по улусам. Помню, у Шиманских бывал по вечерам Ширяев, брат погибшего в Шлиссельбурге, и еще какая-то пара, муж и жена, довольно состоятельные московские купцы, фамилию которых я теперь забыл.
    В этой компании я прочитал тогда уже написанный мной «Сон Макара”. На Шиманского мой рассказ произвел своеобразное впечатление. Я не сомневаюсь, что у него зародилась первая мысль о собственных произведениях в тот именно вечер. Он долго ходил по комнате, как бы что-то обдумывая под глубоким впечатлением. Он очень убеждал меня не бросать писание, но мне казалось, что он убеждает в чем-то также и себя. И, действительно, когда Шиманский вернулся на родину, в польской литературе появилось новое яркое имя. В рассказах Шиманского описывались встречи с соотечественниками в отдаленном якутском крае. В них рисовалась тоска по родине, и Шиманский находил для нее искренние, глубокие ноты. Это была как раз самая благодарная для поляков тема, а Шиманский умел находить для нее яркие краски. Некоторые рассказы были переведены на русский язык. Особенное впечатление произвел переведенный в «Отечественных Записках» рассказ «Сруль из Любартова», где та же тема (тоска по родине - Польше) мастерски преломляется в душе еврея 57. Вообще литературная деятельность Шиманского стала в польской литературе очень заметным явлением.
    Умер Шиманский не очень давно, уже в 1916 году, но болен был уже давно. Ранее его умерла его жена, и оба от одного и того же недуга: душевной болезни. Мне кажется, что я замечал в нем некоторые ненормальности еще в то время, когда в ней ничего не было заметно. Однажды вечером он стал рассказывать о том, как живший у них бродяга покушался на их жизнь. – «Бродяги умеют открывать запертые двери особым способом», - рассказывал нам Шиманский, и в голосе его слышались странные ноты. Однажды он проснулся глубокой ночью. Ему не спалось, разные мысли приходили ему в голову. Пришла мысль и о бродяге-прислужнике. Кстати, Шиманский по некоторым признакам стал подозревать его. Он как будто собирался от них уходить куда-то, но ничего не говорил им о своем намерении. И вдруг... он слышит - кто-то осторожно поднимается снизу (они жили в двухэтажном доме). Дверь снизу, положим, заперта. Но ему вспомнились разные приемы бродяг. Он встал с постели и подошел к двери, оставив свечку в соседней комнате.
    Шиманский, длинный, худощавый, с выразительным лицом, сам подошел на цыпочках к двери и как будто замер.
    - И вот... представьте... слышу... трогает. Я наложил руку на задвижку... Раз... другой... третий... Потом еще, еще и еще... Видит, что задвижка не поддается... И таким же образом... тихонько...
    Шиманский повернулся и, так же приподымая ноги, драматически показал, как бродяга спустился.
    Все это он проделывал так драматично, своим рассказом так захватил всех присутствующих, что мне, признаюсь, показалось это тогда какой-то мрачной фантазией.
    Мне показалось, кроме того, что Шиманская смотрела на мужа с каким-то особенным беспокойством.
    Затем Шиманские развивали перед нами особенную систему воспитания, которую они намерены применять к своему ребенку. Она русская, он поляк. Обе национальности имеют одинаковые права на его душу... У него будет пока два отечества... Поэтому они будут жить по возвращении на родину то в России, то в Польше. Таким образом, мальчик будет подвергаться то польским, то русским влияниям. Затем, когда он вырастет, он сам выберет себе родину. Не знаю, как они применяли эту систему, знаю только, что оба впали в душевную болезнь. Сначала она, потом он...
    Через некоторое время я их увидел опять уже в России. Тогда я заметил у нее признаки душевной болезни. Помню, у нас был с нею разговор. Я тогда напечатал в «Русских ведомостях” фельетон об арзамасских „Божиих домах”. Она сообщила мне, что теперь наступает ее очередь, т. е. они будут жить в России. Она выбрала именно Арзамас. И вот теперь я выдвигаю чисто националистический мотив, чтобы ей в этом помешать, (в „Божиих домах” идет речь о горе близ Арзамаса,. которая вся покрыта маленькими „божьими домами”, в сущности могилами казненных стрельцов). Я долго не мог понять, в чем дело. Но когда понял, то сердце у меня сжалось: она говорила так страстно, точно подозревала меня в заговоре с ее мужем. Вообще, следы душевного расстройства проступали у нее совершенно ясно. Вспомнился мне тот вечер, когда Шиманский рассказывал о бродяге, и когда мне показалось, что она смотрит на него с беспокойством, я подумал: вот еще когда это началось. Если я тогда не ошибся, это беспокойство нарушило ее душевное равновесие. Затем они запутали неразрешимый национальный узел. Шиманский оказался крепче, чем жена, поэтому она дошла до конца раньше. Но после, тем же роковым путем за нею последовал и он.
    Польский критик Л. Козловский, посвятивший Шиманскому посмертную статью в «Русских ведомостях», говорит между прочим:
    «Адам Шиманский сразу пленил читателя и новыми картинами природы Сибири, (в которой, заметим от себя, погибло столько поляков) и новыми образами польских изгнанников...»
    «Как это могло случиться, что всем известный польский писатель приехал в Москву и в местной польской колонии никто не знал об этом? Я этого не знаю, но уверен, что это могло случиться с одним Шиманским, с этим загадочным и молчаливым гостем польской литературы... В польскую литературу он вошел совершенно неожиданно, готовым талантом, сверкнувшим необычайно ярким светом, и так же неожиданно на долгие годы исчез из нее. Он написал всего несколько рассказов, оставивших, однако, неизгладимый след в литературе. И затем замолк на целые десятилетия» 59.
    Меня очень интересовала фигура беспокойного прокурора, и Шиманские убедили меня сходить к нему. Они уверяли, что к политическим он относится с известной симпатией, что он даже сочувствует в общем нашим идеям. Не помню, что помешало Шиманскому на этот раз пойти к нему, но я пошел один.
    Прокурор жил в маленьком, чистеньком домике, убранном опрятно, хотя и без особых претензий. Я был тогда одет довольно странно. После Починков, после целого ряда тюрем, после Амги, в которой наш костюм обогатился некоторыми принадлежностями из кожи, могу сказать, что я был одет довольно фантастически. Все это дополнялось какой-то блузой, присланной мне старшей из сестер Ивановских, тоже довольно фантастического вида, с очень длинными широкими рукавами, вдобавок расшитыми по краям какими-то узорами. Передо мной же был молодой человек, лет двадцати восьми, одетый по-домашнему, но по всем правилам хорошего тона и даже причесанный с пробором на двое (à lа Сароulе, - тогда эта прическа была в моде).
    Не помню теперь, о чем мы тогда говорили, помню только, что мне тогда показалось, что этот беспокойный прокурор гораздо умнее, чем это оказалось по некоторым его поступкам впоследствии. Я говорю об этом потому, что через некоторое время он выкинул в отношении Натансона такую странную штуку, которая обратила его в посмешище всей якутской администрации.
    Это было мое последнее свидание в Якутске. После этого я радушно попрощался с Шиманскими, и пара «обывательских» опять меня поволокла в направлении на восток и потом в Яммалахскую падь к Амге.
                                                                       ХХХVIIІ
                                                                      КИРЕНСК
    В 1882-83 году ссыльное население Киренска стало возрастать. Наиболее выдающиеся были М. П. Сажин (Росс), Е. Н. Фигнер (впоследствии жена Сажина), польский писатель Шиманский (впоследствии переведенный в Якутск) и выдающийся деятель возрожденной Польши Пилсудский.
                                                                     Примечания
    55. Смецкая, Надежда Николаевна (1850-1905). Арестована в 1877 г. и в 1876 г. выслана в Восточную Сибирь. В 1879 г. бежала, но была задержана и сослана в Якутскую область, где вышла замуж за А. И. Шиманского.
    56. Шиманский, Адам Иванович (1852-1916). По делу польского патриотического общества выслан в 1879 г. в Якутск. Здесь были им написаны его первые рассказы (из жизни ссыльных), поставившие его в ряды видных польских писателей.
    57. Рассказ Адама Шиманского «Сруль из Любартова» напечатан был в сборнике «Еврейские силуэты», СПБ., 1900, а затем в другом переводе в журнале «Образование», 1905, № 1.
    59. Л. Козловский «Памяти Адама Шиманского». («Русские ведомости», № 72, от 29 марта 1916 г.).
    /В. Г. Короленко. Мин үөлээннээҕим историята (төрдүс кинигэ). Бастакы чааhа. Саха уобалаhа. // В. Г. Короленко. Саха сирин турhунан. Якутскай. 1954. С. 307-311, 337, 354./


                                                              Часть  первая.
                                                      ЯКУТСКАЯ ОБЛАСТЬ
                                                                       XXXII
                                                      МОЯ ПОЕЗДКА В ЯКУТСК.
                                            ПОЛЬСКИЙ ПИСАТЕЛЬ ШИМАНСКИЙ.
    По примеру Папина, я, в свою очередь, попросил разрешения съездить в Якутск. Особых дел у меня не было, но было одно поручение от приятеля: еще во время моего пребывания в Иркутске, М. П. Сажин просил меня, если случится, побывать в Якутске, передать его привет одной его давней еще заграничной знакомой, Смецкой. Она была в его женевском кружке антилавристов, вернее бакунистов (тогда Бакунин был еще жив). Когда-то она была рьяным политиком. Между прочим, она была очень горячего нрава и прославилась в эмиграции пощечиной, данной на улице одному из видных лавристов, писавших резкие статьи против Бакунина.
    Теперь она вышла замуж за поляка Шиманского, у нее родился ребенок и после этого она заметно успокоилась. Узнав, что я собираюсь в Якутск и что у меня есть к ней поручение, Шиманские пригласили меня остановиться на их квартире. Я приехал к ним, передал привет Сажина, и они приняли меня очень радушно. Смецкая была женщина красивая и дворянски породистая. Ее большие глаза па временам еще вспыхивали прежним, огнем.
    Шиманский, - впоследствии заметный польский писатель, - до женитьбы сильно кутил и, между прочим, охотно являлся собутыльником беспокойного прокурора, который в то время хандрил и заливал тоску вином. Говорили, что Смецкая вышла замуж за Шиманского, чтобы спасти от запоя этого поляка, в котором она угадала недюжинные способности. Это ей удалось. Со времени женитьбы он совершенно остепенился, бросил веселую компанию, жил чисто семейной жизнью. Мальчику Шиманских шел тогда уже второй год.
    В то время Якутск был почти пуст от политических: их рассылали по улусам. Помню, у Шиманских бывал по вечерам Ширяев, брат погибшего в Шлиссельбурге, и еще какая-то пара, муж и жена, довольно состоятельные московские купцы, фамилию которых я теперь забыл.
    В этой компании я прочитал тогда уже написанный мной «Сон Макара”. На Шиманского мой рассказ произвел своеобразное впечатление. Я не сомневаюсь, что у него зародилась первая мысль о собственных произведениях в тот именно вечер. Он долго ходил по комнате, как бы что-то обдумывая под глубоким впечатлением. Он очень убеждал меня не бросать писание, но мне казалось, что он убеждает в чем-то также и себя. И, действительно, когда Шиманский вернулся на родину, в польской литературе появилось новое яркое имя. В рассказах Шиманского описывались встречи с соотечественниками в отдаленном якутском крае. В них рисовалась тоска по родине, и Шиманский находил для нее искренние, глубокие ноты. Это была как раз самая благодарная для поляков тема, а Шиманский умел находить для нее яркие краски. Некоторые рассказы были переведены на русский язык. Особенное впечатление произвел переведенный в «Отечественных Записках» рассказ «Сруль из Любартова», где та же тема (тоска по родине - Польше) мастерски преломляется в душе еврея. Вообще литературная деятельность Шиманского стала в польской литературе очень заметным явлением.
    Умер Шиманский не очень давно, уже в 1916 году, но болен был уже давно. Ранее его умерла его жена, и оба от одного и того же недуга: душевной болезни. Мне кажется, что я замечал в нем некоторые ненормальности еще в то время, когда в ней ничего не было заметно. Однажды вечером он стал рассказывать о том, как живший у них бродяга покушался на их жизнь. – «Бродяги умеют открывать запертые двери особым способом», - рассказывал нам Шиманский, и в голосе его слышались странные ноты. Однажды он проснулся глубокой ночью. Ему не спалось, разные мысли приходили ему в голову. Пришла мысль и о бродяге-прислужнике. Кстати, Шиманский по некоторым признакам стал подозревать его. Он как будто собирался от них уходить куда-то, но ничего не говорил им о своем намерении. И вдруг... он слышит - кто-то осторожно поднимается снизу (они жили в двухэтажном доме). Дверь снизу, положим, заперта. Но ему вспомнились разные приемы бродяг. Он встал с постели и подошел к двери, оставив свечку в соседней комнате.
    Шиманский, длинный, худощавый, с выразительным лицом, сам подошел на цыпочках к двери и как будто замер.
    - И вот... представьте... слышу... трогает. Я наложил руку на задвижку... Раз... другой... третий... Потом еще, еще и еще... Видит, что задвижка не поддается... И таким же образом... тихонько...
    Шиманский повернулся и, так же приподымая ноги, драматически показал, как бродяга спустился.
    Все это он проделывал так драматично, своим рассказом так захватил всех присутствующих, что мне, признаюсь, показалось это тогда какой-то мрачной фантазией.
    Мне показалось, кроме того, что Шиманская смотрела на мужа с каким-то особенным беспокойством.
    Затем Шиманские развивали перед нами особенную систему воспитания, которую они намерены применять к своему ребенку. Она русская, он поляк. Обе национальности имеют одинаковые права на его душу... У него будет пока два отечества... Поэтому они будут жить по возвращении на родину то в России, то в Польше. Таким образом, мальчик будет подвергаться то польским, то русским влияниям. Затем, когда он вырастет, он сам выберет себе родину. Не знаю, как они применяли эту систему, знаю только, что оба впали в душевную болезнь. Сначала она, потом он...
    Через некоторое время я их увидел опять уже в России. Тогда я заметил у нее признаки душевной болезни. Помню, у нас был с нею разговор. Я тогда напечатал в «Русских ведомостях” фельетон об арзамасских „Божиих домах”. Она сообщила мне, что теперь наступает ее очередь, т. е. они будут жить в России. Она выбрала именно Арзамас. И вот теперь я выдвигаю чисто националистический мотив, чтобы ей в этом помешать, (в „Божиих домах” идет речь о горе близ Арзамаса,. которая вся покрыта маленькими „божьими домами”, в сущности могилами казненных стрельцов). Я долго не мог понять, в чем дело. Но когда понял, то сердце у меня сжалось: она говорила так страстно, точно подозревала меня в заговоре с ее мужем. Вообще, следы душевного расстройства проступали у нее совершенно ясно. Вспомнился мне тот вечер, когда Шиманский рассказывал о бродяге, и когда мне показалось, что она смотрит на него с беспокойством, я подумал: вот еще когда это началось. Если я тогда не ошибся, это беспокойство нарушило ее душевное равновесие. Затем они запутали неразрешимый национальный узел. Шиманский оказался крепче, чем жена, поэтому она дошла до конца раньше. Но после, тем же роковым путем за нею последовал и он.
    Польский критик Л. Козловский, посвятивший Шиманскому посмертную статью в «Русских ведомостях», говорит между прочим:
    «Адам Шиманский сразу пленил читателя и новыми картинами природы Сибири, (в которой, заметим от себя, погибло столько поляков) и новыми образами польских изгнанников...»
    «Как это могло случиться, что всем известный польский писатель приехал в Москву и в местной польской колонии никто не знал об этом? Я этого не знаю, но уверен, что это могло случиться с одним Шиманским, с этим загадочным и молчаливым гостем польской литературы... В польскую литературу он вошел совершенно неожиданно, готовым талантом, сверкнувшим необычайно ярким светом, и так же неожиданно на долгие годы исчез из нее. Он написал всего несколько рассказов, оставивших, однако, неизгладимый след в литературе. И затем замолк на целые десятилетия».
    Меня очень интересовала фигура беспокойного прокурора, и Шиманские убедили меня сходить к нему. Они уверяли, что к политическим он относится с известной симпатией, что он даже сочувствует в общем нашим идеям. Не помню, что помешало Шиманскому на этот раз пойти к нему, но я пошел один.
    Прокурор жил в маленьком, чистеньком домике, убранном опрятно, хотя и без особых претензий. Я был тогда одет довольно странно. После Починков, после целого ряда тюрем, после Амги, в которой наш костюм обогатился некоторыми принадлежностями из кожи, могу сказать, что я был одет довольно фантастически. Все это дополнялось какой-то блузой, присланной мне старшей из сестер Ивановских, тоже довольно фантастического вида, с очень длинными широкими рукавами, вдобавок расшитыми по краям какими-то узорами. Передо мной же был молодой человек, лет двадцати восьми, одетый по-домашнему, но по всем правилам хорошего тона и даже причесанный с пробором на двое (à lа Сароulе, - тогда эта прическа была в моде).
    Не помню теперь, о чем мы тогда говорили, помню только, что мне тогда показалось, что этот беспокойный прокурор гораздо умнее, чем это оказалось по некоторым его поступкам впоследствии. Я говорю об этом потому, что через некоторое время он выкинул в отношении Натансона такую странную штуку, которая обратила его в посмешище всей якутской администрации.
    Это было мое последнее свидание в Якутске. После этого я радушно попрощался с Шиманскими, и пара «обывательских» опять меня поволокла в направлении на восток и потом в Яммалахскую падь к Амге.
    /В. Г. Короленко. История моего современника. // В. Г. Короленко. Собрание сочинений в десяти томах. Том седьмой. Москва. 1955. С. 364-367./


       Гонората Обуховска-Пысёва.
                                   ПОЛЬСКИЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬ ЯКУТСКОЙ ЗЕМЛИ
    Политическая зависимость польского народа от трех захватнических государств и связанное с этим его общественная и хозяйственная отсталость стали причиной того, что история Польши XIX века полна национально-освободительной борьбы за социальную справедливость.
    Такое положение исторических условий привело к тому, что самые достойные представители нашего народа вынуждены были покидать пределы родины как эмигранты или как политические ссыльные. Польская общественность, истощенная на территории края на самые лучшие патриотические и интеллигентные кадры, возрождалась в эмиграции или местах ссылки. Много незаурядных поляков умножало хозяйственные и культурные блага народов, среди которых им выпадало жить, также многие из них обогатили мировую науку достоверными сведениями о странах, которые стали их местом принудительного пребывания. Одним из таких выдающихся общественных и научных деятелей был политический ссыльный в Якутске – Адам Шиманский.
    Родился он 18 VII 1852 г. в деревне Грушневе /Хрушневе/ [Hruszniewie] около Дрогичина на Подлясье. Оба его родителя – отец Ян и мать Юзефа из Рамишевских, происходили из мелкопоместной подляской шляхты. Детские годы провел Адам в патриотической атмосфере родного дома: дед его, родом из под Кракова, убежал в войско князя Юзефа, отец принимал деятельное участие в восстании 1863 г., отдав на дело восстания все свои сбережения.
    Начальные знания Адам получил в Венгрове, а аттестат зрелости в гимназии в Седльцах в 1872 г. Рано осиротелый по отцу, быстро созревал молодой Шиманский как человек и будущий выдающийся писатель. Во время учебы на юридическом отделении Варшавского университета содержал себя лекциями, а позднее также и публицистической работой (писал в „Opiekun domowy”, „Wiek”, „Przegląd tygodniowy”, „Dziennik Poznański”)
    Студентом наладил Шиманский деятельное сотрудничество с политическими организациями. Однако уже 31 ІІІ 1878 г. был арестован – а вместе с ним все важнейшие члены организации. После 13 месячного заключения в Х павильоне Варшавской цитадели Шиманский был в административном порядке сослан в Якутск. В Якутске на далеком севере, в суровом краю тундр и северного сияния, Шиманский познакомился с молодой и полной очарования – Надеждой Смецкой, ставшей затем его женой.
    Смецкая – дочь директора Землемерного института в Москве, была первой «политической ссыльной» в Иркутске, осужденной в ссылку за принадлежность к русской революционной организации «Народная воля». Перед ссылкой она была слушательницей Политехнического института в Цюрихе, а ввиду ее необычайных математических способностей ей пророчили прекрасное научное будущее.
    После 4 лет нахождения в Якутске перевели Шиманских в Киренск на Лене, а затем в Балаганск на Ангаре. В 1885 г. Шиманским позволили поселиться в Костромской губернии – в имении матери Надежды. В том же году на ненадолго приезжал Шиманский в Варшаву. Последние годы жизни провел Шиманский в Кракове. Война застала его в Друскениках. Умер 6 IV 1916 г. в Москве.
    Творчество Шиманского принципиально отличается от творчества профессиональных литераторов. Главная его работа «Очерки» - не была литературным замыслом. В этом произведении, без стилистических эффектов, без литературного пафоса, нарочито незатейливым языком Шиманский показал историю человеческого страдания, историю тоски человека лишенного родины. Основой, из которой Шиманский черпал материл к своим «Очеркам» были подлинные человеческие личности, происходящие как из среды политических ссыльных, так и из мира обычных преступников. Участники восстания 1863 г., крестьяне и евреи, убийцы и поджигатели, молодая детоубийца – эти создания по мастерски описаны правдиво, с уважением и любовью человека с чувствительным сердцем. Удивительная точность и аутентичность образов изображенных Шиманским, его наблюдения заключенные в «Очерках» имеют ценность документов человеческой души.
    Жуткое, удручающее содержание новел Шиманского, приобретают тем более сильное выражение, что они показаны на фоне суровой якутской природы. Прекрасное описание якутской зимы, кошмар которой гармонизирует с состраданием сосланных на далекий север людей. Однако Шиманский полюбил суровую якутскую землю, на которой провел несколько лет своей ссыльной жизни. Много также внимания и сердца он посвятил якутской народности. В своей прекрасной сказке «Из якутского олимпа – Юрдюк Устук Ус» - Шиманский показал историю борьбы наилучших представителей якутского народа за поднятие на высший уровень жизни своих сородичей. Трудная это была борьба. В условиях полярной зимы, во время короткого лета, когда бесчисленные массы комаров представляли большее страдание, чем безжалостные морозы, наилучшие среди якутов проповедовали среди своих братьев высшие чувства, мягчайшие обычаи и любовь жизни.
    Свою любовь к якутскому народу проявил Шиманский также в научном творчестве, посвященном якутской земле и народности.
    Во время нахождения в Сибири и позднее Шиманский занимался этнографией и географией Восточной Сибири. За работы из этой сферы, напечатанные на русском языке (в «Записках Императорского Русского Географического общества», в «Этнографическом обозрении» и др.) он был избран членом Русского Имп. Географического общества в Петербурге. Оригинальные рукописные материалы, касающиеся главной научной работы Шиманского «Земля якутская и ее жители» находятся в архиве Польской Академии Наук (Дворец Сташица). Главные материалы содержат 15 тетрадных единиц. Это огромные интересные рукописи. Автор на основе подобных научных исследований и собственных наблюдений собрал богатый источниковый материал. Работа была начата в Якутске в 1897 г. Можно в ней выделить несколько основных разделов. Это: история завоевания якутской земли, существующие о якутской земле известия, горы, флора, происхождение якутов и общность их с жителями Халхи, реки и озера, земли старо и ново якутские, климат, коммуникация, якуты – их язык, навыки и обычаи, поляки в Сибири. К ним относится и особенно интереснейшие лабораторные материалы, в состав которых входят карты, словари местных языков и многочисленные научные записки.
    Литературные и научные произведения принесли Шиманскому славу, выходящую далеко за границы Российской империи и Польши. Сибирь, легендарный и полный экзотики край сделался с минуты опубликования научных трудов и литературных произведений Шиманского краем широко распопуляризованным среди народов Европы. Произведения Шиманского были переведены на языки: русский, английский, французский, немецкий, шведский и сербскохорватский, и это в больших тиражах.
    Сибирь – место мартирологии польского народа от времен Барской Конфедерации – однако ему лишь было известно мистическое виденье Ангелли. В момент появления произведений Шиманского не было еще богатого творчества Серошевского. «Очерки» и этнографо-географическая работа о якутах впервые показали природу и людей этого сурового края.
    /Dr. Honorata Obuchowska-Pysiowa.  Polski badacz ziemi jakuckiej. // Problemy. Nr. 5. Warszawa. 1957. S. 355-356./