среда, 29 января 2014 г.

Степан Козловский. Избранные работы по эвенам и другим народам Севера. Койданава. "Кальвіна". 2010.



                                                   ЭВЕНКОЛОГ  ИЗ  БЕЛАРУСИ
    Стафан-Ярослав Винцентович /Степан Викентьевич/ Козловский родился 21 декабря 1944 года в д. Талюшаны, сейчас в Островецком районе Гродненской области Республики Беларусь, на беларуско-литовском пограничье.


    В письмах из поселка Сеймчан Магаданской области Степан Козловский писал в Якутск белорусскому писателю Ивану Антоновичу Ласкову: «Я сам к литературе не имею особого отношения, ибо только собираю чужую мудрость – эвенский и цыганский фольклор, эвенское изобразительное народное творчество, в общем – краевед. [...] Конечно, неплохо знаю историю Колымы, знал Василия Лебедева из Якутска (был такой эвенский поэт), знал Семена Николаевича Курилова, юкагирского писателя. Но интереснее, конечно, познакомится с поэтом-белорусом из Якутии. Только, к сожалению, не знаю, интересуют ли и Вас северные белорусы? Сейчас я собираюсь пройти небольшим отрезком пути своего земляка И. Д. Черского – от Сеймчана до Зырянки и Среднеколымска (по заданию «Вокруг света», должен написать очерк о сегодняшним и прошлом юкагиров Верхней Колымы. Вообще то работаю художником оформителем. [...] Я родился под Вильней [Вильнюсом], в Островецком районе (бывшем Свирском). Почти все родные погибли во время войны, кто на фронте, кто дома, от голода, или убили немцы. Из большой семьи осталось четверо. [...] Моя жена Эльвира Павловна из Дечули, по национальности ульчка. Она инженер-технолог по металлообработке, а в Сеймчане - детский библиотекарь... [6. VIII. 1986.]
    «На Севере я с 1968 года, до этого жил в Ростовской области, работал в шахте. Из Беларуси выехал в 1962 г., да и до этого больше жил в Вильне. Отец у меня был членом КПЗБ [Коммунистическая Партия Западной Белоруссии], сидел в Картуз Березе, потом погиб на фронте (в 1945 г.). Мать умерла в 1946 году. У меня остались только сестры и брат, все они живут в Литве. На Колыме я трудился поначалу на рудниках олова возле Омсукчана, даже поработал немного на знаменитом сейчас «Дукате», затем - заведующим Красной яранги на Кедоне. Там познакомился с эвенами, подружился с ними и, как говорят, потерял там сердце и покой. Только не от любви, а от умиления горной природой и «горцами Севера» - эвенами, их искусством, жизнью... (К сожалению, наблюдал за их «цивилизацией», а точнее – падением). Теперь работаю художником-оформителем, да не потому, что очень нравиться, а просто со здоровьем стало хуже, да и дети в таком возрасте, что нужен родительский глаз (ибо Колыма, - эта Колыма...). [...] Я свои записки немного печатал в Беларуси, немного – на польском и литовском – в Вильне. За Ваше предложение насчет «Полярной звезды» - большое спасибо! Попробую что-нибудь подготовить, если получиться. Но я очень плохо пишу, поэтому и стыжусь посылать. Очевидно печатают из-за того что материал интересный попадается? Обычно иллюстрирую свои статьи и сказки фотоснимками, слайдами, или рисунками. Может интересно будет якутским читателям узнать об эвенском серебреном поясе? Это пояс с гравированными бляхами якутской работы, сделанный в 1867 году (!) из «польского серебра». Его эвены подарили какому-то белорусскому ссыльному на Колыме (в 1870-х годах), а тот привез его в Вильно. Мне же его подарил один старик после лекции в Вильно, где я рассказывал о Колыме и эвенах. Это неплохо отображает связь времен и судеб отдельных людей и народов. Иван Антонович, Вы же с Могилевщины? В Могилеве я учился целые 3 месяца в Машиностроительном институте, но бросил, ибо не мог выжить за 26 р. стипендии, а на работу никто не хотел брать, так как был малой и дохлый, да и возраст – 16 лет. А люди мне понравились... [10. ХI. 1986.]
    «Правда жизнь у Вас сложилась счастливее моей, но мне некого винить, ибо могло и хуже быть, если б не было моей сестры – Вероники Викентьевны. Хоть я и не получил высшего образования, но она и бабуля меня научили уважать людей, себя, любить природу, красоту родного языка и вообще всему хорошему.[...] Сам я себя всегда убеждал, что с искусства хлеб есть не будешь – ну а потом было поздно учиться. Был у меня период разочарования собой и всей жизнью. Даже пробовал спиться, но «не получилось». Ну а потом, когда я уже бросил даже думать о науке – встретились мне эвены со своим искусством, обычаями и мне снова стала интересно жить. Просто жить, работая на любой должности, делая любую работу, даже которая не дает творческого полета, получать удовольствие от тех же книг. Жена меня понимает – и это уже хорошо. [...] У меня есть мечта «прокочевать» везде, где живут эвены - от Нелькана Хабаровского края до Ледовитого океана... собрать целостный эвенский фольклор... [...] Иван Антонович, я не совсем понял Ваш рассказ «Вольные птицы». Вы что против сохранения традиционного уклада жизни? Я имею ввиду не дурные предрассудки, (которых хватает у каждого народа), а то, как молодежь больше в город тянется. Да ею же там скорее всего пополнят ряды люмпенов. Может в Якутске не так, а у нас ничего хорошего не ждет эвена после института – водка, презрение от «нючи»... [2. ІІІ. 1987.]
    «Сразу же отвечу, почему я заинтересовался эвенами, а не ульчами. Пройти мимо искусства маньчжурских народов Приамурья конечно невозможно. Вот мимо его и не приходят, даже замусорили и тропинки натоптали, хуже всего, что имели только всего лишь «туристическое» отношение к создателям этих чудесных орнаментов, преданий, сказок, все это собиралось в то время больше всего только для декораций, либо чтобы подчеркнуть экзотику. Всего несколько человек можно назвать, которые действительно с научной доброжелательностью исследовали искусство, фольклор, историю народов Приамурья и Приморья. Наиболее значимый из них - Окладников А. П. Мне довелось с ним познакомиться, но я уже был «влюблен» в эвенов и не согласился с предложением идти работать лаборантом к Алексею Павловичу. Здесь, правда, были и материальные мотивы. Еще попрепятствовало заняться ульчами и то, что родня моей жены очень заносчивая в то время была, да и я уже работал в «Красной яранге» среди эвенов Кедонских гор. Моя Эльвира Павловна с Дечули (Дясили – соратник в бою), они по преданию, в составе 300 человек не покорившись монголам Чингисхана покинули город Лаха-суси, на лодках и плотах сплавились «до границы земель». И, правда, на Тырском утесе стоял пограничный джуджурский знак и храм. Знак еще сохранился к приходу банд Хабарова, которые и сбросили его в Амур. Последние исследования антропологов, как ни удивительно, подтверждают слова этого предания – ульчи во многих справочниках (хронологические исследования), стоят отдельно от ближайших соседей и даже, почти одинаковых с ними по культуре и языку, нанайцев, относящихся к южным народам. А город Лаха и сейчас существует в Манчжурии. Приставка «сусу» означает – «оставленный (мертвый) город». Про эвенов же почти ничего не писалось, а мне они как-то открылись, хотя это люди очень замкнутые в себе. Как ни удивительно, я в их характере нашел много общего с характерами людей нашей родной местности. А, к тому же, горные эвены Колымы еще пользовались национальным костюмом в обычном, повседневном быту, сберегли многое из народных традиций, ремесел. Я не знаю, как называются такие явления, когда учителей-нанайцев, заслуженных учителей РСФСР, оскорбляют всякие хамы, а из толпы хоть бы кто-нибудь хоть слово бы сказал в защиту этих пожилых людей (хотя были там и интеллигенты и, даже, милиционеры), когда всегда нанаец виноват в спорной ситуации, когда эвена убивают за то, что он не русский (и не находятся виноватые), конечно, что это не расизм, но явление может даже худшее за него – Ленин это отметил как великодержавный шовинизм, черносотенный национализм. У меня это такое отвращение вызывает, чуть ли не большее чем «классический» расизм. Тот хоть без фарисейства утверждает: да мы самые лучшие, а все остальные – настоящие обезьяны. А национализм якутов, очевидно, выработался как средство самообороны. Я ненавижу расизм, шовинизм и национализм, ибо в жизни насмотрелся и наслушался всего (со всех сторон). Жил и с цыганами, и с евреями, и с литовцами, и со староверами. И ни перед кем не притворялся, всегда говорил, я «простой человек из-под Вильни», но с детства меня приучили уважать чужие языки и обычаи... В Якутии идет свое особенное формирование общества, не такое, как в нашей области. У нас абсолютное большинство – приезжие, эвены, коряки и юкагиры – потерялись среди них, по-правде сказать – потеряли себя. Мы их упрямо готовим в тайгу и только – в тайгу. Эвену не хочется туда, хоть он и не умеет ничего в городе. Его психическое состояние не позволяет ему выдержат конкуренцию, в тайге - он тоже чуть ли не хуже русского, ибо воспитан в городском интернате. От этого и какой-то моральный надлом. К тому же - «Развелось их здесь, шкурами провоняли всё» - на каждом шагу слышат аборигены. От этого проблема – 45 % эвенов Колымы – одинокие (!), от этого упадок оленеводства, забвение национальной (да и общей) культуры... Эта проблема, о которой больше говорят, а для решения ее почти ничего не делается. А если и делается – так из принципа - «Кто же оленей пасти будет?!» Когда эвены заикаются о чисто своих специфичных проблемах (язык, семья) – им отвечают – вы же по-русски хорошо говорите? Не все ли равно на каком языке говорить? Хорошо, что не я один теперь так говорю, оказывается это проблема всесоюзная. [...] Нет ли в Якутске пластинок с записями народной якутской музыки и олонхо, везде ищу, но не могу достать. Если есть – напишу в этот магазин. [12. V. 1987.]
    «Думаю, что полгода поработаю художником на условиях «свободы», ибо иначе я никогда на смогу закончить свой материал о юкагирах, да и вообще что-нибудь полезное сделать. [...] Хочу весной проехать по Колыме да Зырянки и пополнить немного материал о Черском (он мой близкий земляк), к тому же – есть у нас учительница Я. Дуглас, юкагирка, потомок племянника Черского. Также интересная линия. Интересно связаны такие отдаленные края как Виленщина и Колыма...[12. I. 1988.]
    Жиды – это официальное название евреев в нашем крае. Я с большим уважением отношусь к этому народу. К сожалению, к своему народу я отношусь как к дурной, больной, влюбленной в жестокого пьяницу, матери – люблю, жалею, безуспешно стараюсь помочь и... не имею особого уважения. А сердце болит, обидно, злость берет... Иные ищут виноватых. Объективные они конечно есть. Но у малого сына нет сил, возможности убить пьянчужку, нет способа, освободить от влюбленного ослепления [...] Знаю все языки своего региона – местный русский, местный польский, немного литовский, жидовский...[21. ХІІ. 1990.]
    «Умер мой последний родич – участник ІІ мировой войны. Жил он в республике Вануату (Новые Гебриды). Про него чудесно написано в книге Януша Вольневича «Черный архипелаг». Мацей Бохенский был капитаном на «Громе», который затонул при событиях описанных В. Пикулем в «Реквиеме каравану PQ- 17». Было ему75 лет... [4. IV. 1991.]
     /[Баркоўскі А.] Эвенская литература в Беларуси. // Кыым. Дьокуускай. Ыам ыйын 23 к. 2000 с. С. 3; Баркоўскі А. Папулязатар эвенскай літаратуры. // Голас Радзімы. Мінск. 24 лістапада 1999. С. 6./

    В нашу редакцию прислал письмо Степан Козловский, белорус, который проживает в Советском Союзе на Дальнем Севере среди местных жителей - эвенов. Про них он и рассказывает нам в своем письме.
                                                                        ЭВЕНЫ

     Эвены - один из небольших народов Северо-востока СССР. Живут они преимущественно в Магаданской области и в Якутии. По языку и культуре - более близкие сородичи эвенков-тунгусов. В старые времена кочевали с небольшими стадами оленей в поисках мест, богатых промысловыми зверями. Некоторые группы на прибрежье Охотского моря создали свои поселения (Ола, Тауйск и другие), где проживали совместно с коряками (еще один народ) и занимались транспортными перевозками и рыболовством.
    В советское время эти народности объединились в совхозы и колхозы, занялись мясным оленеводством. Вот в таком совхозе, среди эвенов, мне и приходиться работать.
    Работа очень интересная. Я имею возможность видеть жизнь таежников непосредственно на месте.
    Про эвенок и эвенов недаром говорят, что они самые гостеприимные и вежливые на Севере, хотя и другие северные народы отличаются необычным гостеприимством.
    О давнишней жизни эвенов очень хорошо свидетельствует коротенькая эвенская шутка. Вот она:
    «Однажды женщина услышала, что в соседней юрте сильно плачут. Пошла она туда.
    - Чего плачешь, сестрица? Что случилось?
    - Ребенок умер.
    - Стоит ли так переживать? А я уже было подумала, что иголка потерялась. А ребенок - дело наживное!»
    В этой шутке отражено многое. Во-первых: дети тогда умирали, как мухи, слез не хватало, а во-вторых - иголка была в тайге огромной ценностью. Без нее могла вся семья замерзнуть, а купить не было где - купцы приезжали только раз в год на большие ярмарки.
    Теперь жизнь эвенов на много более легкая. Государство делает, что может, чтобы благодеяния нашего времени дошли и к людям Крайнего Севера.
    В эвенов богатый фольклор - песни, оригинальный орнамент, очень красивые вышивки, которыми были украшены различные вещи домашнего обихода и одежды.
    С. Козловский.
    /С. Казлоўскі. Эвены. // Зорка. Беласток. № 14. 4 красавіка 1971. С. 6./

                                                         ЗМЕЙ ДЯБДЫ-ГИВИНЭ
                        /Эвенская народная сказка, записанная от эвена Петра Гарпани/
    Жили в тайге три сестры: Кангань, Эдляк, Нёльтык. Однажды довелось женщинам кочевать одним. Муж Нёльтык поехал далеко в тайгу, а на прощание дал жене кружок клея из рога и сказал:
    - Когда беда случиться, стукнешь ножом посреди кружка - и я сразу появлюсь перед вами.
    ...Кочевали женщины, остановились на ночлег, юрту поставили, по дрова пошли.
    Начала младшая Кангань топором рубить толстущую лиственницу и нашла огромного голубого жука-короеда.
    Сестры сказали ей:
    - Оставь его тут, не бери!
    - Нет, возьму, он мне за ребенка будет! - не согласилась Кангань и начала его кормить. А тот просто на глазах рос.
    Когда еще раз пошли по дрова - короеда в юрте оставили. Эдляк и Нёльтык поближе были. К ним подлетел мудрый ворон и предупредил:
    - Идите, посмотрите, что в вашей юрте делается!
    Сестры пошли. Не подходя к юрте, они увидели бурундука. Похвалили сестры его за хозяйственность, за красивую шубку, за трудолюбие. Бурундук на вежливость ответил вежливостью и предупредил:
    - Не заходите в юрту! Ваш «ребенок» сделался огромным змеем Дябды-Гивинэ, съест вас!
    Осторожно подкрались женщины к юрте, в щелку глянули. Видят - действительно сидит в юрте ужасающий змей Дябды-Гивинэ, всю юрту собою заполнил, в клубок скрутился.
    Вдруг у Эдляк звякнуло украшение на переднике. Дябды услышал этот звук, сразу превратился в настоящего младенца и начал плакать.
    Кангань вернувшись, увидела младенца и очень обрадовалась. Сестры пробовали ей рассказывать все, что видели, но она не хотела верить.
    Наступила ночь. Застонал потемневший лес от ветра, зааукали филины. Такого не было еще в этой красивой долине. Но сестры ничего не боялись у костра. Да и привычные были они к тайге.
    Пока горел костер, «ребенок» был как ребенок. Но как только огонь угас, даже Кангань убедилась, кого она защищала. Вместо дитяти в юрте был омерзительный змей.
    Бросились сестры убегать из юрты, порастеряли друг дружку в ночной тайге. Только Нёльтык удалось найти своих оленей и отъехать.
    У Нёльтык был маленький, но необычный сын. Рос мальчик очень быстро. В колыбели он пролежал три часа, потом сам пошел, сел верхом на оленя в седло для взрослых.
     Сделала мать ему игрушку - лук со стрелами, чтобы стал настоящим охотником.
    Однажды мальчик увлекся охотой за очень красивой птицей, а та села на пень-выворотень. Выстрелил мальчик, птица отлетела, а стрела попала прямо в валежину. И тут же пень сделался змеем.
    Увидела Нёльтык и поняла, что опасность подстерегает. Поняла, что убежать не успеют. Не за себя боялась - за сына. Вспомнила она слова мужа, быстро выхватила круг клея из сумки-мангурки, ударила ножом...
    ...Раздались раскаты грома, это муж Нёльтык верхом на стреле прилетел и сразу начал бой с Дябды-Гивинэ.

    Убил отец змея, разрезали его тело вдоль, и оттуда вышли Эдляк и Кангань с оленями - их раньше в тайге Дябды-Гивинэ проглотил.
    Радовались все, веселились, танцевали.
    С. Козловский.
    /С. Казлоўскі.  Смок Дзябды-Гівінэ. Эвенская народная казка,запісаная ад эвена Пятра Гарпані. // Зорка. Белосток. № 16. 18 красавіка 1971. С. 4-5./

                                                                    ЗА «БАХТ-БАРИ»
                                                          (Корреспонденция с Колымы)
    Добрый день, уважаемая редакция!
    Когда вы в первом письме упомянули про рубрику «Земля и люди», я как-то не обратил на это внимание. А недавно перечитав некоторые статьи в «Ніве» подумал, что может быть землякам будет интересно немного посмотреть и послушать о Колыме - крае, многие места которого носят имена белорусов и поляков (хребет Черского, поселок Черский в низовьях Калымы, мыс Онацевича и т. д.). Хотел сразу написать, а затем передумал - лучше сделаю серию рисунков, а к ним - небольшой текст. И так, начну со столицы. Магадан, хотя и находиться очень далеко от центра, но очень чистый, очень современный и даже имеет свой облик. Есть свой театр имени Горького, институт, где обучаются будущие учителя из разных народностей Северо-востока: якуты, чукчи, эвены и др.
    Вглубь материка ведет знаменитая трасса «Колымская трасса - Магадана душа». По ней Магадан связан с районами «Золотой Колымы» и далее - с Якутией.
    Вообразим, что мы едем в автобусе у Омсукчана, а этот район самый молодой, да и разговор о нем будет ниже. До Омсукчана - 570 км. Из них только половина по основной трассе. Далее идет своя трасса, более интересная, более опасная и неприятная. Дело в том, что на ней очень много перевалов, дорога узкая и часто идет по крутым склонам, над стремительными речушками и реками. На все 570 км пути - 8-9 поселков, из которых на Омсукчанскую трассу приходиться 3. Все они построены в первые годы освоения района - в начала 40-ых годов. Природа на трассе - горы и лиственничное редколесье, которое в речных долинах переходит в тайгу и тополино-чозениевые рощи, а при подъеме в горы - исчезает совсем, только кое-где - кедровый стланик.
    Самый высокий, Копроковский перевал, автобус хотя и с трудом, но «взял». За ним - долина речки Омсукчан, а точнее, по-эвенски - Омчикчан, что значить просто Долинка. Слева идут горы Омсукчанской гряды. В глубоких распадках - копи олова (основного богатства района), а в них - современные рудничные поселки из двухэтажных домов. Есть в районе каменный уголь, перспективы на золото. Сам Омсукчан очень быстро растет и застраивается более новыми домами, несмотря на вечную мерзлоту, тут строят даже четырехэтажные дома. Омсукчан - типичный районный центр, типичный большой поселок, благоустроенный, со всеми атрибутами культуры. Он до того благоустроенный, что нет никакой «северной романтики и экзотики».
    За два годы жизни в нем мне даже оленя не довелось повидать (кроме, как мясо в магазине). И местных жителей - эвенов почти невидно - во-первых, мало их, а во-вторых, они очень скромные и в городе одеваются очень модно и хорошо - я даже боялся, что не повидаю национальной одежды.
    Но вот довелось мне исполнить мечту - поехать работать в самый далекий уголок района - на участок Кедон оленеводческого совхоза «Буксунда». До Кедона - лета на самолете почти два часа. Под крылом - бесконечные сопки с тайгой в долинах многочисленных рек и речушек. Но вот самолет идет на посадку. Промелькнули домики под крылом - прильнули к краю широкой долины, окруженной кольцом высоченных гор и реками. Левый Кедон и просто Кедон. При более близком знакомстве поселок оказался как раз тем, что я искал: полтора десятка строений (из которых половина - служебные), вокруг - сотни километров незаселенных просторов. Но в поселке есть все необходимое для жизни: магазин, хлебопекарня, клуб, гостиница, маленькая электростанция. С остальным миром его связывает в основном авиация, когда же погода нелетная - радио. В общем типичный тундрово-таежный поселочек, который обслуживает оленеводов и охотников, кочующих в тайге. Природа тут чудесная, пусть не такая богатая (рядом же Полярный круг, Чукотка), но зато нетронутая человеком и большие просторы. Когда смотришь зимой, то земля везде кажется чистой, гладкой, склоны сопок - также безжизненные, ровные, только изможденные морозным ветром лиственницы чернеют над снежной гладью..., да за покрытыми тайгой плоскогорьями голубыми кристаллами светятся далекие горы. Пейзаж сам как бы насыщен холодом, настоящее лондоновское «белое безмолвие».
    Но пришла весна - и «белого безмолвия» как не бывало. Щебет птиц над озерами, шум воды (между прочим, уже прилетели вестники весны - уточки). А там где была снежная гладь - показались непролазные березовые кустарники, заросли вечнозеленых багульников и рододендронов. Где-то через неделю, после того как снег сгонит, начинается какое-то просто взрывное цветение различных растений. Порой самого растения еще и нет, а уже цветок на тонком стебельке объявился (а все растение вырастает летом). Голые склоны сопок, казавшиеся только каменистыми, покрываются ковриками, метелками, подушками цветков. Даже голые скалы прихорашиваются пестрыми мхами и лишайниками.
    И, наконец, - люди тайги - эвены. По словам многих ученых (и простых смертельных), самый скромный и добродушный народ среди народов Севера (хотя и остальные славятся гостеприимством, доброжелательностью). От себя могу отметить, что имеют отменный художественный вкус, очень трудолюбивые - женщину-эвенку почти никогда не увидишь ничего не делающей - всегда в руках шитье. Почти все вещи обихода украшены чудесными орнаментами - вышивка из бисера, мозаика из черного и белого меха. Теперь уже нет и неграмотных - все регулярно получают множество периодических изданий, читают художественную литературу (для обслуживания оленеводов - кино и книги, и вообще за культуру отвечают труженики Красной яранги). В каждой палатке пастухов есть «Спидола» - и как бы далеко ни кочевали пастухи, в какой глуши не стояли бы палатки - а все равно они живут жизнью планеты, всей страны. Живут пастухи в палатках с железными печками, зимой устанавливают их где есть дрова, летом - где есть чистая вода. Раньше жили в юртах - дю. Когда я попросил Эвдэ Гурий рассказать, як выглядит "дю", то она нарисовала рисунок. Меня удивила, что она до этого не пробовавшая рисовать, сделала такой рисунок стойбища (скопировал рисунок до последней черточки).
    Край этот красивый, очень богатый. И чтобы разрабатывать эти богатства, приехали люди со всей страны. Встретишь тут и татар, и армян, и русских и удмуртов; даже родители маленькой Альбины Оглу - цыгане племени Кринуря нашли тут свой «бахт-бари» - большое счастье за которым проехали от Крыма до Колымы (и тут и осели). Они - цыганка Альбина, белорус Генюсь Марцинкевич, не говоря уже про эвенчика Павлика Гарпани - коренные жители этого края и будущее его будет в их руках.
    Степан Козловский.
    /Сцяпан Казлоўскі.  За “бахт-бары”. // Ніва. Белосток. № 22. 30 мая 1971. С. 5-6./

                                                                   ЭВЕНСКИЕ СКАЗКИ
    Далеко-далеко от Беларуси, на северо-востоке нашей необъятной страны - на реке Калыма и Чукотке, живут эвены. Они странствуют весь год, пася огромные стада северных оленей.
    Дети эвенов учатся в школах-интернатах. А самые маленькие живут вместе со своими родителями.
    В младенчестве, как обычно, все любят слушать сказки. В эвенских старушек сказок большое множество. Некоторые из их даже поются вроде колыбельных.
    Предлагаем вам две небольшие эвенские сказки.





                                                                 ЗИМНИЕ ШУБКИ
    Лесная Мать перед зимою решила справить зверям новую одежду. Самому меньшему - зайчику Мундукану пошила красивую, белую как снег, теплую шубку. Среднему - горному барану Бонга - лохматый полушубок. Не такой красивый, но такой же теплый. А для самого большого - оленя Эгдитэ остались только разные кусочки толстой шкуры, да и устала сильно Мать... Вот и получилась одежда не очень красивая.
    Одели братья обновки. Глянули заяц с бараном друг на друга, на оленя Эгдитэ и...
    Заяц Мундукан захохотал так, что аж верхняя губа у него треснула.
    Снежный баран Бонга унизительно искривил губу.
    Олень же Эгдитэ, взглянув на себя и на братьев, хотел было обитеться на Мать, но понял, что у нее, пожалуй, не хватило на всех белой мягкой шкурки и что устала, наработавшись, она... Сердечно поблагодарил он Мать за ее заботы.
    А баран и заяц, с брата смеясь, забыли поблагодарить.
    И тогда Мать сказала:
    - Нехорошие вы, заяц и баран: меня и брата обидели. Ты, Мундукан, будешь за это всю зиму по кустам и ложбинам прятаться, свою белую шубку сберегая. Вон з глаз моих! - и ударила его па кончикам ушей обгорелым прутком, которым костер поправлял. - А ты, Бонга, будешь всю жизнь по голым скалам и вершинам гор под ветром бродить - шуба же у тебя теплая. Ты же, сынок Эгдитэ, будешь хозяином и тайги, и тундры, и горных долин, и приречных зарослей. Хотя и не очень красивая твоя одежда, но сильная и надежная.
    Так и случилась: заяц в тундре по кустам и ямках прячется, баран на голых вершинах гор пасется, олень же хозяйничает повсюду.

                                                                          ЧУКАЧАН
    Кукушка устала, еду для своих птенцов собирая, домой прилетела, к птичке-доченьке обратилась:
    - Чукачан-птичка! Принеси попить водицы!
    - Не принесу попить водицы - боюсь в речку упасть!
    - За куст стланику держись.
    - Руки пораню, в смоле замажу.
    - Рукавички, что я тебе пошила, надень.
    - Порвутся же они!
    - Сестрицыной иголкой зашьешь.
    - Сломается еще!
    - Брата брусочком заостришь.
    - Не найду брусок этот - где он?
    - В хэтуку-сумочке, что к седлу привязана.
    - Седло то где найду?
    - Оно на дереве висит.
    - А дерево это где?
    - На краю тайги.
    - Я тайги этой не вижу!
    - Пожарам сожгло.
    - А пожара не видать?
    - Водой залили.
    - Воду кто принес?
    - Ореховки-птицы в клювах.
    - Так попроси их и тебе принести - мне же так не хочется!
    - Ах-хха-хха! - заплакала кукушка от обиды на неблагодарного птенца. Слезы ее горькие превратились, падая на склоны гор, в жгучий, как перец, семена растения кочия.
    С тех пор кукушка не имеет гнезда, не выводит птенцов и жалобно кукует, вспоминая свое дитятко-лень. И так будет, пока в тайге растет жгучая кочия и пока люди напевают зимними длинными вечерами:
    «Чукачан, чукачан, калдаку малали» - «Птичка, птичка, принеси водички попить».
    Записал и обработал Степан Козловский. Рисунки С. Козловского.
      /Эвенскія казкі: Зімовыя футэркі. Чукачан. /Запісаў і апрацаваў Сцяпан Казлоўскі. Малюнкі С. Казлоўскага. // Вясёлка. Мінск. № 1. 1977./

                                                                         ХЭРЧЭ
                                                        [БИОГРАФИЯ РЕМЕСЛА]
    Кольцо насквозь промерзших гор и чахлое редколесье окружали Кедон. Добраться до поселка, затерянного среди простора Магаданской области, можно было только самолетом. Несколько домов, клуб, медицинский пункт, магазин, пекарня, склады, метеостанция - вот и весь Кедон, базовый поселок одного из отделений оленеводческого совхоза «Буксунда». Мне предстояло работать здесь в красной яранге. Работа как работа, и я не ждал особых для себя открытий от пребывания в этих краях. Но, как оказалось, напрасно.
    ...Стоял зимний день, когда все погружено в сумеречную голубизну, окутано толстым слоем инея, от которого лиственницы кажутся столбами дыма, а дым в неподвижном воздухе поднимается подобно гигантской лиственнице. И тишина такая, какая может быть лишь в северном краю. Вдруг за моей спиной раздался странный перезвон и мягкий оклик: «Дорова, яранга, что чай пить не заходишь?» Я оглянулся и увидел... ожившую иллюстрацию к сказке: вся в блеске серебра, ярких бисерных узорах на темном фоне мехов, в нежном перезвоне колокольчиков стояла красавица. Всмотрелся пристальней - да ведь это тетя Поля, Пелагея Семеновна Амагачан!
    Этот миг – миг полного созвучия творения человека и природы - навсегда врезался мне в память.
    Неудивительно, что меня, человека, проведшего половину жизни в горняцких поселках, так поразил наряд эвенов. Впоследствии, интересуясь их национальной одеждой, я узнал, что красотой костюмов эвенков-тунгусов и эвенов-ламутов восхищались и немало повидавшие путешественники XVIII—XIX веков. Академик А. Ф. Миддендорф писал; «Что значат в сравнении с их костюмами произведения наших наемных изготовителей нарядов? Самые блестящие костюмы или парадные мундиры наших самых щеголеватых гвардейцев? Разве еще камергер может сравниться с нарядным тунгусом...» Далее Миддендорф характеризует тунгусское шитье как «великолепнейшее», «блистательнейшее». Енисейский губернатор Степанов в 1835 году сравнивал тунгусский кафтан с испанским камзолом. Наряд невесты-ламутки оценивался в 500 рублей. Один только серебряный гравированный пояс - «калби» стоил, по словам эвенков, столько, сколько три оленя.
    Старожилы Кедона показывали мне эвенский традиционный костюм и охотно повторяли название каждой детали. После таких разговоров моя записная книжка стала походить на русско-эвенский словарь. Костюм состоял из однобортного мехового или замшевого кафтана - «наймика», или «дудэка», фартука-нагрудника – «нэл», замшевых штанов - «хиркы», шапки-капора - «авын», или «корбакка», обуви - «унта», перчаток - «хайыр». Мужская одежда отличалась от женской более коротким кафтаном, скромной вышивкой и отсутствием подвесок - колокольчиков на фартуке. Несмотря на суровейшие условия (эвены живут и на полюсе холода в Оймяконе, и в окрестных горах), эвенская одежда выглядит легкой и элегантной.
    Старики говорили, что, мол, теперь восхищаться-то особо нечем; «Посмотрел бы, как мы в молодости кочевали! Во вьючной связке по двенадцать оленей. Расшитые седла, вьючные сумки - «мангурки» с бахромой почти до земли, все вьюки укрыты сверху ковриками – «кумнан»... Во главе связки - всадница со сверкающим посохом - «нёри» в руках. Вспоминать красиво!»
    Сейчас мужчины в тайге при зимних переходах надевают меховую одежду корякского типа, а каждодневно - европейскую, лишь торбаса носят постоянно. Всю одежду и обувь шьют из шкуры северного оленя. Мужчины пасут оленя, забивают и снимают шкуру, а потом она попадает в женские руки.
   Выделка шкур - тяжелый, кропотливый труд. Просто диву даешься, как маленькие руки эвенок справляются с горой грубого шкурья! Даже нежная шкурка еще не родившегося олененка - пыжик - далеко не готовый материал, из которого можно шить. И тем не менее даже сейчас таежники эвены не пользуются почти никакими химикатами-дубителями; разве иногда слитой заваркой чая или жидким тестом из отрубей смачивают сухую шкуру и мнут, мнут руками, пока она не станет сухой и мягкой.
    При обработке камусов, то есть шкуры с ног оленя от колен до копыт, а также при изготовлении замши пользуются кожемялками и скребками. Иногда кожу дымят, чтобы она стала более долговечной и не баялась влаги, а белая замша при этом еще приобретает золотисто-желтый цвет. У моих соседей – семьи Нивани – во дворе постоянно дымится такой чум, укрытый шкурами и замшей, а внутри, над тлеющими гнилушками, рядами висят камусы.
    Когда бы ни пришел в оленеводческую бригаду – не увидишь женщин праздными, разве только ради гостя оставят они шитье, так что я видел за работой всех кедонских женщин. В том числе и одну из лучших мастериц – Кэтэ Давыдовну Нивани.
    Работают мастерицы обычно сидя на полу, даже в городской квартире. Так удобней. Кладут на ногу кроильную доску - «тиневын», а рядом - сумочку для рукоделья - «авсы» с набором иголок, сухожильных и капроновых ниток, кусков цветной материи.
    Кроят на доске ножиком, не делая предварительных разметок, но так уверенно, что диву даешься! Выкройка унта из четырех-пяти камусов или «чижа» (мехового чулка) занимает считанные минуты; сшивают детали ниткой из спинных сухожилий оленя. Такая нитка, если и оборвется в одном месте. то остальной шов все равно остается целым, капроновая же с лихостью выскальзывает по всей длине шва. Шить мастерицы предпочитают трехгранной иглой. Но сейчас такую днем с огнем не найти, поэтому перед тем, как приняться за работу, Кэтэ Давыдовна вооружается напильником или бруском и стачивает обычную иглу на три грани.
    Когда Кэтэ Давыдова шьет унты, возникает впечатление, будто работает она без всякого напряжения, а кожа камуса необычайно податлива – так ловко и быстро мелькает иголка в ее руках. При этом тетя Катя еще рассказывает что-либо или напевает. Если же самому попробовать сделать десяток стежков, сразу убедишься, что кожа остается кожей - неподатливой и плотной, здесь секрет в руках, с детства владеющих материалом и иглой.
    Высокие, как болотные сапоги, мужские унты – «мэрун» и женские нарядные – «нисами» кроятся также, как и обычные, рабочие, только камусы подбираются получше и покрасивей; белые, серебристо-серые, или же почти черные с ровной, густой и блестящей шерстью. Но самыми изысканными и редкими считаются белые унты. Подошву унтов, в которых охотнику идти в тайгу, шьют из стриженой шкуры сохатого или из нерпичьей кожи.
    Обычно мастерица отделывает унты полосками белого камуса, а также белыми зубчиками или «зеркальцами» на носке унта. Верхнюю часть голенища украшает мозаичным узором. Кладет опушку из крепкого пушистого меха – собачьего, лисьего. Иногда окаймляет узор двумя нитками бисера: белой и черно-белой. Женские унты несравненно богаче орнаментированы - так и сверкают ярким бисерным узором! Бисерные полоски вставлены в боковые швы, верх стопы украшен широкой вышивкой, а верх голенища на десять-двенадцать сантиметров сплошь расшит.
    Кэтэ Давыдовна, как, впрочем, и все мастерицы, очень придирчиво относится к своей работе. Однажды она шила тапочки, чтобы отправить ко дню рождения знакомой «на материк». Камусные тапочки были очень изящны, расшиты чудесно, с беличьей опушкой. Но самой тете Кэтэ чем-то не нравились, и она их не отправляла, пока не нашла белый мех на опушку. И уж тут стало очевидно, что тапочки стали еще красивей: «Хотя подарок придет и с опозданием, зато не окажут, что как попало сделано».
    Бисерная вышивка трудоемка, зато и живет не год и не два. Исполняют ее обычно на полосе замши. Сначала мастерица нанизывает бисер на нитку (раньше - на сухожилие оленя), потом накладывает ее на замшу и закрепляет стежком каждую бисеринку, начиная с центра узора. Износятся одни унты или кафтан, а вышивку берут да и на новую одежду перешивают: вот и встречаешь порой шитый старинным, едва ли не XVIII века, индийским бисером узор на совсем новых вещах. Имея на вооружении пять-шесть узоров: паучки, зигзаг, ромбики, несколько мозаичных мотивов да еще полузабытую у нас на Буксунде плетенку из разноцветных ремешков, мастерицы умудряются вышить каждую вещь по-новому, на всякие лады комбинируя эти геометрические элементы.
    При всей яркости и обилии узоров эвенская одежда не кажется пестрой, так как основная цветовая гамма довольно сдержанна - черно-голубая, как бы вобравшая в себя цвета зимнего пейзажа Колымских нагорий: белые снеге, черные скалистые обрывы, синие тени ущелий,
    Имеют ли орнаменты какое-либо значение, кроме декоративного, - неизвестно. Лишь круглый узор на перчатках, похоже, был не только украшением; его название «иньгыр» переводили как «подарок» - символизируя солнце, он, видимо, играл роль оберега, поэтому раньше его вышивали и на детской одежде.
    Похожий орнамент имеется и на круглой сумочке для огнива - «хилтык». Судьба этой симпатичной вещицы интересна - хотя огнива давным-давно нет, хилтыки имеются даже у русских оленеводов. Объясняется это просто - его стали использовать как патронташ.
    О мастерстве эвенов в последние годы заговорили: очень модными стали унты. Их можно увидеть не только в Магадане, Хабаровске, Москве, но даже в Прибалтике (хотя в них там, наверное, жарковато). Ну а жительницы Севера считают делом престижа иметь такую обувь - благо мороз действует заодно с модой.
    Конечно, все хотели бы иметь унты, сделанные руками таких мастериц, как Кэтэ Давыдовна Нивани, Эвдэ Прокопьевна Гурий или Акулина Сергеевна Гарпани, но эти мастера шьют в основном более прозаичные и необходимые в таежном быту вещи: спальные мешки, рабочую обувь, чижи. одежду для пастухов. А национальную одежду, унты, столь милые сердцу горожанок, изготовляют, когда позволит время...
    Многие национальные ремесла эвенов уже канули в вечность, а хэрчэ - искусство вышивки, национальное шитье - живо, живо до сих пор. Но лучшие мастера работают в тайге, а поскольку молодежь живет в основном в интернатах, то невольно отрывается от истоков прекрасного народного искусства.
    Может быть, стоит уже сейчас создавать при школах и интернатах кружки по изучению старинного мастерства, обучать шитью из шкур и вышивке традиционных орнаментов, проводить занятия по народным ремеслам для всех - и коренных жителей, и приезжих, привлекая к преподаванию лучших мастеров, знатоков народного искусства, энтузиастов?
    Может быть, сохранению старинного ремесла могли бы помочь и мастерские по пошиву национальной   одежды? Хочется верить, что не забудется вышивка, и старинные узоры разгорятся ярче, радуя людей, живущих в этом суровом краю-
    [ С. Козловский. Фото А. Маслова]
    /Вокруг света. Москва. № 3. 1977. С.15-19./

                                                                       ХВАСТУН
                                                                 /Чукотская сказка/
    Один человек приехал в гости. А у него спрашивают:
    - Что на свете слышно?
    - Ничего нового. Правда, я не слушал никого, ведь и так знаю все наперед. Кажется мне, что я самый хитрый в нашей тундре.
    Удивились хозяева стойбища: вот так хвастун! Старый пастух и говорит:
    - Приезжай завтра опять. На деле убедимся, самый ли ты хитрый в тундре.
    Согласился хвастун. Вернулся домой, переночевал, а утром выбрался в дорогу. Едет на быстрых оленях, поет. Вдруг видит: красиво вышитый тарбосик лежит. «Зачем мнет один тарбосик», - подумал хвастун и не остановился.
    Едет дальше. Смотрит: опять такой же красивый тарбосик лежит. Впору пара первому. Жалко стало, что не взял. Привязал хвастун оленей к дереву и пешком пошел назад. Поднял тарбосик, вернулсяся - и глазам своим не верит. Олени пропали! Тарбосика нет!
    Догадался хвастун, кто тут побывал. Дошел по следам нарт к стойбищу. А старый пастух уже ждет его, улыбается:
    - Ну, кто более хитрый?
    - Ты перехитрил меня, - признался хвастун и попросил: - Может, отдашь оленей?
    - Нет, не отдам,- сказал старый пастух. - Ты же сам согласился потягаться в хитрости и, как видишь, проиграл. Теперь ходи пешком.
    С того времени и говорят: не хвали себя сам, чтобы пешком не пришлось ходить.
    Записал и обработал Степан Козловский. Рисунки Константина Куксо.
    /Хвалько. Чукоцкая казка. /Запісаў і апрацаваў Сцяпан Казлоўскі. Малюнкі Канстанціна Куксо. // Вясёлка. Мінск. № 2. 1981. С. 12./


                                                             УЗОР НА ЛЕЗВИИ НОЖА
                                                             [БИОГРАФИЯ РЕМЕСЛА]
    Долго мне пришлось искать встречи с эвенскими мастерами. Я забрался в самое сердце Юкагирского нагорья, чтобы увидеть рождение серебряных узоров. И вот сейчас передо мной лежит лезвие только что законченного ножа - «хиркана». Сверкают красная медь и желтая латунь, отчетливо видны серебряные насечки...
    Лет пятнадцать назад в Магаданском краеведческом музее, в эвенской экспозиции, среди яркого бисерного шитья я увидел глиняный тигель с заскорузлыми потеками металла и шлака. Что эвены-ламуты издревле знали железо и другие металлы, известно: этнографы находят подтверждение этому в архивах; сохранились и старинные предания. Но похоже, никто из путешественников прошлого не рассказывал, как эвены делали снеговые очки - «чимыт» из серебряных пластинок, или кованые оленьи рога для шаманской шапки, или женские посох и - «нёри» с орнаментом, инкрустированным цветными металлами. Хотя многие из путешественников отмечали необычное для северян пристрастие эвенов к украшениям, особенно серебряным. Например, В. Тан-Богораз пишет: «...У котла хлопотала девушка с длинным железным крюком в руках, в красивом наряде, испещренном всевозможными вышивками, и, кроме того, обвешанная с головы до ног бусами, серебряными и медными бляхами, бубенчиками, железными побрякушками на тонких цепочках...»
    Так неужели сегодня потеряны секреты своеобразного эвенского ремесла? Неужели остались лишь легенды да отдаленные реликвии?
    Мне захотелось найти мастеров по металлу в таежных стойбищах. И вот первые результаты поисков: у подножия гор Мольниты, в палатке оленевода Хонькана из гижигинского совхоза «Рассвет Севера», мне показали несколько интересных старинных изделий. «Наверное, у русских или якутов отцы ваши покупали?» - спросил я, еще не веря, что нашел то, что искал.
    У одной из женщин лукаво блеснули глаза. Она ушла в свою палатку и вскоре вернулась со свертком, в котором оказалась старая камусная сумка, а в ней множество инструментов и украшений.
    - Так, говорите, у якутов покупали? - сказала она. - А Губичан - какое имя?
    - Эвенское, конечно!
    - Деда моего так звали. Это его вещи. Сам мастерил инструмент, сам и работал им. Вот этим топориком - «тибак» - делал блюда - «укэн», лопаты - «эрун», стамеской узоры рисовал на них.
    - А как делал-то, как?
    - Не знаю, маленькой была...
    Потом мне удалось выяснить, что знатоки-умельцы могут быть среди эвенов, ушедших десятилетия назад в горы и живущих ныне на реке Рассохе в Магаданской области и на реке Березовке в Якутии. Сознаюсь, встреча с ними мне казалась тогда не более реальной, чем с таинственными «пикэлянами» - «снежными людьми» колымских преданий. Но не зря, видно, говорится, что, если чего сильно пожелаешь, обязательно сбудется. И вот я лечу с агитбригадой на Рассоху.
    От базы на Рассохе до бригады на Гуситэ около ста тридцати километров. Добираемся на тракторе целую неделю через болота в пойме реки Намындыкан. Река вздулась от непрерывных дождей - о переправе нечего и думать. Болота сменяют невысокие увалы, поросшие лиственничной тайгой, потом снова тянутся болота. Нескончаемая туманная морось висит над землей...
    Прибыв в бригаду, лишь переночевали - и снова дорога. Поражаюсь механизаторов: наш тракторист немного отдохнул после трудного пути и опять кочует с бригадой на новую стоянку, поближе к стаду.
    Кочуем... Под унылым дождем приумолкли даже ребятишки, только трактор натужно ревет, вытаскивая гусеницы из раскисшей земли. Наконец след повел в гору, но все по-прежнему закрыто туманом, и не верится, что сбудутся слова патриарха бригады Ивана Кириковича:
    - На Бурлякичь солнце встречать будем!
    Место для новой стоянки выбрано в седловине между двумя вершинами горы Бурлякичь. Пока мы с ветврачом ставили клубную палатку, затаскивали груз, женщины успели соорудить юрту, (или завтрак?). Уже часа три утра, а просвета в тумане не видно, так и засыпаем в отсыревших кукулях, под стук капель по замшевой крыше древнего кочевого жилища...
    А утром пробудило нас... солнце. Заголубели таежные дали, засинел на севере горный хребет. Да и в юрте многое изменилось: над костром на крючке висит старинный медный чайник, рядом - не менее старый котел со свежей олениной.
    - Чаи урулли! - приглашает хозяйка, доставая мясо из котла кованым крючком, на лирообразной ручке которого поблескивают светлые узоры. Видно, очень уж выразительны были наши лица, если Улита Николаевна сказала улыбаясь:
    - Моей бабушки вещи, всегда ими пользуемся, когда на новой стоянке первое солнце встречаем.
    Хозяев тоже не узнать: на Улите Николаевне вместо домашнего халата - новый темный кафтан из летнего оленьего меха, на шее сверкают старинные бусы с ажурным литым кулоном - «один», покачиваются тяжелые серьги из серебряной проволоки с голубыми камнями, на пальцах мерцают двойные кольца - «унькэпэн». Хозяин Прокопий Семенович в замшевом кафтане с черно-красной оторочкой, светлыми пуговицами и с поясом, украшенным литыми бронзовыми бляхами. Заглянувшая в юрту бабушка Октя тоже разодета празднично - расшитая бисером шапочка, серебряные цепочки с ажурным крестом... Казалось, мы перенеслись во времена Тан-Богораза. Но бабушка мгновенно разрушила это впечатление: она пришла пригласить Прокопия Семеновича к рации - побеседовать с директором совхоза.
    Расспрашиваю Ивана Кириковича о мастерах. Он показывает мне старинное копье, пожалуй, последнее и на Рассохе, и говорит, что совсем недавно почти все ковали себе вещи, украшая их орнаментом:
    - Я тоже когда-то мог...
    Бабушка Октя, сидя рядом, набивает свою трубку из расшитого кисета со множеством цепочек, на которых висят щипчики, шильца, уховертки. Все эти покрыто ювелирной работы насечкой и гравировкой...
    - Поезжай на Нитчан,- сказал дед Иван. - Там еще есть мастера.
    Нитчан - высокое безлесное плоскогорье в верховьях речки Авлыякан. Обычно в августе в этих местах стоит тихая солнечная погода, но в этом году густые туманы окутывали все плоскогорье, было сумрачно, холодно, даже дым от костра, будто боясь непогоды, стелился по юрте. Зато оленям благодать: ни комара, ми мошки нет. Оленеводам тоже гораздо спокойней, в плохую погоду можно и отдохнуть.
    Мой хозяин, Василий Сергеевич Хабаровским, сразу после чаепития вытащил сумку с инструментом, достал черенок от большой серебряной ложки, на доске укрепил тисочки, зажал в них серебро и начал пилить обычной ножовкой.
    - Буду кольцо делать, - сказал он.
    Отпилив кусочек металла величиной чуть больше пятака, мастер взял сверло-коловорот, просверлил по центру отверстие; потом приготовил другой верстак - бревно с вбитым в него круглым железным стержнем. На этом стержне начал расклепывать, развальцовывать заготовку маленьким молоточком. Сидел мастер на оленьем коврике, придерживая ногой верстак.
    - Как раньше делали такие кольца: ведь инструмента не было? Или недавно научились? - спросил я Василия Сергеевича.
    - Почему не было? Почти все делали сами: и зубила, и бруски из камня, и сверла лучковые. Молоток чаще покупали. А теперь, когда есть готовый хороший инструмент, - зачем буду самодельным работать? - ответил мастер и снова углубился в работу.
    Развальцовка продолжалась до обеда - под ровными, точными ударами заготовка превратилась в кольцо, пока еще грубое.
    - А как делается двойное кольцо?
    - Можно и это сделать двойным, - ответил Василий Сергеевич.
    Он еще полчаса поработал молоточком, осторожно выравнивая изделие, затем взял напильник и пропилил посреди кольца бороздку. Прикладывая железный стерженек по бороздке, сильно ударял по нему, расширяя и выравнивая углубление. Через несколько минут кольцо приняло характерную «эвенскую» форму двух спаянных колец. Мастер обработал его мелким напильником, шкуркой, отполировал сланцевой пылью и куском ровдуги - и вот оно засияло на руках хозяйки, не отличаясь от других перстней, украшавших ее пальцы.
    Потом я попал к молодому мастеру Ивану Гавриловичу Болдухину - руководителю бригады, кочующей у подножия хребтов Карчан и Карынджя. Изделия Болдухина оригинальны, он даже идет на нарушение традиционных приемов. Вот и сейчас на ручке нового ножа – «хиркана» вырезаны силуэты лося и медведя, обычно не изображаемых эвенами.
    - Это еще не готовая ручка, сейчас оловом заливать буду - красивее и крепче будет.
    Иван Гаврилович вбил нож в бревно, ручку плотно обернул пергаментной бумагой и крепко обвязал нитками ниже узора, оставив вверху отверстие для заливки металла. В старину изделие обертывали берестой.
    Болдухин знает, что я интересуюсь, как эвены работают с металлом, поэтому все разъясняет, не ожидая расспросов:
    - Это литье называется «уррын», но это название для настоящего литья, когда в каменной форме отливали из бронзы и олова бляшки для нашивки на женскую одежду, большие кольца, кулоны, бляхи для мужских поясов. Для плавки металла были у некоторых банки глиняные - не знаю, где брали...
    У самого Ивана тигель был из обычной консервной банки с согнутой в виде клювика стенкой. В тигле уже стояло на печке расплавленное олово. Через бумажную воронку мастер залил металл в полость узора. Когда олово остыло, на фоне темного дерева возникли четкие серебристые силуэты почитаемых в старину зверей – хозяев тайги, кормильцев эвенов. Потеки металла мастер убрал напильником.
    - Как видите, все просто. Только узор надо вырезать крупный, и его части, соединяясь между собой, должны охватить всю рукоятку – тогда крепко будет. Вы спрашивали, как делать насечку? Она «тутдандар» называется. Вот время свободное будет - покажу...
    Кузница у Ивана устроена за палаткой: железная печка вместо горна, на снегу постелен брезент, на нем - наковальня: бревно с вколоченным топором, на обухе которого и работают, придерживая бревно ногой. На куске ровдуги лежит медная и латунная проволока, кусочки серебра, зубила.
    - Держи и много не говори. Что неясно, потом объясню.
    Иван Гаврилович вытащил из печки раскаленную заготовку ножа. Передал мне клещи, сам взял широкое зубило и начал прорубать бороздку вдоль обушка заготовки, Работал без предварительной разметки, но бороздка получилась прямой. Вторая бороздка прошла параллельно первой, затем он пробил дужки орнамента специальными полукруглыми зубильцами. На этом черновая работа была закончена. Затем мастер нарезал кусочками медь и серебро, латунь изогнул по форме полукруглого зубильца. Велел мне крепко держать заготовку ножа на наковальне и, взяв кусочек меди маленькими щипчиками, приложил к бороздке. Точными, несильными ударами вбил медь в бороздку, еще несколькими ударами закрепил и разровнял ее. Так, поочередно вгоняя медные и серебряные полоски, прошел первый ряд орнамента.
    Лучше . конечно, вгонять цветной металл в раскаленную заготовку - крепче держаться будет, - пояснил Иван Гаврилович, начиная очередной ряд орнамента. Теперь он раскалял заготовку, но она остывала, едва он вгонял в нее две-три полоски меди. Так мы и работали до вечера, пока солнце не окрасило снег вечерним светом, а тени гор протянулись почти до палатки.
    Иван Гаврилович собрал инструмент, унес в палатку и уже здесь прошелся несколько раз молотком по готовому узорчатому лезвию, окончательно выравнивал инкрустацию, потом зачистил все напильником, отшлифовал мелким наждачным порошком, замшей и протянул мне лезвие, сверкающее медью, серебром и латунью.
    - Теперь любому докажешь, что мы сами делали и делаем ножи с насечкой, - сказал Иван Гаврилович.
    А я подумал о том, как важно, чтобы мастера, подобные Ивану Гавриловичу Болдухину, сумели и сыновьям передать наследие своего народа - самобытное искусство - эвенский серебряный узор.
    [ С. Козловский. г. Хабаровск.]
    Фото автора: Изделия эвенских мастеров; Иван Гаврилович Болдухин за работой; Серебряные снеговые очки; Кованая накладка на рукоятке посоха.
    /Вокруг света. Москва. № 1. 1985. С.55-57./

                                           КРАТКИЙ ОЧЕРК ИСТОРИИ И КУЛЬТУРЫ
                                            НАРОДОВ СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ СИБИРИ
                                                            ЭВЕНОВ И ЮКАГИРОВ
                                   (По собственным наблюдениям и другим источникам)

     Может показаться удивительной, даже неуместной тема моего доклада, но она на самой делу не случайная, ведь не один И. Гошкевич связан с азиатским Дальним Востоком. Есть целое созвездие тех наших земляков, кто волей судьбы стал исследователем природы, недр, народов Востока и севера Азии. Это знаменитый геолог И. Черский, геолог, ботаник и этнограф Бенедикт Дыбовский, один из известнейших айноведов, исследователь Айнушыры (земли айнов), родной брат первого руководителя возрожденной Польши Юзефа Пилсудского Бронислав Пилсудский. Последние два являются нашими ближайшими земляками, а для нашей семьи - даже знакомыми; в детстве мая бабуля знала обоих братьев, ибо гувернантка привозила их в деревню Балюли знакомить с жизнью деревенских детей, а потом бабуля служила в друзей Пилсудских, хозяев имения Сорокполье Полуянов. Обе семьи были репрессированы властями, а юные высланы в Сибирь. Они были не первыми и не последними - сотни и тысячи наших земляков «выезжали» в те отдаленные края.
    Мне также довелось длительное время прожить в самих труднодоступных отдаленных районах Магаданской области и Республики Саха (Якутия), тесно контактировать с давними обитателями этой части ойкумены, о которой в нашей стране почти ничего неизвестно. Даже служащим тяжело добраться к горным эвенам Рассохи, Березовки или юкагирам с. Нелемное на р. Ясачной. Уже то, что рассохинские эвены до 1958 г. оставались независимыми единоличниками и не признавали советской власти, свидетельствует о том, что это за расстояния, что за природные условия! Народы этой горной страны хоть и имеют почти одинаковую трагическую историю, но принадлежать к разным культурам, разным языковым семьям и появились на этой территории в разные исторические периоды.
    Очевидно, первыми обитателями здесь были предки юкагиров. Как свидетельствует археология (ХІІІ-ХVШ вв. до н. э.), они занимали огромную территорию, почти соприкасаясь на западе с таймырскими самодийцами-тавгами, а на востоке, около Тихого океана, - с предками чукчей и коряков. К приходу русских завоевателей в начале XVII в. насчитывалась до 12 юкагирских племен. Это был относительно многочисленный и воинственный народ. Культура их была яркой, своеобразной и архаической, по сути - неолитической. Большинство племен не знали металлов, а если и знали, то не умели их выплавлять и даже обрабатывать, доставая немногочисленные изделия с юга или с Аляски (самородная медь тлинкитов).
    Как нам всю жизнь вбивали в головы, «добровольное присоединение» к России юкагиров хотя и привело к двойному угнетению, неволи, ясаку, болезням, но имела «положительный и прогрессивный характер». Как проводилась это присоединение, хвалятся сами землепроходцы: «И поплыли вниз по Амуру, и плыли два дня да ночь, и улусы громили, и в тех улусах многих людей побивали, и ясырь (рабов - С. К.) имали, и плыли семь дней до Шингану дючерами, и мы их в пень рубили, и жен их и детей имали в ясырь и скот...» Также, если не хуже, проходило «освоение» и Юкагирской земли: до 60 процентов женщин было забрано в ясырь, эвенская или юкагирская рабыня стоила до 40-50 соболей (опять же награбленных у аборигенов). В итоге такого «прогрессивного» процесса уже к началу XVIII в. количество юкагиров убавилась наполовину (преимущественно - от оспы, которую там и называют «красной», или «русской девушкой»). Теперь общее количество юкагиров, которые пользуются двумя диалектами, составляет около 450 человек - это тундровые оленеводы и пешие таежные рыбаки-охотники за 1000 км к югу от их в единственного поселка Нелемное на р. Ясачной.
    То, что юкагиры не имели транспортного животноводства, не дало им возможности спасаться в самые жесткие времена, ведь и казаки продвигались в «новые землицы» в основном по рекам, к которым были привязаны юкагиры.
    Эвены-ламуты появились на восточных землях гораздо позже: первая волна - около ХШ-ХІV вв. - в результате подвижки народов в Прибайкалье, Приамурье, Монголии, натиска якутов, других тунгусских племен. В те времена большая часть эвенов населяла бассейн реки Охота (от эвенск. «окат» - река), где вдоль Охотского побережье тянулись одни поселения т. н. «пеших тунгусов» и стойбища оленеводов. Первая встреча эвенов с русскими произошла в 1641 г., когда отряд Ивана Горелого проник на побережье Охотского моря, он же ввел в обиход термин «ламуты» (от эвенск. «наму» - море).
    Эвены «добровольно присоединялись» 35 лет, да и позже многократно восставали, протестуя против жестокости, мародерства завоевателей, да еще с каждых 14-17 мужчин был взят один аманат-заложник, которых община должна была кормить, платить за него ясак. Не удивительно, что к XIX в. от многочисленных оседлых эвенов побережья сбереглись только маленькие отдаленные поселения - Армань, Товуй.
    Однако оленеводы могли отступать на пустующие земли на запад и север от Охотского округа. Конечно, «оленные всадники» не были такими беззащитными, как юкагиры. Эти люди принадлежали к более высокой культуре, были более развитыми в социальном плане. Даже во время самых первых стычек с завоевателями они были в панцирях и шлемах - железных или из костяных пластинок; стрелы, копья и откены (откен, или пальма по-русски - характерное для всех тунгусов оружие: большой широкий нож на полутораметровом древке, который служил и топором, и мечом, и копьем) имели железные наконечники.
    По горным хребтам эти очень подвижные люди дошли до океана на Севере, до р. Лены - на западе и позже (в XIX ст.) даже до юга Камчатки, а часть их аж к Таймыру, по пути смешавшись с эвенками и якутами. Они передали свое имя одной из самих юных национальностей России - долганам, которые окончательно определились только в конце ХІХ-ХХ вв. В состав их вошли и русские «затундренные крестьяне», а также якуты, которые передали народу язык, культура же и хозяйство остались синкретичными.
    Третьим же народам, который появился в горах верховьев Колымы и Индигирки, стали саха-якуты, совсем непохожие на двух предыдущих народов. По языку они принадлежат к многочисленной и распространенной тюркской семье - от уйгуров в КНР, до караимов в Троках и татар, турок, гагаузов на Балканах. По хозяйственной деятельности это животноводы, которые растят коней и коров, а на юге даже немного занимаются выращиванием ячменя и проса.
    Якуты принесли с собой уже настоящую металлургию, развитое кузнечество, чему способствовала и наличие богатых железных и медных руд, серебро, олово и золото в местных горах. Перед самым приходом русских у якутов на Лене уже складывались небольшие государственные системы типа феодального княжества Тыгына у мегинцев (около современного Якутска) и племенных союзов - у других. Эти племенные группировки между собой враждовали, чем удачно и воспользовались казацкие отряды. Очевидно, якутам действительно было полезным присоединение к Российской империи, несмотря на колониальные трудности.
    Про Якутию во времена покорения, как и про самих якутов, есть много литературы. Потому я хочу более подробно остановиться на судьбе эвенов и юкагиров Колымы, их традиционной и современной культуре, теперешней (до 1993 г.) жизни.
    К началу XX ст., как уже говорилось, дожила десятая часть юкагиров, а их территория сократилась в десятки раз; у эвенов - наоборот: территория увеличилась, а население поубавилось в результате войн, необычных европейских болезней и даже голода, ведь, кормясь охотой на «мясную» дичь: лосей, диких оленей-буюков, снежных баранов, люди должны были заниматься и ловом пушных зверков для сдачи ясака. Когда же еще происходил мор на крупных зверей, пустошами становились огромные просторы (как это было в бассейне Омолона в конце XVIII и XIX вв.). По материалам архивов, печати можно определить, что на территории Колымы исчезло 12 эвенских родов (теперь существуют четыре), в то же время некоторым группам ламутов пошло на пользу сотрудничество с колонизаторами, в особенности после принятия христианства. Наконец они уничтожили или ассимилировали своих извечных врагов - южных оседлых коряков Охотского побережья (у современного Магадана). С течением времени отношения более-менее настроились, установились чуть благоприятные законы, количество населения стабилизировалась.
    Очень тяжелыми для горных эвенов и верхнеколымских юкагиров стали времена Первой мировой войны, переворота 1917 г., Гражданской войны, когда нарушились торговля, законы, обеспечение оружием и охотничьими припасами. Установление и первые шаги советской власти на Колыме были положительными и буквально спасли этих людей. Длительное время власти не трогали зажиточных оленеводов с товарными стадами в горах Кедона и тундрах Гижиги. Но следующие шаги, принудительный перевод на оседлость и коллективизация, стали трагическими. Людей с гор, где сухой, стерильно чистый воздух, чистая вода, согнали на влажное побережье холодного моря, где они вымирали целыми поселками от обычного гриппа, трупы складывались до весны в незавершенные здания (про это есть много статей в магаданских газетах).
    Часть оленеводов успела собрать свои стада и удалится в труднодоступные горы на западе. Так сложились независимые группы эвенов в горах Уш-Урекчан на Омолоне, на Булуне, Березовке Юкагирского нагорья, которые и просуществовали спокойно почти 40 лет, сберегли свой язык, культуру, обычаи, оленей и, главное, людей, ведь оставшиеся земли этого народа постигла новая беда: как грибы, начали расти концлагеря при золотых и оловянных приисках и россыпях. А тогда ж только-только начал создаваться Охотско-эвенский национальный округ, только заложили ее столицу - Дзялбу (место Совета), построив школу-общежитие, больницу, жилые дома для врачей и учителей... Так и молодую автономию, и ее столицу раздушила и проглотила самая ужасающая в мире держава – «Дальстрой», самый большой остров Гулага, который раскинулся от Охотского моря до р. Индигирки.
    Не миновали эвенов и сталинские «хватуны»: были арестованы все шаманы, богатые оленеводы, зажиточные жители приморских селений, только рожденная интеллигенция... Куда же их разместить? Не в лагерь же! - не дай Бог, убегут да других уведут, не поймаешь, ведь тайга, горы, снег для них - дом родной. Выход нашелся простой и эффективный: эвенских арестантов поместили на большую старую баржу, вывели ее далее в море, отцепили от буксира, открыв перед этим доступ в трюм воде. Пожалуй, были и другие способы, но этот затмил все. Лично мне довелось видеть только одного бывшего эвена-арестанта, но он абсолютно не вступал ни в какие контакты с европейцами.
    Работники колхозов и совхозов те времена вспоминают также с ужасом, ведь боялись нападений сбежавших из лагерей уголовников-блатных и прибытия в поисках первых лагерных охранников. Беглые вырезали целые стойбища, охранники донимали допросами, моральным глумлением (а иногда и обычным грабежом). Закончились эти ужасы только в 1956 г. Конечно, колхозникам было тяжело и в другие времена, ведь работали за «палочки», как и повсюду. Полегче жили в совхозах, охотники и рыбаки госпромхозов, которые получали наличные деньги за пушнину, икру, рыбу. На коркодонских юкагиров также посыпались новые беды - только обжились в оседлом поселке на родной земле, как кому -то захотелось «улучшить» их жизнь, не советуясь, не спросив согласия, их переселили в якутский поселок Балгычан, где им пришлось делать непривычную таежникам работу на лесоповале, сенокосе, присмотре скота. В итоге исчезли язык, обычаи, их носителями, остались только те, кто заранее перебрался к соплеменникам на Ясачную (Якутия).
    О культуре народов Севера наши люди знают, почти, из одного только источника - идиотских анекдотов про чукчей. А народы севера - это десятки языков, культур - от финноязычных саамов до эскимосов-инуитов. И объединяет их только то, что живут они на границе человеческих возможностей в полярной зоне арктических пустынь, тундры и тайги от Швеции, через Сибирь к Гренландии.
    Как уже я отметил, эвены и юкагиры принадлежать к совсем разным языковым семьям, культур, объединяет их только принадлежность к одному антропологическому типу - байкальской расе (а может, они и составляют ее). Это грациозного сложения и типичного монголоидного облика люди с довольно светлой (в особенности эвены) кожей и даже зелеными или голубыми глазами.
    Уже во время первого знакомства с русскими эвены широко употребляли металлы, знали их обработку: литье, кузнечество и др., славились как мастера в работах по рогу, дереву. Эвенские женщины были известны особыми вышивками из бисера, оленьей и лосинной шерсти, со вкусом и добротно пошитой одеждой и обувью, какими издавна восхищались все их гости и соседи (а даже и враги). Первые исследователи их культуры (Линденау и др.) отмечали еще в XVIII в., что за эвенским столом подавалась каждому отдельная посуда, употреблялись ложки из рога; посуда после еды сразу же мылась и ополаскивалась, вытирали ее тонкими, нежными, как вата, стружками из тальника или тополя, которые тут же бросались в костер. Утром обязательно мыли руки и лицо, вытирали их стружками (одноразовые салфетки?). Заготовкой их занимались бессильные старики, калеки. Употребляются они и теперь - и удобно, и гигиенично!
    Примечательно, что с уничтожением соболя эвены были вынуждены для заработка денег или пушнины на ясак изготавливать железные инструменты, серебряные украшения, узорчатую одежду и обувь, которые кружным путем (через чукчей, азиатских эскимосов, аляскинских эскимосов) попадали аж к индейцам-атабаскам Юкона. Притом эта торговля приобрела такие размеры, что подрывали даже доходы Российско-Американской кампании, ведь перехватывалась ценная пушнина. Про способности эвенских мастеров свидетельствует и то, что они умели не только ремонтировать огнестрельное оружие, но и нарезать винтовую резьбу ствола, делали особую инкрустацию медью и серебром по стали, иногда - весьма нежную. Необычным для севера было их увлечение металлическими украшениями: на юной эвенке бывало до пяти кг серебряных и бронзовых цепочек, подвесок, звоночков, перстней, гривен, браслетов... Знали и золото, но относились к нему отрицательно, называя ... «пометом дьявола». Отличные охотники-следопыты, они умели и умеют начертить точные карты больших пространств с реками, горами, озерами, неплохо знали астрономию, анатомию животного и человека (по сравнению с нашими крестьянами).
    Насколько богатый фольклор, настолько бедная хореография: единственный хоровод - хэде. Музыкальные инструменты почти забыты, хотя и имелись свистки, варганы, гуделки - курукэн, однострунные скрипачки и, конечно, бубны - унтун, но последние исключительно принадлежали шаманам. Традиционную религию формировали элементы анимизму, культ Солнца, шаманизм. Потом присоединилось православие, и все это слилось в весьма интересное синкретическое верование, что даже привело к пользованию четырьмя календарями: основанного на теле человека, природно-хозяйственного, на основе русских святцевчывятса») и, конечно, современного европейского.
    Юкагирская же традиционная культура почти исчезла. Частично сберегся фольклор, орнаменты, танец «лондол». Вышла из обихода и самое интересное явление (а может, величайшее достижение) юкагирской культуры - своеобразная письменность на бересте – «шангар шорылэ» и маршрутные сообщения («тос»).
    Религия юкагиров была также своеобразной, с развитым культом предков, обряды которого вызвали у соседей-эвенов отчужденность, ведь юкагиры возили с собой скелеты и мумии (а то и их части) предков и шаманов, эвены же с отвращением относились ко всему мертвому. Конечно, теперь такого нет, да и помнит ли кто их, кроме краеведов?
    Зато сберегается все, что касается других сторон прошлой жизни: охраняются давнишние зимние срубы-лачуги, юрты якутского типа, в каждым дворе стоит летний чум - ураса. Трогает, что жители этих местностей старательно сберегают все, связанное с уроженцем Беларуси Иванам Черским. Кстати, в Нелемном живут потомки его племянника, участника последней экспедиции Дугласа.
    Современный поселок Нелемное можно было бы назвать лучшим примером северного поселения: есть здесь школа, клуб, большой спортзал. Сам поселок – из современных домов, имеется небольшой музей при школе. И что бросается в глаза - эти последние представители народа имеют большое чувство национального самосознания, собственной гордости, стремления возродить язык! В 1989 г. разрешили на нем учить младшие классы. Но не было учебников. Тогда учители и родители сами сложили программу, словари, рукописные учебники. Есть у этого маленького народа свои современные ученые, писатели, художники: Улуро Адо (поэт), Теки Одулок, С. Курилов (прозаик), Н. Курилов (художник), Г. Курилов (филолог, работал в Тартуском университете). Есть надежда, что хоть теперь юкагиры будут жить спокойно. Оленеводы-рассохинцы ездили к оленеводам-саами в норвежский Карашок, были у индейцев Калифорнии, на Аляске. Когда мы спросили у женщин, какие впечатления остались у них от посещения резервации в Орегоне, ответ был один:
    - Мы плакали!
    - Неужели индейцев так жалко?
    - Нет, себя...
    Современные эвены даже из этих изоляторов - Рассохи, Березовки - цивилизованные, современные люди. Могу без натяжки, тени сомнения сказать, что оленеводы из самой отдаленной бригады в 70-х гг. XX ст. были более начитанные и развитые, чем средний белорусский или литовский колхозник, хотя бы потому, что выписывали (и прочитывали) многие русскоязычные издания СССР. Да знаменитая «Спидола» стояла у каждого возле уха.
    Показателен один эпизод со стихотворением Ф. Багушевича, которое названо в русском переводе «Как из нас сделали поляков». С нашей библиотечкой оно попало к пастухам. Разговор произошел такой:
    - Викентьевич, вы, оказывается, правду говорили о своем народе. Теперь понимаем, отчего вы с Канапацким и Витей - поляки, а разговариваете между собой по-хохлятски, - это они так наш белорусский язык восприняли. Кстати, Д. Канапацкий - из наших мусульман, знал на память целые поэмы Купалы, стихотворения Коласа и Багдановича. Витя Стрельченко (родители его были из Страчи на Астравеччыне) и он работали оленеводами.
    Вообразите: 50 градусов мороза, ночь, тайга в горах Карчан (за 1115 км от Магадана), палатка, железная печь, при свечках - разговор эвенов про Багушевича, стихотворения Купалы в оригинале читает оленевод-белорус, и это 1971 год.
    Есть у эвенов свои писатели, специалисты разных профилей. Но почти не осталось тех, кто их может прочесть. Интернатское воспитание сделала чужими отцов и детей. Этнографическими исследованиями среди эвенов, к счастью, занималась В. Попова, одна с самих добросовестных этнографов. Она издала чудесную монографию «Эвены Магаданской области».
    Увы, почти неисследованными исчезают народное искусство, материальная культура. Духовным миром людей из изолированных групп занимается этнолог из Парижа - Б. Шишла, по происхождению - наш земляк (мир тесен). Традиции продолжаются.
    Чтобы закончить этот кроткий очерк, скажу о «перестроечных» впечатлениях. В 1993 г. мои друзья и воспитанники с Кедона пригласили меня (через 20 лет) посмотреть, как изменилась их жизнь. Совхозы и колхозы разваливались, но были признанны права эвенов на землю (оленьи выпасы, лососевые нерестилища, охотничьи угодья). Они организовали родовые хозяйства, воссоздают упавшее оленеводство, традиционные заготовки икры лососевых, балыков. К нерестилищам добираются на собственных КРАЗах, КАМАЗах, водителями стали отличными, ведь знают характер гор, рек. Рассохинцы торгуют пантами и другой экзотикой с калифорнийскими и южнокорейскими кампаниями, имеют собственные пятиэтажные дома в Сеймчане, набитые японским и американским «благополучием».
    Ну а проблемы - такие же, как и у всех: экология, наркотики.
    И еще - светлым лучом на их небосводе! - правительство Российской Федерации постановило срочно создать небольшие (и даже кочевые) школки, возродить обязательное образование на родных языках. Но не поздно ли? На этом закончу, сказав всем: «Энтэкэй орылдырым! Аичы бисиндэн! - Большое спасибо! Живите хорошо!»
    Стефан Козловский (д. Талюшаны Островецкого р-на, Беларусь)
    /Стафан Казлоўскі (в. Талюшаны Астравецкага р-на, Беларусь).  Кароткі нарыс гісторыі і культуры народаў Паўночна-ўсходняй Сібіры эвенаў і юкагіраў (па уласных назіраннях і іншых крыніцах). // Беларусь – Японія. Матэрыялы другіх міжнародных чытанняў, прысвечаных памяці Іосіфа Гашкевіча. Мінск – Астравец, 9-10 кастрычніка 2002 г. Мінск. 2003. С. 137-144./

                                               «ДОБРЫЙ ДЕНЬ,  ДОРОГОЙ ДРУГ»
    Много лет я получал на чужбине письма с Родины на родном языке, которые начинались чаще всего таким приветствием.
    Это были письма от Евгения Ивановича Скурко, более известного всему миру, как поэт Максим Танк. Когда то знакомый моего отца, в последние тридцать лет он называл другом и меня. Конечно, мне было лестно и приятно такое отношение не то что бы известной особы, скорей всего просто старшего человека, ибо у меня после войны не осталось в доме ни одного мужчины: отец, два его брата, племянник пошли на войну и не вернулись
    Мое первое знакомство с творчеством М. Танка произошло еще в первом классе Жусинскай начальной школки - мне очень понравилось прочитанное где-то стихотворение «В темном лесе на заре поспорили грибы...», и я даже решился выступить с ним на новогоднем концерте. Закончилась эта попытка декламации плачевно: на второй половине стихотворения я сбился, окончательно смутился и в слезах убежал со сцены, уступив место своей соседке четверокласснице Ванде с куплетами Чарли Чаплина. Правда, свою участь аплодисментов и конфет я получил (даже еще и зрители напихали в карманы). Было этому «артисту» неполные семь лет. А стихотворение это мне как-то больше не попадалось...
    Ни моим родным, ни тем более мне и в голову не могло прийти, что я когда-то не только познакомлюсь, но даже подружусь с автором очаровавшего меня стихотворения о тщеславном Мухоморе. Да и жизненные условия не способствовали таким мыслям: слишком далеко стояла наша осиротевшая хата в глухом застенке белорусско-литовского пограничья в начале пятидесятых годов от мыслей про Минск, поэтов и поэзию, более насущной была мечта о лишней картофелине, куске хлеба да о том, чтобы скорее наступило спокойствие, ведь ночью часто стучались разные «лесные», а днем более хамоватые и опасные «агенты», «уполномоченные». Брать-то в нас не было чего ни тем, ни другим, но страху нагоняли...
    Минуло 16 лет, я уже служил в Советской Армии, отработав перед этим несколько лет в угольной шахте. И судьба так постановила, что мне довелось лично познакомиться с Евгением Ивановичем Скурко (Максимом Танком). Знакомство произошло в 1966 году и началось с моего письма в редакцию журнала «Полымя», где главным редакторам в то время был Максим Танк. Я, очевидно, хотел предложить какой-то очерк или картинки «с воинской жизни», ибо уже немного печатался в окружной газете, какую мы не очень учтиво именовали «Стой, кто идёт!».
    В ответ из «Полымя» пришло письмо за подписью М. Танка. Мне это поначалу показалось каким-то розыгрышем, но письмо было настоящим. Евгений Иванович спрашивал у меня, из какой местности я родом, знаю ли я такую д. Талюшаны в бывшем Свирском районе и не знал ли случайно Винцента Козловского?
    На первый вопрос ответ был, безусловно, утвердительный. А на второй?.. Да я слышал о нем, ведь это мой отец, но никогда не видел, ибо он погиб, когда мне было около полугода (в апреле 1945 г. в Берлине).
    Из последующих листов М. Танка я узнал об отце такое, во что мои старшие сестры и теперь не шибко верят...
    Оказывается, молодой в ту пору борец с санационными властями Женя Скурко (а может уже и член КПЗБ) добирался до Вильно почему-то через наши места и по дороге познакомился с молодым военным, капралам, который также добирался до Вильно после побывке в родительском доме.
    Они оба были сверстниками, с 1905 года, и, пожалуй, много чего общего нашли помимо этого.
    В итоге этого знакомства мой отец стал членом КПЗБ (или, может, только «сочувствующим»), продолжительное время занимался какими-то делами, возможно, под видом торговых поездок вместе со своим другом евреем Срулем возили листовки или запрещенную литературу, ибо через несколько лет, уже будучи женатым хозяином, Винцук попал в польский концлагерь «Березу Картузскую». М. Танк за это время не один раз уже посидел в Лукишках (виленской тюрьме).
    В своих «Лістках з календара” М. Танк как-то косвенно вспоминает о нем, но, к сожалению, нигде отчетливо. Да и снимка нигде совместного нет. Потом Евгений Иванович объяснял, что Винцуку нельзя было «светиться», ведь он сначала был курсантам, а потом - на службе в польской армии. В нас же не сбереглось ни одной фотографии отца, только есть групповые курсантские, но как там узнать того, кого никогда не видел?!
    Отец, по словам бабушки и знакомых, имел довольно авантюрный характер, а может ему, действительно нравились идеи КПЗБ - не знаю, но уверен, что в советский концлагерь он попал бы еще скорей, чем в «Березу», однако эта-то «отсидка» и спасла его от сталинского НКВД. Да и сам М. Танк вспоминал, что после присоединения в 1939 г. Западной Беларуси к СССР друзья посоветовали яму какое-то время отсидеться в Пильковщине, не появляться в Минске...
    Мы с Евгением Ивановичем переписывались довольно долго - пока я не демобилизовался, правда, я не очень понимаю, как ему не опостылела эта переписка с солдатом, тем более, что и расписывать о своей жизни многого я не мог - были «засекреченные» даже сами от себя. После армии я опять написал М. Танку, но только после того, как на постоянно поселился в Магаданской области и устроился работать на оловянные рудники - в 1970 году. Тогда, конечно, письма от меня уже были более интересными - Колыма есть Колыма. К сожалению, вся наша переписка (вместе с моей коллекцией старых пластинок, книг, первых рисунков, интересных минералов) пропала из-за банальной кражи.
    В 1971 году, после очередного отпуска, я покинул свою родную деревню Талюшаны и впервые побывал в гостях у М. Танка. Из Вильнюса выехал в хорошем настроении и при хорошей погоде, в Минске же попал под дождь и неожиданно для себя под оскорбления за мою белорусскую речь: «На каком эта языку вы разгаварываете? Наехала здесь из дерэвни! Кагда уж толька научацца по-чалавечэски гаварить?» К этому времени я уже более 9 лет жил в России и умел разговаривать на трех русских диалектах и нескольких других языках. В Минске был только несколько раз проездом из Вильнюса в Ростов-на-Дону, и по своей наивности думал, что уж в столице Беларуси наверняка разговаривают по-нашему!
    Евгений Иванович и Любовь Андреевна жили тогда на Ленинской в старом и удобном доме (как мне показалось). Встретили они меня очень приветливо, как самые лучшие родичи, только я себя ощущал неловко: он - мало того, что ровесник и знакомый отца, так еще и живой классик, как с ним разговаривать, чтобы не набраться стыда?! Я же привык иметь отношения только с простыми людьми - шахтерами, геологами, оленеводами...
    Но Евгений Иванович и тетя Люба так сердечно и просто себя вели, что моя скованность быстро прошла. Помогла тут и рюмка нарочанской водки и чудесный наваристый свекольник с отменным ржаным хлебом. Где только и достали такой почти деревенский каравай? Про это я и не замедлил спросить у хозяев, чем их немного смутил. Да чтобы только в этом была моя нетактичность! По своей простоте я вслух удивился, что они с детьми разговаривают по-русски, да еще вспомнил, как меня оскорбили в городе, и почему в столице Советской Беларуси ничего белорусского не видно, что особенно бросается в глаза после Вильнюса или даже Якутска.
    - Разве зря вы, Евгений Иванович, столько сидели в Лукишках, а мой отец сушил болото, кормил комаров в «Березе Картузской»? Поменяли ж быка на индюка, шило на мыло... Разве не могли вы добиться, чтобы Беларусь была белорусской во время своего нахождения на должности Председателя Верховного Совета БССР?
    Высказался, да уже не вернешь сказанного, - начал уже на всякий случай посматривать, где же это мои плащ и шляпа.
    Евгений Иванович помрачнел, но все же дружелюбно начал объяснять, что все намного сложнее, чем, кажется, что, мол, мы много уже насражались, теперь пора молодых показать себя - пусть они хотя бы начали разговаривать на своем языке, а они даже книжек не хотят читать по-белорусски.
    Я много чего еще хотел и мог сказать, но на первый раз и этого было достаточно - видел, что этот разговор не приносит никому приятности, и как-то нужно было от него отойти.
    К счастью, увидел свой неуклюжий рисунок, который послал Евгению Ивановичу в 1970 году. Висел он среди подарков от мастеров из Китая, Индии... Это был очень примитивный портрет впервые встреченного мною эвена в национальном уборе. Послал же его М. Танку, чтобы показать, как выглядят эвены (ибо тогда еще не умел фотографировать).
    Попросил, чтобы снял со стены, так как стыдно видеть свою мазню среди работ настоящих художников, но Евгений Иванович сказал, что снимет, когда пришлю взамен что-то, на мой взгляд, более достойное. (Позже я послал небольшое панно-рельеф на дереве – «Всадница-эвенка на олене».)
    В тот же вечер Евгений Иванович и Любовь Андреевна показывали фотографии виленской поры и несколько раз говорили, что снимал тот капрал, возможно, и мой отец». На них были Петр Сергиевич, Станкевич и другие, теперь известные всем люди. Расстались мы дружелюбно, но все же мне показалось, что неинтересно им было со мною, нетактичным неучем...
    Но по возвращению в Омсукчан меня уже ждали письмо и бандероль с одной из последних (на то время) книгой поэта. Конечно, было очень приятно, что они не держат на меня обиды, помнят меня, даже беспокоятся. В этот раз мне было уже о чем написать М. Танку, ибо жизнь моя стала по настоящему интересной, романтической, так как из рудников я перешел на работу в далекую тайгу, за 300 километров от райцентра, на необычную оригинальную должность – «заведующий Красной Яранги». Это такое специфическое северное учреждение, коллектив которой включал в себя 2 киномехаников, 2 фельдшеров-акушеров, 2 учителей, 1 каюра (или водителя) и 1 заведующего. Территория у нас была 200 х 300 км, на которой были два маленьких (по 5-7 домиков) поселка-базы, или, как говорили раньше - фактории. Те же, кого мы должны были учить, лечить, веселить находились где-то в тайге и горах: оленеводы, геологи, охотники. Ну, а оклад заведующего – 85р.! Действительно, только романтик пойдет на такое после шахтерских заработков!
    М. Танк меня всячески поддерживал, говорил, что, возможно, как раз здесь и будет мое главное занятие в жизни, цель и смысл существования Слова были пророческими – так оно и случилось. Позднее мне пришлось опять на несколько лет выехать с Колымы, затем вернуться. Начался новый этап переписки с Евгением Ивановичем и тетей Любой. И эта переписка продолжалась до последних лет, хотя была и не такой интенсивной, как раньше, ведь Евгений Иванович стал часто болеть, сделал в Вильнюсе операцию на сердце, да и у меня в жизни много чего изменилась.
    Еще одна встреча произошла во время моего отпуска, тогда уже Скурко жили па ул. Кульман, в новом высотном доме, который мне почему-то не нравится и сейчас. Правда мне никто и не предлагает в нем жить!
    Тогда Евгений Иванович заинтересовался собранными мною и переведенными на белорусский язык образцами эвенского фольклора: эпическими преданиями, сказками, былинами, топонимистическими легендами, завел меня в Дом литератора, где в Союзе писателей организовал небольшую читку эвенских казак, какие я записал и перевел.
    Отзыв был благожелательный - мне посоветовали (и дали официальную рекомендацию) направить переводы в издательство «Юнацтва», где эта рукопись успешно и погибла во время распада СССР и других катаклизмов.
   В «перестроечные» времена Евгению Ивановичу было очень и очень сложно принять развал компартии, он с трудом воспринимал новое. Да и не удивительно - столько жизни, здоровья положить на построение Советской Беларуси и вдруг - такой обвал!
    В письмах, при встречах Евгений Иванович выглядел как-то растерянно. Мы немного спорили: я все новое воспринимал как правомерное и необходимое, долгожданное (особенно после того, чего насмотрелся в Сибири, на Колыме), а ему, ибо не относился к тем, которые по ветру поворачиваются, это было намного тяжелее и даже возмущало (как признание А. Мицкевича нашим поэтом, хотя и польскоязычным). В конце концов, он все же приходил к положительной оценке перемен, хотя и через долгие переживания и сомнения, но, во всяком случае, с достоинством и твердо, как мне казалось.
    Я всегда с волнением следил за публикациями в «Літаратуры і мастацтве», в «Литературной газете» где печатались письма творческих союзов, интеллигенции в ЦК КПСС и пр. про возрождение нашего языка, культуры, настоящей истории, подписался ли Евгений Иванович? И, к счастью, почти не имел разочарований. Не знаю, может, вблизи это выглядело по-другому, но говорят, издалека – видней.
    Как-то у нас зашла речь о его псевдониме, о стихотворениях революционной тематики. Конечно, я не мог совсем откровенно говорить, что думаю насчет всей этой коммунистической пропаганды, только сказал, что никогда бы сам не взялся читать какого-то Демьяна Бедного, Маяковского или Бровку, а Евгений Иванович продолжил: «И раннего Танка, не так ли?». На это я ответил, что «Танк всегда писал и чудесные лирические стихотворения, сказки, восхищался родным языком, природой».
    И рассказал ему, что мая бабуля (с 1866 г. р.) пела с женщинами песню «Далі зацягнула дыму чорным крэпам»... И когда я сказал, что это написал нарочанский поэт Максим Танк, женщины аж разгневались: «Никакого Танка там нет, эта давнишняя народная песня! Может твой Танк и «Як сарву я ружы кветку» написал?». Может, у П. Бровки и больше государственных наград, но поют ли хоть одну его песню в народе? Евгений Иванович аж как-то растерялся: «Неужели, правда, народной, своей эту песню считают?!»
    - Конечно, ибо моя бабуля была почти неграмотной, не читала никакой поэзии, только рассказывала, что с ее деревни был один такой - писал стихотворения «по-простому», потом на ярмарках, фестах и в корчмах читал перед людьми. (Только недавно я разузнал, что в бабушкиной деревне - Балюлях, действительно был такой поэт З. Нагродский, который даже написал пьесу «Каляды ў Балюлях»).
    К сожалению, в перестроечные времена очень много несправедливой критики было и в адрес М. Танка - некоторые из молодых огулом готовы были исчернить его творчество и жизнь. Это теперь сделать легко, намного тяжелее понять обстоятельства, в каких это жизнь шла, то, что они действительно верили в эти идеи, сражались за них. Да, по правде говоря, идеи, может быть, были  и не плохие, но они воплощались такой ценой и такими методами, которые мы, младшее поколение, увидели и испытали на своей шкуре.
    Конечно, я очень много о чем мог поспорить с Евгением Ивановичем, но нельзя же было забываться про возраст и его больное сердце, хотя несколько раз, несмотря на предупреждение Любови Андреевны, мы, немного выпив, разговаривали с излишним запалом, но это были мирные дискуссии. Конечно, с Иваном Ласковым мы спорили более долго и более горячо, но там «весовые категории» были равны: и возраст почти одинаковый, да и наше положение.
    В последних письмах М. Танк с горечью писал, что молодежь его как бы сторонится. И очень был обрадован, когда я к нему привел в гости молодых художника и композитора. Это было в день похорон известного скульптора Аникейчика. Я тогда приехал в Минск, зашел к другу - Алесю Циркунову, который познакомил меня с молодым (в то время) композиторам Евгением Поплавским. Мне нужно было позвонить на квартиру М. Танка, чтобы спросить о здоровье и можно ли их навестить. Тетя Люба сказала, что Евгений Иванович на похоронах, но будет очень рад меня видеть и, по-видимому, мне придется у них заночевать.
    Тут мне пришлось спросить у парней, как добраться на ул. Кульман (ведь я в общем-то плохо ориентировался в Минске), к М. Танку. Они были очень удивленный, что я к нему «захожу», даже, кажется, не поверили. Потом Поплавский спросил, можно ли ему со мной поехать, так как у него очень важное дело к Евгению Ивановичу. Я опять позвонил. Любовь Андреевна сказала, что хозяин уже приехал с похорон, но очень уставший, но будет очень рад, если еще и Циркунов с нами будет. Я посоветовал парням найти какие-нибудь книги М. Танка - будет автограф на память. Мне показалось, что они не очень-то надеялись на гостеприимство, пока сам Евгений Иванович не встретил нас в передней своей квартиры. Был он в хорошем настроении, отдохнувший, и очень тепло и гостеприимно нас принял. Мы сами, кажется, никакого угощения с собой не взяли, ведь не знали, что можно, а что - нет. Но стол был уже почти готовый. Тетя Люба хлопотала на кухне, а Женя Поплавский объяснял свое дело: его дядя, ксендз, был во время войны вызван немцами в Минск и исчез без вести (как и много других священников). И не знает ли М. Танк что-либо о нем?
    Женя привез с собою альбом довоенных виленских снимков, там на некоторых был и М. Танк, Люба Асанавичанка (тогда еще не жена поэта). Вечер прошел очень интересно, ведь старики вспоминали молодость, мы же с интересом ловили каждое их слово.
    Хотя Любовь Андреевна поставила на стол вино и шампанское, но Евгений Иванович где-то из-под стола вытащил бутылочку «белой» - «Неприлично белорусам знакомиться под французскую шипучку!» И украдкой от тети Любы даже себе рюмку налил. Потом М. Танк подарил и подписал каждому по последней своей книжке, ведь мы так и ничего не приобрели в книжных магазинах.
    Меня еще во время телефонного разговора тетя Люба предупредила, чтобы мы не вели политических споров, ведь сильное волнение опасно Евгению Ивановичу, я об этом и парней предупредил. Все же кое-какие дискуссии произошли, пришлось мне их немножко сдержать: хотел стукнуть по ноге Циркунова, но перепутал - стукнул М. Танка. «И молчу, молчу уже!» - сказал тот. Мне хотя провались, а они все смеются! Разошлись все взаимно довольные.
    К сожалению, это было мое последнее свидание с ровесником моего отца, живым классиком белоруской поэзии, очень гостеприимным, простым и молодым душою человекам (на мой взгляд, ведь для меня он таким был, таким и останется). Потом было несколько писем, в одном из них было вписано стихотворение, которое я до этого нигде не читал - может оно и не публиковалось нигде?
    Остались в меня его письма, целая библиотечка книг с автографами, хорошие воспоминания и, к сожалению, (как и от отца) - ни одного снимка.
    И еще я несколько раз слышал по радио (да и сам бывает запою) «Далі зацягнула дыму чорным крэпам...» Даже за одну такую, принятую народам песню, можно помнить человека, а он их оставил сотни...
    Очень тяжело мне писать такое - об М. Танке, Евгении Ивановиче Скурко написана много не такими людьми - я же просто вспомнил немногое, что мог. Конечно, можно написать точные даты и даже часы, но важно ли это? Если мне интересно было переписываться с Евгением Ивановичем, что и не удивительно, то не могу понять - что ему было от этого, от тех моих писем? И этого уже никогда я не узнаю... К сожалению.
    Стефан Козловский
    /Стафан Казлоўскі.  “Добры дзень, дарагі дружа!” // Куфэрак Віленшчыны. Маладзечна. № 1. 2003. С. 113-119./

       Михал Гиль
                              ЖИЗНЬ И СУДЬБА ХУДОЖНИКА ИЗ-ПОД КЕМЕЛИШЕК
    Стафан-Ярослав, сын Винсента родился 21 декабря 1944 г. в д. Талюшаны (Жусины) Островецкого района, где живет и теперь. Рано остался сиротой. Его отец погиб в 1945 году на фронте, мать умерла, когда ему не было еще и двух лет. Мальчишку растили его бабушка и сестра. Длительное время провел за границами Беларуси: работал в Шахтах на Дону, добывал
золото на Колыме и даже в Африке - на реке Сенегал. Путешественник-романтик, он интересовался жизнью, бытом, фольклором народов Севера - эвенов, юкагиров, нанайцев, помогал им в национальном возрождении, писал о них в журнале «Вокруг света». Также интересовался цыганским и казацким фольклором. Переписывался с белорусским писателем Иваном Ласковым, который жил в Якутске (письма сохранились в архиве). На Севере были написанный пейзажи «Ночь в горах на Колыме», «Охотское море», «Едут эвены» и др., сделаны рисунки народных костюмов аборигенов. Стефан Козловский даже научился от них шаманить. Возвратившись на родину, художник начал восстанавливать росписи потолка полуразрушенного костела в Свиранках. Часто встречается с учениками школ Островецкого района, рассказывает им про свои путешествия. Кабинет истории Мальской школы украшают два подарка Стефана Винцентовича - живописные портреты Франциска Скорины и Льва Сапеги. Много картин художника находиться в частных коллекциях в Беларуси, Литве, России и Польши. Принимает активное участие в выставках и пленэрах, которые ладятся на Островетчине. Кроме этого, Стефан сейчас пишет историческую монографию про свою малую Родину - деревню Талюшаны, собирает этнографический материал про быт жителей белорусско-литовского пограничья, готовит сборник сказок народов Севера на белорусском языке. [...]
    Мне посчастливилось познакомиться и подружиться со Стефаном Козловским совсем недавно, года с два потому назад. Часто бываю у него дома на родине. Что притягивает, вызывает любовь в этом человеке – это его жизнелюбие, умение в малом находить наслаждение. И еще умиление к родной земле, ее природе. Он повидал много земель и стран, он как родную принял для себя и восславил нацию эвенов, про которую у него почти что самые красивые картины. Но он был, есть и останется белорусом. В его доме мы смотрели на изделия эвенских мастеров, на художественные изделия других народов, но разговаривали мы по-белорусски. И белорусское мастерство живописи, графики присутствовало во время нашего разговора. Да, скромно сегодня живет Стефан Козловский, в обычным доме в Рудзишках, не имеет автомобиля и других атрибутов нынешней, как говорят, цивилизованной жизни. Но он живет более богатой чем у многих других духовной жизнью. Среди книг, картин, икон. Он останется таким и впредь. И желать ему надо только долголетия и здоровья, успехов в простом деле - воспевать нашу родную Беларусь.
    Внизу работы художника С. Козловского: Вверху «Талюшаны. Главный «проспект», 1967 г. Внизу «Кемелишский костел», 1967 г.
    /Міхал Гіль.  Жыццё і лёс мастака з-пад Кямелішак. // Барвы. Паставы. № 2. 2004. С. 29-33./

                                                               БИБЛИОГРАФИЯ
«Список разных небольших публикаций в печати был у меня составлен, но искать дольше, чем составить новый. Книга (сборник эвенских сказок) уже была в плане «Юнацтва», но после распада СССР, было все утеряно. Едва с М. Танком забрали у них рукописи. Кроме этого у меня сотни рисунков, снимков и слайдов из жизни эвенов – «холимныл» – горцев. Это тем интересно, что они только в 1962 г. признали советскую власть и сохранили всю свою культуру, ее лучшие стороны. Много было лекций у меня, картин о жизни эвенов и юкагиров Кедона и Коркодона, Булуна, Сеймчана.
    С. Козловский».[25. 09. 2009]

    Белорусский язык:

    Эвены // Зорка. Беласток. 4 красавіка 1971. С. 6.
    Смок Дзябды-Гівінэ. [Сказка] // Зорка. Беласток. 18 красавіка 1971. С. 6.
    За “бахт-барі” [Очерк] // Ніва. Беласток. 30 мая 1971. С. 5-6.
    Эвенскія казкі // Вясёлка. Мінск. № 1. 1977. С. 6.
    Хвалько [Чукотская сказка] // Вясёлка. Мінск. № 12. 1981. С. 6.
    Кароткі нарыс гісторыі і культуры народаў паўночна-усходняй Сібіры эвенаў і юкагіраў (па уласных назіраннях). // Беларусь-Японія. Матэрыялы другіх міжнародных чытанняў, прысвечаных памяці Іосіфа Гашкевіча. Мінск-Астравец, 9-10 кастрычніка 2002 г. Мінск. 2003. С. 137-144.

    Литовский язык:

    Aukso ieškotojo vasaros [Совместно с литовским геологом] // Svyturos. Vilnius. 1973.
    Kolymos spalvos [Об оленеводах Кедона]// Svyturos. Vilnius. № 20 1974.
    [Было еще несколько небольших статей в районных газетах Укмерге и Швянчониса.]

    Польский язык:

    Szkice Północne [О жизни Омсукчана] // Czerwony sztandar. Vilnius. 6. XI. 1969.
    Zapoznałem się z ewenami [О жизни Кедона] // Czerwony sztandar. Vilnius.
    Słów kilka o „góralach Północy” [О эвенах] // Czerwony sztandar. Vilnius. 1971.
    Dlaczego zając iest koślawy? [Сказка] // Czerwony sztandar. Vilnius.
    U nas w tajdze [Очерк] // Czerwony sztandar. Vilnius. 12. XI. 1972.
    Lis i Myszka [Сказка] // Czerwony sztandar. Vilnius. 9. I. 1986.

    Русский язык:

    Хэрчэ [Об эвенкийском мастерстве вышивки бисером и др.] // Вокруг света. Москва. № 3. 1977. С. 15-19.
    Узор на лезвии ножа [Об эвенкийском исчезающем мастерстве обработки металлов] // Вокруг света. Москва. № 1. 1985. С. 55-57.
    Наш застенчивый сородич [Эвенкийские предания и были о «снежном человеке» /Чучунаа, пикэляне/] // Магаданская правда. Магадан.
    «От такого равноправия нужно отказаться?» Дискуссионная статья в защиту прав коренных жителей. // Магаданская правда. Магадан. 12 марта 1990.
    Серия рисунков на эвенские темы. // Магаданский комсомолец. Магадан. 4 апреля 1970.
    Моя любимая тундра. // Магаданский комсомолец. Магадан.
    След в след. /[С рисунками] // Магаданский комсомолец. Магадан.
    Верные подруги [Об эвенкийских женщинах] // Магаданский комсомолец. Магадан.
    Кедонские мальчишки. [Об эвенкийских детях] // Магаданский комсомолец. Магадан.
    Меренговские мастерицы [Совместно с Эл. Изюнской] // Омсукчанский рабочий. Омсукчан.
    Зависит не только от нас [О жизни оленеводов] // Омсукчанский рабочий. Омсукчан.
    Легенды рядом с нами [О топонимии, фамилиях, преданиях эвенов Кедона] // Омсукчанский рабочий. Омсукчан.
    Таёжная зимняя ночь. [Зарисовка зимней ночи в горной бригаде оленеводов] // Омсукчанский рабочий. Омсукчан.
    Торичан [Эпическое предание] // Омсукчанский рабочий. Омсукчан. 1 мая 1972.
    И что за прелесть эти сказки... [О фольклоре эвенов] // Омсукчанский рабочий. Омсукчан.
    Край наш северный любимый [О жизни оленеводов] // Омсукчанский рабочий. Омсукчан. 27 января 1973.
    У омсукчанских оленеводов // Омсукчанский рабочий. Омсукчан. 30 ноября 1971.
    Славящая жизнь [Легенда] // Омсукчанский рабочий. Омсукчан. 7 ноября 1972.
    Название на карте // Омсукчанский рабочий. Омсукчан. 18 сентября 1973.
    Оленеводы хабаровские [Совместно с М. Горбуновым] // Новая Колыма. Сеймчан. 7 октября 1978.
    Петр, сын оленевода [Совместно с М. Горбуновым] // Новая Колыма. Сеймчан. 7 октября 1981.
    И назвали озеро Дарлир [Из топонимики края - предание] // Новая Колыма. Сеймчан. 22 февраля 1979.
    Возродить былую славу народных умельцев // Новая Колыма. Сеймчан. 19 апреля 1979.
    Горцы Севера /Краткий очерк истории, культуры эвенов/. [В трех номерах газеты] // Новая Колыма. Сеймчан. 7 октября 1978.
    Образцы эвенского фольклора // Новая Колыма. Сеймчан. № 135. 1988.
    Больчан /Фрагмент эпического сказания/ // Новая Колыма. Сеймчан. № 136. 1988.
    Юкагирская рукодельница [О А. Г. Шадриной, последней из настоящих «хорходэнди»] // Новая Колыма. Сеймчан. 7 октября 1988.
    Путеводный - тангар торылэ – юкагиров /Краткий очерк истории и культуры юкагиров/ // Новая Колыма. Сеймчан.
    Петр Барбакин и хмель /Юкагирская сказка  рассказанная Агафьей Шадриной/ // Новая Колыма. Сеймчан. 27 февраля 1988.
    Из эвенского фолклора // Новая Колыма. Сеймчан. 8 марта 1983.
    Сказка ложь, да в ней намек... // Новая Колыма. Сеймчан. 1 января 1988.



                                                      ОТ  БЕЛАРУСИ  ДО  КОЛЫМЫ:
                                           ПУТЕШЕСТВЕННИК  СТЕФАН  КОЗЛОВСКИЙ
    Стефан Винцентович Козловский - особа неординарная. Его жизнь - как приключенческий роман. Путешественник, художник, краевед и этнограф. Потому я с радостью откликнулся на предложение посетить Островетчину, где скиталец бросил свой якорь.


    Выбрались мы солнечным мартовским ссадинам. Чудесный уголочек Беларуси - Островетчина - всегда притягивал мое внимание пейзажами окрестностей, богатством озер и рек, памятниками архитектуры и укладами традиций.
    По дороге на хутор Рудзишки, где живет пан Стефан, мы навестили в Островце редакцию «Астравецкай праўды», которую возглавляет отличнейшая журналистка и писательница Нина Рибик. За Островцом первой в нашем направлении попалась деревня Мали, где жил и работал исследователь Китая и Японии, путешественник, первый консул России в Японии Иосиф Гошкевич. Его бюст установлен прямо перед зданием редакции.
    Затем проехали деревню Варняны, известную уже в XIV веке, центр которой украшает архитектурный памятник XVIII столетия - костел святого Юрия. На выезде дороги расходились, и в «навигаторы» по мобильнику мы должны были вызывать Стефана Козловского, который наконец и вывел нас по запутанным лесным дорогам на свой хутор. Хозяин встретил нас с белорусским гостеприимством, угостил шикарным обедам с местными «лазанькамі», которых раньше никогда не доводилось пробовать.
                                                                               * * *
    В небольшой крестьянской хате пан Стефан живет один, и нас приятно поразила чистота, уют комнат. Алесь Барковский, такой же скиталец по Сибири, подарил хозяину дома книгу «С. Козловский. Избранные работы по эвенам и другим народам Севера», какую он выдал в своей домашней типографии. В книге - воспоминания Козловского про свою жизнь, а также обработанные им сказки и легенды эвенов.
     Во время обеда и после мы долго расспрашивали Стефана Козловского про его извилистые жизненные дороги.
    Родился пан Стефан в декабри 1944 года на хутора Рудзишки, что на белорусско-литовском пограничье. Его отец был членом Коммунистической партии Западной Беларуси, погиб на фронте в 1945 году, а мать умерла в 1946 году. Осиротевшего мальчика воспитывала бабушка, которую знали в окрестности как знахарку.
    Послевоенные годы были тяжелыми, приходилось и голодать. Потому, когда Стефану исполнилась 18 лет, он выехал на заработки - на шахту в Ростовскую область.
     Еще с детства Стефана манил мир путешествий и приключений, потому сразу после возвращения из армии отправился в Сибирь, на Север. Довелось ему работать на Колыме, а также в составе геологического отряда искать золото в одной из африканских стран.
                                                                                     * * *
     Живя на Севере, Стефан Козловский интересовался жизнью, бытом, фольклором местных народов - эвенов, юкагиров. Свои наблюдения записывал в дневниках, которые вел исключительно на белорусском языке. Вдобавок делал зарисовки аборигенов в национальных костюмах. Здесь нашли свое развитие способности к рисованию, которые выявились в Стефана еще в детстве. Ряд картин с сибирскими мотивами, такими, как «Ночь в горах на Колыме», «Едут эвены» и другие, украшают стены комнат его хаты.
    На Колыме Стефан работал сначала на добыче олова, потом - заведующим Красной яранги, некоторое время - чиновником в Магаданском совете. За 10 лет хорошо познакомился и подружился из эвенами, усвоил их язык и фольклор, даже научился шаманить.
    Легенды, сказки эвенов, записанные Стефанам Козловским, в его же художественном оформлении, в свое время печатались в журнале «Вокруг света», в газетах «Магаданская правда», «Новая Колыма», в белорусском детском журнале «Вясёлка», в польских газетах «Czerwony sztandar», «Ніва», «Зорка» (Белосток), и других изданиях.
    В своем письме к белорусскому поэту Ивану Ласкову, который жил и умер в Якутске, Стефан писал, что в характеры эвенов он нашел много общего с характером белорусов - эта благожелательность, гостеприимство, мягкость. Местные жители в знак уважения к молодому исследователю подарили яму национальный эвенский костюм и шаманский бубен.
    К сожалению, мне не вдалось уговорить Стефана сфотографироваться из тем бубном, ведь для него это - сакральная вещь. А вот Алесь Барковский согласился по позировать, тем больше что, живя в Якутии, ему приходилось встречаться с шаманами и слушать их камлание.
                                                                              * * *
     Из множества вещей северной коллекции Стефана наибольшего интереса заслуживает эвенский серебряный пояс с гравированными пластинами. Пояс якобы был сделан якутами в 1867 году из серебра какого-то ссыльного - участника восстания 1863 года, а затем подарен одному белорусскому ссыльному на Калыме, он и привез тот пояс после освобождения в Вильно. А вот уже Стефану Козловскому пояс подарил один старик после его лекции в Вильно о Колыме и эвенах. Кстати, прадед Стефана - Томаш - участник восстания Кастуся Калиновского.
    О геологических периодах работы пана Стефана, напоминают шлифы халцедона, галенита, кварцита и других горных пород на полках в его доме. А на самом видном месте - бел-чырвоно-белый флаг рядом с картиной святого Стефана. От них, в круговую, - книги, книги... Произведения Янки Купалы, Якуба Коласа, Владимира Короткевича, Василя Быкова, Владимира Орлова. Отдельно - сборник лирических стихотворений Максима Танка с автографом поэта и теплыми словами на память Стефану.
    Хозяин дома рассказал, что отец его был польским офицером, дружил с Максимом Танком. И узнал он про это от самого писателя. В 1966 году Стефан Козловский с Колымы написал письмо в редакцию журнала «Полымя», где главным редакторам в то время был Максим Танк. В своем ответном письме он спросил, не родичем ему ли приходиться Винцент Козловский.
    С того момента переписка между ними приобрело постоянный характер. Как-то во время отпуска, приехав с Колымы в Минск, Козловский был приглашенный Танком к нему в гости. Незабываемый вечер. Письма поэта, огорченно говорит Стефан, к большому сожалению, не сохранились: были украдены какими-то злоумышленниками вместе с другими ценными вещами.
    Кроме белорусского, русского и эвенского, пан Козловский хорошо владеет также литовским и польским языками. С нами он разговаривал исключительно по-белорусски. Все его родственники были белорусами и, хотя в костеле разговаривали по-польски, дома переходили на белорусский язык.

                       Слева направо: Алесь Баркоўскі, Стафан Казлоўскі, Лявон Целеш
    Неожиданно он исполнил песню и спросил, знаем ли, на каком языке она прозвучала. Признались - слышим впервые. Стефан Винцентович заверил нас, что это славяно-литовский диалект, на котором в далеком прошлом разговаривали жители древнего Нальшанского княжества со столицей в Креве, которое охватывала территории сегодняшних Островецкого, Ошмянского, Смаргонского, Мядзельского, Поставского районов. Возможно, в Беларуси нет более никого, кто бы знал нальшанский язык.
                                                                                * * *
    Где бы ни странствовал Стефан Винцентович Козловский, его всегда тянула на родною Островетчину. Вернувшись, сложа руки не сидит. Восстановил роспись потолка полуразрушенного костела в деревне Свиранки. Часто встречается с учениками школ Островетчины, которым рассказывает про свои путешествия. Школе в деревне Мали подарил две свои картины - портреты Франциска Скорины и Льва Сапеги. Много его художественных работ находятся в частных коллекциях Беларуси, России, Польши, Литвы.
    Хорошо знают Стефана Козловского и читатели «Астравецкай праўды», которая печатает его краеведческие материалы. Навещают его гости из соседней Литвы. Не так давно он принимал научную экспедицию преподавателей и аспирантов Вильнюсского государственного университета под руководством доктора исторических наук археолога В. Вайткявичуса, которую ознакомил из местными древними курганами, с камнем-ледавиком.
     Скромно сегодня живет Стефан Козловский в своем крестьянском доме на хутора Рудзишки, не имея ни автомашины, ни других атрибутов так называемой зажиточной жизни. Но он живет своей богатой духовной жизнью, средь книг и картин, в окружения пока еще нетронутой природы.
     Лявон ЦЕЛЕШ.
     /Новы час. Мінск. 5 красавіка 2013. С. 13./