понедельник, 11 декабря 2017 г.

Модест Кротов. Убийство Петра Алексеева. Койданава. "Кальвіна". 2017.




    АЛЯКСЕЕЎ Пётр Аляксеевіч [14(26).1.1849, в. Навінская Сычоўскага пав. Смаленскай губ. — 16 (28).8.1891], рускі рабочы-рэвалюцыянер. З сялян. Працаваў на ткацкіх ф-ках у Маскве і Пецярбурзе.
    З пач. 70-х г. звязаны з народніцкім рухам, пазней уваходзіў у т. зв. «Усерасійскую сацыяльна-рэвалюцыйную арганізацыю». У крас. 1875 арыштаваны і пасля 2 год турэмнага зняволення асуджаны па «працэсе 50-і». 9.3.1877 выступіў на судзе з палымянай прамовай пра паліт. і сацыяльны прыгнёт рабочых у Расійскай імперыі, выказаў упэўненасць, што «ўзнімецца мускулістая рука мільёнаў рабочага люду, і ярмо дэспатызму, агароджанае салдацкімі штыкамі, разляціцца ўшчэнт!». Гэтыя словы У. I. Ленін называў вялікім прароцтвам рускага рабочага-рэвалюцыянера (Тв., т. 4, с. 344). А. быў прыгавораны да 10 год катаргі. З 1885 жыў на пасяленні ў Якуціі.
    /Беларуская Савецкая Энцыклапедыя. Т. І. Мінск. 1969. С. 285/

                                                       АЛЕКСЕЕВ ПЕТР АЛЕКСЕЕВИЧ
                                                                          (1849-1891)
                                                           РАБОЧИЙ РЕВОЛЮЦИОНЕР
    Родился в семье бедного государственного крестьянина. Чтобы облегчить тяжелое материальное положение многодетной семьи, ушел на заработки в Москву и поступил на ткацкую фабрику купца Афанасия Трофимова. Работая на фабриках Москвы свыше 10 лет, на себе испытал всю тяжесть эксплуатации. Молодого рабочего волновали причины социальной несправедливости, неравенства между людьми. В 17 лет Петр Алексеев овладевает грамотой. Стремление добиться правды приводит молодого ткача в ряды передовых, революционно настроенных людей. Весной 1872 г. переезжает в Петербург с надеждой найти единомышленников. Там он сблизился с кружком студента В. Ивановского, где познакомился с трудами К. Маркса, произведениями революционеров-демократов. В октябре 1872 г. вступил в кружок, который вела Софья Перовская, впоследствии одна из активных деятелей подпольной революционной организации „Народная воля”, член ее исполнительного комитета. После ареста С. Перовской в 1874 г. связь Петра Алексеева с революционерами-народниками не оборвалась. Он стал слушателем вечерней школы для рабочих фабрики Торнтона. На его квартире проводились многолюдные рабочие сходки.
    П. А. Алексеев проявил себя решительным сторонником идеи „хождения в народ”. В 1874 г. он одним из первых покинул столицу и ушел в родные места. Под видом мелкого торговца-коробейника вел с крестьянами беседы на политические темы, распространял и читал революционную литературу и прокламации. Неудача движения, массовые аресты заставили его вернуться в Петербург.
    В столице Алексеев примыкает к кружку „Воздвиженской артели”, получившей свое название от местонахождения дома около Воздвиженской церкви на Лиговке. Осенью 1874 г. переезжает в Москву. Здесь вокруг него сплачивается революционный рабочий кружок, в который входят И. Союзов, М. Грачевский, братья Бариновы, Ф. Егоров, В. Грязков и другие. С кружком активно сотрудничают В. Фигнер, О. Любатович, Б. Каминская. В феврале 1875 г. принимаются программа и устав кружка, названного „Всероссийская социалистическая революционная организация”. Главной целью его провозглашалась пропаганда социалистических идей среди рабочих. В ночь с 3 на 4 августа 1875 г. Алексеев и другие руководители были арестованы на конспиративной квартире. Организация прекратила свое существование.
    По делу организации в марте 1877 г. состоялся суд по „процессу 50-ти”. 9 (12) марта Петр Алексеев, отказавшийся от защитника, произнес на суде яркую речь. В ней он говорил о тяжелом, бесправном положении рабочих, о грабительском характере реформы 1861 г., выразил уверенность в том, что революционная интеллигенция пойдет неразлучно с народом, что „...поднимется мускулистая рука миллионов рабочего люда, и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах”. „Казалось, в лице его... говорит весь пролетариат”,- вспоминала В. Н. Фигнер.
    Петр Алексеев был приговорен к 10 годам каторги, которые отбывал в новобелгородской каторжной тюрьме. С 1884 г. переведен на поселение в Якутию. В ссылке не отрекся от своих революционных убеждений. Помогал беднякам-якутам, защищал их от произвола местных кулаков. Возможно, это стало причиной его трагической гибели от рук местных богатеев Сидорова и Абрамова.
    В память о П. А. Алексееве в Якутии установлен обелиск, а на родине рабочего-революционера воздвигнут памятник.
   /Имена в Истории. Краткий Биографический справочник. Авторы-составители Бригадин П. И, Ильящук Г. И., Казаков Ю. Л., Медяник В. И., Романовский И. Ф. Минск. 1993. С. 17-19./


    Модест Кротов
                                                       УБИЙСТВО  ПЕТРА  АЛЕКСЕЕВА
                                                               (По архивным материалам).
    К числу ярких, колоритных фигур революционных деятелей XIX столетия, волею царизма сосланных на долгие годы прозябания в Якутскую область, относится и один из первых рабочих-революционеров, Петр Алексеев.
    Его имя прогремело по России после «процесса 50-ти», на котором Алексеев произнес произведшую большое впечатление речь.
    «Дерзкая речь» Алексеева не сошла для него безнаказанно. Наравне с князем Цициановым, пытавшимся при аресте оказать вооруженное сопротивление, Алексеев получил 10 лет каторжных работ. После ряда лет пребывания в знаменитой по своему зверскому режиму Новобелгородской центральной тюрьме, затем Мценской и, наконец, на Каре, в 1885 году Алексеев попадает на поселение в Якутскую область, где один год прожил в Баягантайском улусе — одном из наиболее гиблых мест Якутского округа, — а затем перешел в Жулейский наслег Батурусского улуса того же округа. Здесь он прожил 5 лет, занимаясь своим небольшим хозяйством — имел корову и коня, косил сено и т. д. Оставалось немного времени до того момента, когда он мог рассчитывать получить право на переселение в одну из губерний Сибири, как вдруг жизнь его трагически оборвалась...
    Обстоятельства убийства Алексеева, в общем, уже известны из воспоминаний современников (Э. К. Пекарского и др.).
    Однако, независимо от освещения этого события в мемуарной литературе, должны представлять интерес и официальные документы, каковые содержатся в найденном недавно в Якутском центральном архиве деле Якутского окружного суда «По убийству государственного ссыльного Петра Алексеева в Жулейском наслеге Батурусского улуса инородцами Федотом Сидоровым и Егором Абрамовым». Имеющиеся в нем материалы и документы уточнят или исправят могущие встретиться в воспоминаниях неточности и восстановят полностью всю эту печальную картону...
    16 августа 1891 г. П. Алексеев, выехав в направлении на Чурапчу (центр Батурусского улуса, в 60 верстах от местожительства Алексеева), исчез неизвестно куда. Так 26 августа сообщало Жулейское родовое управление Батурусской инородной управе, а последняя — Якутскому окружному полицейскому управлению. Зная Алексеева, как «преступника» особенной важности, и заподозрив его в побеге, полицейское управление командировало в наслег земского надзирателя Атласова, который должен был произвести там тщательное по этому делу дознание.
    Выехав из Якутска 23 сентября и прибыв в наслег 2 октября, Атласов прежде всего запросил политического ссыльного Трощанского, жившего недалеко от Алексеева, о том, что ему известно об отлучке последнего. Трощанский ответил, что об этом он ничего не знает. Он был у Алексеева в конце августа, но его не застал, и ему сказали, что он уже несколько дней как уехал.
    Алексеев еще в июне говорил, что поедет в город в августе, но «только в том случае, если это окажется нужным, а это он мог узнать в Чурапче, через которую он и должен был проехать»; но там его не было — «это главный пункт в данном вопросе». Возможно, — предполагал Трощанский, — что Алексеев поехал с попутчиком через с. Павловское.
    На следующий день по приезде в наслег Атласов произвел осмотр занимаемых Алексеевым амбара и юрты и нашел там следующее.
    Амбар был заперт на замок с накладной печатью, имевшей буквы «П. А.». На наружной стене амбара найдены три якутских горшка, дуга, а на земле тупой якутский нож. На стене амбара, обращенной на юг, был подвешен длинный, промазанный дегтем, кожаный ремень. Когда взломали замок и вошли в амбар, там не нашли ничего ценного, кроме керосина. В погребе было найдено две кружки масла в горшке, полковриги хлеба, два замороженных с весны куска мяса, замерзшее в деревянной посуде молоко и немного полевого лука.
    В юрте замок у дверей был цел, печные трубы — открыты. В комнате ничего особенного не нашли: на столе стояло три чайника, из них два до половины с замерзшей водой, кружка с остатками замерзшего чая и сковорода с остатками жареной рыбы, а на полу — в чугунной ладке засохшего жареного утенка. Во втором отделении юрты на столе стояли две чашки и три стакана, все с блюдцами, немытые и с остатками недопитого чая, «что навело на мысль, что у Алексеева угощалось не менее 4 гостей, что подтверждает находившийся туг же на столе медный чайник с выварками, тарелка с хлебом и блюдце с солью». В этой комнате три окна были с отдернутыми занавесками, а четвертое без занавески. Постель была не убрана; на отвороченном одеяле лежал № 38 «Русских Ведомостей» от 8 февраля, видимо не дочитанный, и на лавке — №№ 32-37, а рядом №№ 39 и 40. На полу были неубранные торбаза из коровьем кожи.
    В третьем отделении юрты на письменном столе лежал миниатюрный ключик от стоявшего у печки запертого ящика, консервы, без которых, как заявил присутствовавший при осмотре Э. К. Пекарский, Алексеев никуда не выходил, и записка от 14 августа выборного Р. Большакова, в которой он просил Алексеева дать ему заимообразно один или два кирпича чаю. На единственном в этой комнате окне занавеска была отдернута. На печке в мешке было около пуда муки и в турсуке — крупа. Наконец, в летнем помещении нашли одежду, обувь и съестные припасы.
    Осмотр юрты не дал почти никаких материалов для более или менее вероятного заключения о том, куда же мог исчезнуть Алексеев — бежал ли он или стал чьей-либо жертвой во время своей поездки в Чурапчу. Можно было подозревать и то и другое, так как в области бывали как случаи бегства ссыльных (по крайней мере, попыток к этому), так и нападений на них. Для того, чтобы найти какие-либо нити, по которым можно было бы распутать весь таинственный клубок, Атласов приступил 4 октября к допросу ближайших соседей Алексеева.
    Первым был допрошен старшина Федот Сидоров, пожилой, 54-летний якут. Он показал, что видел Алексеева днем (14 августа) около 4 часов на р. Намгаре едущим домой от Пекарского с якутом Ег. Николаевым. На другой день утром узнал, что Алексеев ездил к старосте Большакову, а Николаев ему привез разрешение на поездку в город, и что завтра едет на Чурапчу. Когда я зашел к Алексееву, прося купить кирпич чая, он не отказался, но сказал, что не знает, поедет ли в город.
    «По приезде Алексеева от Пекарского я у него гостей не видел. Где Алексеев — не знаю; думаю, что уехал в город, так как на другой день по возвращении от Пекарского я видел А-ва едущим по направлению к Терасинскому станку. Он не просил меня присматривать за юртой, почему я этого и не делал. Только раз зашел, увидел во дворе топор со сломанным чернем; об этом сказал старосте. Он велел присматривать за юртой и обещал об исчезновении Алексеева известить управу».
    Вторым был допрошен ближайший сосед Алексеева, старик 61 года Аф. Абрамов, у которого с весны 1891 года жил со своей семьей Ф. Сидоров. Он говорил:
    «В день возвращения Алексеева от Пекарского у нас были староста Большаков и старшина Егор Абрамов, имевшие распоряжение начальства о разрешении Алексееву поездку в город. Узнав о приезде Алексеева, они отправились к нему. Скоро вернулись метавшие сено Алексеева якуты Н. и П. Борисовы с 9-летним сыном последнего и также отправились к Алексееву. Это было после заката солнца. Затем пришел от Алексеева староста Большаков с 2 кирпичами чая, взятыми у Алексеева, и уехал домой. Угощал ли Алексеев гостей чаем, не знаю. Борисовы, как я слышал их разговор, ушли очень поздно. На другой день вечером Алексеев дал мне ощипать одного турпана и сказал, что приехал от князя, а турпана получил от выборного П. Большакова. Ощипав птицу, вернул ее Алексееву. На третий день (16 августа) во дворе Алексеева видел оседланную лошадь. Ранее, уезжая из дому, он юрту не запечатывал, а амбар — изредка. Думаю, что Алексеев уехал в город, в убийстве никого не подозреваю».
    Роман Большаков показал:
    «Отец мой, староста Константин Большаков, получив распоряжение с разрешением въезда Алексеева в город, поехал к нему объявить это распоряжение, я же послал с ним записку, в которой просил Алексеева одолжить два кирпича чая. Вечером отец привез чай (это было 14 августа), сам он был немного выпивши и говорил, что Алексеев ездил к Пекарскому. На другой день я был на сенокосе, а дядя мой Петр ловил на озере сетью турпанов. Около 10 час. утра на сенокос приехал Алексеев в гости. Я повел его в дом, где А-в, выпивши чаю, в 12 часов поехал домой. Турпана дал ему дядя мой Петр Большаков. После этого я А-ва не видел, а на другой день (16 августа) слышал от К. Пудова, что конь А-ва находится около дома. Где Алексеев — не знаю, но думаю, что убили в наслеге. Это заключаю из того, что на амбаре были печати, в юрте не убрано, а А-в был человек аккуратный, жил чисто. Наконец, на столе лежал ключик от ящика, а денег не было, я же полагаю, что хоть небольшие, но должны были быть».
    Староста Жулейского насл. Конст. Большаков показал:
     «Я с Алексеевым был в хороших отношениях, иногда бывали друг у друга в гостях. В день прибытия А-ва от Пекарского я был у него со старшиной Ег. Абрамовым, чтобы объявить распоряжение на поездку в город и получить от него по записке сына два кирпича чая. Алексеев угощал водкой из фляги, все мы трое выпили по чашке и закусили вареным мясом, от второй чашки я отказался, а Абрамов выпил. Когда я с Алексеевым и Абрамовым выходил, у дверей встретил якутов Борисовых с сыном; они с Алексеевым вошли в юрту, а я с Абрамовым пошел к дому Аф. Абрамова, где, не заходя в дом, попросил переметную суму, положил в нее чай и уехал, а Абрамов остался около скотского пригона. На другой день, около 10 часов утра, Алексеев приезжал ко мне и, напившись чаю, поехал к сыну Роману; после этого я с Алексеевым не виделся, но слышал от Романа, что Алексеев к нему заезжал, когда П. Большаков ловил сетью утят. Через два-три дня услышал, что Алексеев уехал на Чурапчу.
    22-23 сентября Ф. Сидоров на общественном сходе заявил, что по поручению Алексеева окарауливал его юрту и амбар, но теперь просит запечатать помещение (Напомним, что в своем показании Сидоров говорит, что Алексеев ему присмотра юрты не поручал. —М. К.). Мы в просьбе отказали. По собранным сведениям, Алексеева никто выезжавшим за границу наслега не видел, и возможно, что его и убили».
    Кроме этих лиц, 4 и 5 октября были допрошены Пар. Сидорова, Мих. Колмыков, Пелагея Абрамова, Ник. Борисов, Конст. Пудов, Ст. Григорьев, Марфа Абрамова, Ефр. Большакова и Егор Абрамов, но и их показания ничего существенного для раскрытия дела не дали. Все повторяли, что 14 августа Алексеев ездил к Пекарскому, что вечером в этот же день у него были сначала К. Большаков и Ег. Абрамов, а затем трое якутов Борисовых, что 15 августа Алексеев ездил к Большаковым и привез от них турпана, которого дал ощипать жене Ег. Абрамова; 16-го утром лошадь Алексеева видели привязанной у его юрты, а днем самого Алексеева видели едущим по Чурапчинской дороге. Некоторые из опрошенных говорили, что не сами видели, как А-в 16 числа ехал по дороге на Чурапчу, но, якобы, им так рассказывал Ф. Сидоров. В частности так показал и Ег. Абрамов.
    На вопрос о поведении Алексеева и его взаимоотношениях с общественниками были получены такие ответы:
    «Алексеев поведения хорошего, ни на кого не жаловался, и общественники на него тоже не жаловались. Бывал у некоторых якутов и они у него, угощая друг друга иногда и водкой» (Ф. Сидоров).
    «На Алексеева никто из общественников не жаловался, — говорил Аф. Абрамов, — и Алексеев также. Вел знакомство с некоторыми якутами, бывали друг у друга в гостях».
    «С общественниками Алексеев жил в согласии; только раз он ссорился со старшиной Ег. Абрамовым из-за молока, но вскоре помирились» (Ром. Большаков).
    На вопрос о том, были ли у Алексеева свободные деньги, отвечали:
    «Алексеев давал понемногу денег общественникам взаймы» (М. К. Колмыков).
    «Немного денег у него, думаю, было» (Н. Борисов).
    «Есть ли у Алексеева деньги, не знаю, но знаю, что должники должны рублей 60» (Ег. Абрамов).
    Для того, чтобы выяснить вопрос о взаимоотношениях Алексеева с соседями и узнать, не было ли у него врагов и имел ли он свободные деньги (притом в виде новых пятирублевых кредиток, которые в это время стали появляться то у одного, то у другого из якутов), так как в этом случае с большим вероятием можно было предположить убийство А-ва с целью ограбления, заседатель обратился с соответствующими запросами к ссыльным Митр. Новицкому и Э. К. Пекарскому, и вот что они ему ответили.
    Новицкий писал:
    «В июне 1891 г. Алексеев менял у меня старые деньги на новые, и я ему дал на 50 рублей десять депозиток пятирублевого достоинства, совершенно новых. Алексеев говорил, что к приходу паузков у него соберется 150 рублей серебром, на которые он и сделает необходимые покупки. Алексеев говорил, что у него есть печать, которую он накладывает на амбар, отлучаясь из дому на долгое время».
    Пекарский заявил, что знал два случая ссоры Алексеева с наслежным старшиной Е. Абрамовым. Первый произошел, когда Абрамов, будучи содержателем обывательской станции, распечатал пакет с заявлением Алексеева в Батурусскую инородную управу. Узнав об этом, Алексеев поднял Абрамова за шиворот и сказал: «Ты знаешь, что я могу с тобой сделать?». — «Знаю,—ответил перепуганный Абрамов». После этого Алексеев оставил Абрамова в покое и даже допускал в свой дом.
    Второй случай вышел из-за невыполнения Абрамовым условий доения коровы Алексеева. Последний не хотел после этого иметь с ним никаких дел, но потом, во время осеннего общественного схода, помирился. Несмотря на это, он всегда был об Абрамове плохого мнения, считая его «плутом-артистом среди остальных его сородичей, но тем не менее терпел его общество», покупал у него продукты и даже давал заимообразно деньги.
    У Алексеева было еще столкновение с Сидоровым, который сначала требовал за молоко с коровы в течение лета больше 30 рублей, а потом предложил доставлять его даром, чем Алексеев очень оскорбился. Он был так раздражен, что не мог выносить присутствия Сидорова, несмотря на обращение последнего к обществу с просьбой примирить его с Алексеевым. «За напрасное утруждение общества Алексеев настоял на присуждении с Сидорова полведра водки, которой Сидоров должен был угощать и угощал общество». Алексеев факт примирения с Сидоровым отрицал и считал его скупым и до невероятности жадным человеком, присутствием которого он тяготился. И если он имел сношение с Сидоровым и Абрамовым, то только потому, что они были одновременно его ближайшими соседями и должностными лицами.
    Собрав такой материал и исходя из несколько сбивчивых показаний Сидорова и Е. Абрамова и враждебных их отношений с Алексеевым, 5 октября Атласов пришел к заключению, что Алексеев, если не убежал, то убит — и непременно в наслеге — и самые верные сведения о нем могут дать его ближайшие соседи Сидоров и Абрамов. Но так как в наслеге, где всего лишь три юрты, нет обстановки для правильного производства следствия (например, нет возможности разъединить подозреваемых), то он постановил здесь, на месте, следствие прекратить, а, отъехав за 60 верст в Чурапчу — местонахождение Батурусской инородной управы, — вызвать туда внезапно Абрамова и Сидорова и допросить их обстоятельнее.
    7 октября были привезены в Чурапчу взятые на дому Ег. Абрамов и Ф. Сидоров. Хотя они и на этот раз повторяли то, что говорили при первом допросе, однако, еще более сбивались, отвечая на вопросы следователя, почему и были арестованы. Когда Сидорова спросили, откуда у него оказались при аресте деньги (новые пятирублевки), он ответил, что является человеком зажиточным, имеет до 60 голов скота и недавно у него было 34 рубля, часть которых — новыми пятирублевками — он отдал в долг нескольким якутам.
    9 октября в юрте Ег. Абрамова произвели обыск и нашли принадлежавшие ему рукавицы «с признаками крови»; у Сидорова было найдено 4 новых пятирублевых кредитки, которые, по объяснению жены, он дал ей, когда был вызван заседателем в управу. Тогда же, при обыске у якута Ст. Григорьева, жившего у Ег. Абрамова в качестве работника, также были найдены рукавицы, запачканные кровью. По объяснению Григорьева, они принадлежали якуту П. Иванову и схватил он их нечаянно, взамен своих, при ночевке у Петрова.
    Таким образом, улик против Сидорова и Егорова накоплялось все больше. Новые важные показания были даны в ближайшие дни П. Ивановым и Т. Пудовой.
    Петр Иванов заявил:
    «Дня за 4-5 до сентября к зятю своему Николаю Чоросову (с которым и жил Иванов) приехал Ег. Абрамов. На другой день Абрамов просил меня привезти из города одно ведро водки и дал 9 рублей и столько же для той же цели дал соседу нашему Ионе Маркову. При этом мне он дал две новеньких пятирублевки, а Ионе — пяти- и трехрублевку, при чем рубль я должен был доплатить Маркову. Когда он доставал деньги из кармана, я у него заметил свернутыми в бумаге еще 4 или 5 пятирублевок. От нас Абрамов поехал к Г. Попову поговорить о долге. Через 7 ночей вернулись мы из города, и в тот же день вечером приехал Абрамов, который получил купленные для него мной одно ведро и 2 бутылки водки и от Ионы одно ведро и уехал домой. Водку он взял не от меня лично, а от Чоросова, которому я ее оставил, так как сам поехал к Ф. Иннокентьеву. У последнего я встретился с Абрамовым, и он дал мне новую пятирублевку под пуд масла».
    Иона Марков и Ник. Чоросов подтвердили сказанное Ивановым, при чем Чоросов добавил, что и он получил от Абрамова — в качестве уплаты старого долга — одну новую 5-рублевую бумажку.
    Наконец, 12 октября Татьяна Пудова заявила, что «она услыхала от своего мужа, что якут Ег. Абрамов, будто бы плача, в пьяном виде, в доме дяди своего Ив. Охлопкова, признавался, говоря, что государственного ссыльного я убил и с лошадью спрятал».
    Константин Пудов первым из опрашиваемых заявил определенно, что в убийстве Алексеева он подозревает Ег. Абрамова, который признавался в пьяном виде дяде своему, Ив. Охлопкову, еще до выезда заседателя в наслег, что он убил П. Алексеева и с лошадью спрятал. Это мне передал Е. Андреев. Еще слышал от якутки О. Ивановой, что Абрамов будто говорил дяде Ивану: «однако задержат по убийству Алексеева». К убийству причастен или о деле многое знает Ф. Сидоров, который вскоре после отъезда Алексеева на Чурапчу загнал свой скот, который он желал откормить, в покос Алексеева, где стоял неогороженный стог сена, тогда как Алексеев «терпеть не мог, чтобы в его загороженное место, даже зимою, попадал чужой скот», и по этому поводу были не раз у него столкновения с Сидоровым.
    Из всех этих показаний стало ясно, что Алексеев не бежал, а был убит с целью грабежа Абрамовым и, по всей вероятности, Сидоровым. Поэтому на дополнительном опросе Абрамова Атласов стал настойчивее убеждать его, чтобы он во всем сознался. Видя, что он запутался, Абрамов, как отмечено в протоколе, «прежде начатия спроса добровольно пал на колени перед образом и в слезах признался в преступлении», при чем, однако, как увидим из следующего его показания, совершенно извратил обстоятельства дела и свою роль в нем. На этот раз, «в слезах», он показал так:
    «После приезда Алексеева от Пекарского, через две ночи, а именно 16 августа, я пошел на местечко Тюмятей-бютяй покосить для стелек сено. Когда я находился на том месте, го чурапчинской дорогой подъехал верхом Петр Алексеев и Ф. Сидоров на сивом коне. Затем они подъехали к воротам, где первым спустился Сидоров, а потом Алексеев. Потом я заметил, будто они пьют водку; у меня появилось желание выпить, и я, положив горбушу в сторону, пошел к ним. В это время Алексеев крикнул: «Егор Абрамов, абра (спаси)!» и в это время я увидел, что Алексеев старался приподняться, а Сидоров чем-то его тычет. Первоначально я в недоумении остановился, а потом подошел и увидел, что Алексеев и Сидоров барахтаются оба на четвереньках; у Сидорова в руке, кажется, правой, якутский нож в крови, затем П. Алексеев, весь в крови, держал руку Сидорова, в которой был нож. Алексеев в эго время страшно водил глазами. Когда я подошел, Сидоров крикнул мне: «что смотришь, ткни!», тогда я вынул из-за голенищ нож свой и ударил им Алексеева, но в какое место — не помню, так как был в страшном волнении. После моего удара Алексеев опустил руку Сидорова, и оба остановились, а вслед за тем Алексеев побежал, я остановился в недоумении, а Сидоров погнался за ним. Алексеев бросил по дороге свой желтый плащ, после этого я увидел, что саженях в 50 Сидоров остановился, и когда подошел к нему, то около него Алексеев лежал уже мертвым. После этого Сидоров, отвязав с лошади Алексеева повод ременный и перевязав им Алексеева, при моей помощи понес Алексеева, но так как нести было тяжело, то просунули кол, каковой с концов подняли на плечи и тут же недалеко утащили в лес, где слегка разгребли руками мох и хвою у бывшей там природной ямки, положили гуда Алексеева и прикрыли мхом. Затем в зипуне, в боковом кармане, завернутыми в какую-то материю, нашли 107 рублей денег, из которых 54 рубля взял Сидоров (10 пятирублевок, одну трехрублевку и один рубль), а я взял 53 рубля — новыми трех- и пятирублевками. Во время убийства лошадь стояла на привязи около ворот. Ее мы увели в противоположную от трупа сторону леса и, сняв с нее седло, привязали к лесине. Через два дня после этого, когда у меня были Гр., Ст. и Мих. Борисовы с мальчиком Петром, пришел Сидоров, и все мы пошли промышлять уток. С озера я и Сидоров пошли с топором к тому месту, где стояла лошадь Алексеева, там ее убили, разрубили на части и тут же зарыли в нескольких местах, а под одним из кустов спрятали седло. Затем пришли обратно и присоединились к Борисовым, промышлявшим уток, сказав им, что были у меня. Ножи, которыми убили Алексеева, мы зарыли в землю у места убийства. Об этом преступлении никто, кроме нас двоих, не знает и никто более в нем не виновен».
    В этот же день (12 октября) Атласов произвел осмотр одежды Сидорова; на воротнике верхнего пальто, на обшлаге одного из рукавов рубахи, на груди и подоле рубахи в некоторых местах заметны были капли запекшейся крови, а в других — следы смытой крови. Сидоров объяснил, что это — кровь от недавно убитой коровы, смыта же она оттого, что он был под дождем и в воде. Рвать и чинить рубаху, — сказал он сперва, — не приходилось, но когда ему показали разорванный от обшлага и почти до ворота и починенный рукав рубахи, он объяснил тем, что ему ее порвал приходивший к нему в пьяном виде и требовавший водки Абрамов. 13 октября относительно местонахождения трупа Алексеева сказал, что он лежит по Чурапчинской дороге, саженях в 100 от тракта, так что проходящие и проезжающие могут его и не заметить.
    На следующий день Атласов и понятые выехали на место преступления. На самой кратчайшей дороге из Жулейского наслега в Терасинский, не более чем в 2 верстах от юрты Абрамова, заметили на полусгнившей лесине следы крови и нашли два якутских ножа с признаками крови на них. Налево от дороги, в чаще леса, саженях в 60, найден труп Алексеева, лежащий в естественном лесном углублении, на три четверти аршина от поверхности земли, прикрытый хвоей, мхом, мелким хворостом и придавленный 5 или 6 полусгнившими бревешками, поверх которых лежал совершенно нетронутый тонкий слой снега. Алексеев был положен убийцами связанным, лицом к земле, в изогнутом положении. Туловище и голова лежали в самой глубокой части ямы, а ноги были почти у поверхности. Голова была накрыта одним торбазом и портянкой из белого сукна, с правого бока торчала пятка другого торбаза, левый бок и ноги обнажены. К трупу со всех сторон примерзла земля и мох.
    Лошадь была привязана в 300 саженях от трупа Алексеева в трудно проходимой чаще к дереву, на котором нашлись следы гривы и была обтерта кора. В разных местах около этого дерева найдены части костяка лошади, видимо, растащенные собаками.
    Преступление было очевидным, равно как и его виновники, однако, Сидоров виновным в нем себя не признавал. Поэтому, чтобы найти новые доказательства его причастности к делу, 15 октября еще раз осмотрели его вещи и обнаружили следы крови на ремне и рукавицах, но большей частью смытые или соскобленные.
    16 октября Абрамов, на этот раз не падая на колени перед образом, дал новые показания. Вот что он говорил на этот раз:
    «Намерения убить Алексеева ранее никогда не имел, но 16 августа утром, после ухода от меня К. Пудова с Ст. Григорьевым, явился ко мне Ф. Сидоров, которого я встретил на дворе, за плетнем, выйдя за надобностью. Никто нашей встречи не видел, и Федот, вынувши из кармана бутылку водки, предложил мне выпить, сказав, что из двух приобретенных им намедни бутылок одну он отдал Алексееву, а другая — вот она.
    Я выпил в несколько приемов около ¾ бутылки, а Сидоров, едва прикоснувшись к бутылке, сел в углу двора и начал рассказывать, что Алексеев сегодня едет на Чурапчу, что он видел у него много денег, показывая рукой — вот столько, а затем тут же сказал: «давай, его убьем и заберем деньги». На мои возражения, возможно ли это, в силах ли мы будем поднять руку на Алексеева и не покончит ли он раньше с нами, Федот уверил меня, что он заманит Алексеева на кратчайшую дорогу, ведущую на Чурапчу, под предлогом, будто ему, Сидорову, нужно ехать по этой дороге к соседу, и что он, Сидоров, сам нанесет удар первый Алексееву. Тут мы условились избрать орудием убийства ножи и о том, что я, под предлогом косьбы сена, отправлюсь на алас Тюмятяй, лежащий вдоль дороги, на которой совершено убийство, с правой стороны.
    Условившись таким образом, Сидоров ушел от меня (приходил он пешком), а я, спрятавши бутылку с остатком водки в углу двора, зашел в юрту свою и, захвативши с собой свою горбушу, ушел по прямой дороге, летником Никифора Борисова, в то время необитаемым, и едва входил в городьбу Тюмятяй аласа, как заметил, что Ф. Сидоров впереди на черной лошади, а Алексеев сзади на своей лошади спускаются с горки к озеру, что ниже упомянутого летника и которое им нужно было обогнуть, чтобы выехать на условленную дорогу. Признавши их, я осторожно направился по Тюмятяй а ласу, как бы выискивая подходящее для косьбы место, и заметив, что Сидоров и Алексеев приближаются к выходящему на дорогу восточному отверстию городьбы этого аласа, я свою горбушу перебросил в зарод сена, а сам направился навстречу ехавшим. Поздоровавшись с Алексеевым и не обратив внимания на Федота, я на вопрос Алексеева, куда идешь и что делаешь, сказал, что хотел было косить сено, да лень что-то и голова болит, после чего Алексеев предложил мне: не хочешь ли выпить водки, на что я сказал — хочу, хочу.
    Тогда Алексеев слез с коня и подал мне бутылку с водкой, неполную приблизительно на два пальца. Я отпил до половины бутылки, а Алексеев и Сидоров отпили очень немного. Алексеев мне предложил вторично выпить, но я, чтобы устранить могущее в нем возникнуть подозрение, отказался, сказав: тебе самому потом пригодится. Когда же Алексеев собрался продолжать путь, то я, как бы желая подсобить ему, взял поводья его коня, а сам Алексеев стал подтягивать подпруги у седла.
    В это время Сидоров, стоявший до сего с заложенными назад руками, нанес сзади Алексееву один удар ножом, но Алексеев, вскрикнув: ох! и со словами: что делаешь? схватился с Сидоровым, обняв последнего правой рукой за шею и схватив его за кисть правой руки, в которой тот держал окровавленный нож, а я схватил Алексеева за волосы и старался пригнуть к земле. Тогда же Сидоров сказал: чего смотришь, коли! Я выхватил из-за голяшки нож, но, в точности не помню, нанес ли я удар Алексееву черенком ножа или же самим ножом, только в этот момент Алексеев вырвался и побежал по дороге в ту сторону, откуда приехал. Вслед за ним побежал и Сидоров, как бы замахиваясь ножом, но не поспевая и давая промахи. Бежа, Алексеев бросил от себя по левую сторону бутылку с водкой и зипун, а сам покачивался из стороны в сторону, как бы ища палку или жердь. Я в страхе оставался на месте и, видя движения Алексеева и сообразив всю беду для нас, если Алексеев не смертельно ранен, подумывал о бегстве на коне, но чтобы удостовериться в том, не нагнал ли его Сидоров, я пошел за ними (все это происходило чрезвычайно быстро) и нашел Алексеева лежащим у дороги навзничь, а Сидорова стоявшим около и наносившим ему удары ножом. Когда я подошел совершенно близко, Алексеев очень тихо произнес два раза: «боже мой!», а Сидоров, со словами — чего смотришь? приказал мне «коли», и я два или три раза ткнул в Алексеева ножом. Убедившись, что Алексеев мертв, мы, сперва снявши с Алексеева ременный пояс, привязали за шею и пробовали волочить в лес, но так как это было для нас тяжело да и от тела Алексеева оставался очень заметный след в лес и, кроме того, пояс перервался, то, поспоривши, кому из нас идти за ременным поводом, ибо каждый из нас боялся один оставаться возле трупа, пошли вместе по направлению к лошадям, и Сидоров схватил за длинный повод Алексеева коня, стоявшего возле коня Сидорова, и, отвязав повод, вместе со мной пошел к трупу, который мы общими силами связали принесенным поводом и, продевши найденным Сидоровым деревянным колом, понесли в чашу леса, где, выбравши самую глубокую естественную ямку, положили сначала лицом вверх, но Сидоров настоял на том, чтобы положить лицом вниз.
    Когда мы несли на плечах труп Алексеева, подвешенный на упомянутый кол, то Сидоров шел впереди, и голова Алексеева была обращена к нему, а ноги ко мне. Уместивши по возможности плотно труп Алексеева в сказанной яме, мы набросали поверх трупа много мху, как выгребенного нами с помощью пальцев из самой ямки, так и собранного вокруг, а также много лиственничных игол, после чего Сидоров стал утаптывать поверхность наскоро устроенной могилы, приговаривая: ты не велел мне смотреть в твою сторону, теперь я не буду смотреть; ты не велел мне жить рядом с тобою — теперь я не буду жить.
    Похоронивши таким образом Алексеева, мы одежду последнего и обоих коней скрыли в лесу недалеко от дороги, лишь бы их не мог видеть прохожий или проезжий; на все места по дороге, на которых заметна была кровь, мы понасыпали лиственничных игол, принося их в полах своих зипунов, и только после этого, взявши брошенную бутылку с водкой, направились к коню Алексеева, осмотрели висевшую на седельном железном крюке сумку, в которой ничего не нашли, кроме полотенца, выворотили карман зипуна, но нашли только один платочек, искали ключ от юрты Алексеева, но ключа не оказалось, и, выразив сожаление, что убили человека совершенно зря, без всякой пользы для себя, хотели было уже спрятать зипун, как Ф. Сидоров нащупал что-то у одного из бортов алексеевского зипуна; тогда я, оторвав подкладку, вынул мешочек в роде кисета, в котором оказалось 107 рублей; из них Сидоров взял 54 рубля — 10 по 5 рублей, одну в 3 рубля и одну рублевую бумажку, а я взял 53 рубля, в числе коих были пятирублевки и трехрублевки, но сколько именно тех и других, в точности не помню. Разделивши таким образом деньги, мы увели Алексеева коня в чащу леса и привязали его за поводья и за отвязанный от Сидорова коня повод к лиственнице, в том самом месте, где мы его через два дня убили, и попрятали седло, со всеми принадлежностями и одежду Алексеева в разных местах в лесной чаше; все это было сделано нами впопыхах.
    После этого, будучи разочарованными незначительным количеством найденных нами денег и отсутствием ключа, мы пошли искать последний на том месте, где были брошены Алексеевым зипун и бутылка, но, не нашедши ключа и здесь, мы решили отрыть труп Алексеева и тщательно его обыскать. Свое решение мы привели в исполнение, даже сняли в поисках за ключом торбаса с Алексеева, но ничего, кроме часов в боковом кармане блузы, мы не нашли. Взявши часы, мы уложили труп Алексеева в прежнем положении, засыпали могилу мхом, лиственничными иглами, корою и сухими ветками и придавили полусгнившими бревнами из опасения, чтобы труп не съели собаки.
    Затем отправились на берег Тюмятяй озера, вымылись хорошенько сами и смыли кровь на одежде. Так как на мне следов крови было очень мало, то я смывал ее не раздеваясь, набирая в рот воды и поливая места с кровью; Федот же Сидоров вынужден был, чтобы отмыть массу крови, снять порты и торбаса, которые он тщательно и вымыл в озере; зипун свой, снявши и поливши изо рта водою, он хорошенько вымыл в тех местах, где была кровь. Тут же Федот передал мне часы, но я сказал, что такие часы очень редки, что их могут признать и что от них нас может постичь беда, а потому мы их бросили в озеро. Вслед за убиением Алексеева я нож свой воткнул в землю под мох, а куда девал свой нож Ф. Сидоров, я тогда не помнил и не спрашивал, но помню, что Федот тогда же предполагал отсутствие ножа своего объяснить домашним (тем), что он нож свои потерял.
    Отсюда я ушел к себе косить сено, но по случаю дождя вошел в дом, не возбудив ни в ком подозрения. Жены и мальчика Ивана уже не было: они уехали во 2 Хатылинский наслег; впрочем, прежде чем пойти домой, я ходил к Аф. Абрамову, пришедши к которому во двор, я увидел седло Сидорова висящим у амбара, а конь его очевидно был уже отпущен на пастьбу. Вошедши в дом, я застал Сидорова сидящим спиною к огню и с опущенной головою вниз; жена Сидорова и жена Аф. Абрамова были дома. Я долго не сидел, выпил немного чая, но до приготовленных оладий не дотронулся. Федот же Сидоров без помощи вилки запихивал оладьи в рот вместе с пальцами, на что я обратил внимание потому, что знал, что эти же руки были только что в крови человека...
    На другой день по совершении убийства я опять заходил к Ф. Сидорову, у которого в то время находился ряд лиц. Желая отвлечь подозрение присутствующих, я спросил, не обращаясь лично ни к кому: Алексеев есть ли (дома ли) или уехал? Сидоров сказал: Э, уехал! Я спросил опять: онон барар ду или онон гораттар ду? (то есть тем местом он едет в город), на что Федот ответил: э, келляр! (э, приедет).
    На третий день по совершении убийства Сидоров пришел ко мне, и мы вместе с якутами Григ., Степ., Михаилом и мальчиком П. Борисовыми отправились для ловли утят сетями на озеро Нягарталах, но едва поймали одного утенка, как Федот Сидоров шепнул мне: пойдем, после чего я сказал: вы оставайтесь ловить уток, если хотите, а я уйду, а Сидоров произнес, вероятно, в расчете на то, чтобы его слова слышали другие: пойдем, мол, поищем потерявшегося у меня теленка, который потерялся у него именно из городьбы Нягарталах. Мы ушли лесом, и когда подошли довольно близко к моему дому, то Сидоров остался поджидать меня в лесу, а я в эго время сбегал домой за топором, который взял из юрты, где он лежал у дверей, будучи никем не замечен. Затем мы отправились к месту, где был привязан конь Алексеева, и, связав его поводом от коня Сидорова и прикрутив голову к лиственнице, мы убили коня следующим образом: сначала я, по совету Сидорова, закрыл своим камзолом голову коня, но последний сбросил камзол, и я несколько раз ударил обухом топора по лбу коня, который долго бился, пока наконец не упал наземь, после чего я проткнул ножом шейный позвонок. Сидоров обрезал хвост и гриву и, свернувши, положил их в стороне; голову, отрезавши, спрятали в ямине, а также и остальные части этого коня, не сдирая кожи, попрятали в разных местах по природным лесным впадинам. Узда была брошена обратно и поводья от узды были взяты Сидоровым и спрятаны вместе с топором и плоским и длинным поводом, а гриву и хвост предлагал он мне, как человеку, имеющему невод, но я отказался взять, высказав ему, что если в неводе попадет хоть немного даже краденых конских волос, то в такой невод рыба не попадет, и куда девал Сидоров хвост и гриву, я не знаю.
    Прежде чем спрятать все эти вещи, мы их вымыли в озере и сами вымылись. После этого вернулись к товарищам по охоте, которым сказали, что пришли из дому. Через несколько дней я незаметно принес в дом топор и повод от Сидорова коня.
    Прежде данным моим показаниям по этому делу, — сказал Абрамов в конце допроса, — прошу не верить, так как таковые мною даны неправильно, из боязни быть подвергнутым наказанию и стыда. Виновником в убийстве Алексеева, кроме себя и Ф. Сидорова, никого не признаю».
    И после этого показания другой участник преступления — Сидоров — продолжал запираться, утверждая, что он к этому делу не причастен. На вопрос, откуда же у него взялись деньги, 16 октября он заявил, что 54 рубля получил от Е. Абрамова, который мог их приобрести путем убийства Алексеева. По его словам, деньги эти ему Абрамов дал около часовни в день ловли уток с Борисовыми, без свидетелей, когда они шли с ним от Алексеева домой. Однако, немного спустя изменил это показание, говоря, что получил их в мест. Нягарталах. Когда же Атласов сказал, что если Сидоров получал дважды, то всего денег должно быть 108 рублей, Сидоров заявил, что он ошибся, и снова стал давать различные противоречивые показания.
    «В день отъезда Алексеева на Чурапчу, — продолжал вывертываться Сидоров, — я был на покосе с женой. Лошади в этот день были в аласе, я их не седлал и никому не давал. Кровь на сарах — это капавшая из носа. Нож — мой, но он у меня терялся. Подозреваю теперь, что украл Егор Абрамов для убийства Алексеева. Длинным ремень, омытый, оскобленный, признаю за свой, но кто это сделал, не знаю».
     Так запирался Сидоров, запирался в высшей степени нагло, так как против него были все улики — и вещественные доказательства, и свидетельские показания, и, наконец, сбивчивость его собственных показаний. И лишь после того, как Атласов растолковал, что дальнейшее запирательство лишь отяготит его вину, 17 октября Сидоров сознался в том, что и он является убийцей Алексеева, но только представив всю картину совершенно в ином свете, чем нарисовал ее раскаявшийся в своем преступлении Абрамов.
    «Утром 16 августа, — показал Сидоров, когда Алексеев выехал из дома на Чурапчу, я, около дома догнав его, объявил, что еду для сбора людей на сенокошение на м. Улу-Сасы и что ему удобнее будет ехать по кратчайшей дороге, в чем обещал ему до этого места сопутствовать. Доехав до восточного отверстия городьбы, окружающем алас Тюмятяй, в лесу я слез с коня и, достав из кармана вместо пятирублевой трехрублевую и выдавая ее ошибочно за пятирублевую, просил Алексеева на эти деньги купить чаю и сахару, сколько придется, и еще 10 фунтов крупчатки на те же деньги, если только он, Алексеев, поедет в город для получения денег. Алексеев также слез с лошади, но увидав, что я его обманываю, вместо 5 рублей даю 3 рубля, выругав меня, ударил по лицу и деньги бросил наземь. Тогда я схватил Алексеева за грудь (и вступил) в борьбу с ним. Наконец, когда Алексеев схватил из-за голенища моих торбас нож то, отымая нож, я вместе с Алексеевым упал на землю. Тогда случайно к нам подошел Егор Абрамов. Обращаясь к нему с просьбой «спаси», я заметил, что Абрамов, защищая меня, нанес Алексееву удар ножом, от которого Алексеев вскочил, а когда я пустился бежать, то Алексеев побежал за мною, но, не догнав меня, упал на землю. Лежащему Алексееву я нанес несколько ударов ножом, от которых он испустил дух. Умершего Алексеева мы обыскали, но нашли только часы, которые взял Абрамов, а деньги 107 рублей нашли зашитыми у борта алексеевского зипуна, который он сбросил с себя наземь, догоняя меня. Из найденных денег Абрамов дал мне 54 рубля, а остальные взял себе. После этого, спрятав труп, седло со всеми принадлежностями и одежду Алексеева, а также лошадь последнего, мы разошлись. Куда пошел Абрамов, я не знаю, а я поехал к Колмыкову, у которого надеялся застать якута Романа Алача-уола, но не застал и вернулся домой.
    Дня через три я встретился с Абрамовым на ловле утят в то время, когда с нами были Борисовы, и с ловли я с ним отправился убивать лошадь Алексеева, которую и убили вдвоем при помощи топора, бывшего у Абрамова. Мясо коня, оброть, хвост и гриву спрятали тут же, в разных местах, так же, как топор и мой длинным ремень, которым был привязан конь, и поводок от узды Алексеева коня; последние две вещи я взял впоследствии от Абрамова. Об убийстве, кроме нас, никто не знает: ключа при Алексееве не нашли, в юрту я потом не ходил».
    Все предъявленные ему вещи Сидоров признал за свои, а прежние показания просил считать ложными, данными из боязни наказания.
    «Убийство Алексеева, говорил он, — совершено без заранее обдуманного намерения и без согласия с Абрамовым, а случайно в драке; намерения ограбить Алексеева у меня также не было, деньги же были взяты потому, чтобы они напрасно не пропадали».
    Следствие подходило к концу, убийцы были найдены, при чем, как отметил в акте от 17 октября Атласов, только благодаря признанию Абрамова, указавшего место, где зарыт труп Алексеева, удалось раскрыть преступление. В тот же день, признав Абрамова и Сидорова виновными в убийстве П. Алексеева с целью грабежа, он отправил их под арестом в Якутский тюремный замок, а сам стал заканчивать следствие, которое, однако, уже новых существенно важных материалов не дало.
    В ноябре, по установлении санного пути в наслег, для производства судебно-медицинского вскрытия приехал из Якутска окружной врач К. Несмелов, который 15 октября составил об этом следующий акт:
    «15 ноября, в 11 часов утра, при ясной погоде, в юрте покойного государственного ссыльного Петра Алексеева, в присутствии головы Батурусского улуса Нестора Слепцова, старшины Жулейского наслега Конст. Большакова и понятых, инородцев Жулейского наслега Гр. Саввина, Ром. Александрова и Ам. Ефимова, было произведено судебно-медицинское вскрытие трупа государственного ссыльного Петра Алексеева, при чем оказалось следующее:
                                                               А. Наружный осмотр.
    Труп мужского пола, лет около 45. Рост 2 арш. 6 верш., объем груди 1 арш. 4½ в., мышцы очень хорошо развиты. Подкожный жирный слой умеренно развит. Части тела пропорционально развиты. Кожа на руках черного цвета со светлыми полосами, на груди бурого, на левой ноге светло-коричневого цвета, пергаментообразна, на наружной поверхности правой ягодицы, на внутренней поверхности бедра, а также на задней поверхности бедер эпидермис сошел.
    Череп имеет правильную овальную форму. Волосы на голове черные, находятся только на правом виске, на лобной и теменной костях, на остальных же частях вылезли. На усах волосы рыжеватые, на бороде хе их нет — они вылезли. Глаза ввалившиеся закрыты, на ощупь мягки, роговые оболочки мутны, зрачки расширены. Щеки представляются ввалившимися. Носовые отверстия чисты. Уши не представляют ничего особенного, наружные слуховые отверстия чисты. Губы не представляют ничего особенного. Рот закрыт, язык лежит за зубами, зубы не плотно сдвинуты, при чем нижняя челюсть лежит в косвенном направлении, слева направо и сверху вниз. Грудная клетка хорошо развита. Живот впавший. Половые органы нормальны. Эпидермис на половых органах и на мошонке сошел.
    На спине находятся трупные пятна черного цвета, для определения каковых на правой лопатке сделан разрез длиной в 1½ вершка. Задний проход чист. Конечности пропорциональны туловищу. Уродливостей и болезненных изменений тела не замечается.
    Кости головы, ребер, верхних и нижних конечностей целы, кровоподтеков на коже не замечается, но на спине, на груди и на руках и на правой ноге замечаются раны а именно:
    Во 1) По средине спины поперечная рана длиной 2¾ вершка, шириной ¾ в., глубокая, идущая внутрь.
    2) На протяжении ½ в. повыше раны другая, поперечная же рана, длиной ¾ в., шир. 1 линия.
    3) На области левой лопатки поперечная рана длиной ¾ в., шириной 1 миллиметр.
    4) На области правой лопатки ранка длиной ¼ в. и 1 милл., шириной 1 миллиметр.
    5) На области правого дельтовидного мускула рана длиной почти 1½ в., шир. ½ в., глубиной до дельтовидной мышцы.
    6) Повыше этой раны на протяжении 2½ в. еще рана дл. ½ в., шир. около ¼ в., тоже глубиной до мышц.
    7)Ниже пятой раны на протяжении 2 ½ в. рана дл. ½ в., шир. ¼ в.
    8) На наружной поверхности правой половины грудной клетки рана дл. 1½ в., шир. почти ¾ в.
    9) На расстоянии ¼ в. от этой раны по направлению к середине грудной клетки другая рана дл. ½ в., шир. немного менее ¼ в.
    10) На расстоянии от правого соска 1¼ в. еще рана дл. ¼ в., шириной около ¼ в., идущая в глубину сверху вниз.
    11) На протяжении 2½ в. от правого соска по направлению вниз рана дл. ¼ в., шир. около ¼ в.
    12) В месте соединения ребер с грудной костью около мечевидного отростка рана дл. ½ в., шир. несколько больше ¼ в.
    13) На расстоянии 1¼ в. от левого соска еще рана дл. ½ в., шириной немного более ¼ в.
    14) На расстоянии ½ в. от левого соска в горизонтальном направлении рана длиной 1½ в., шир. ¾ в.
    15) На уровне левого 11-го ребра рана дл. 1 вер., шир. ¾ в.
    16) На коже задней поверхности левого плеча рана дл. 1¼ в., шир. ½ в.
    17) На наружной поверхности правого плеча на верхней трети рана дл. ¼ в., шир. ¼ в.
    18) На наружной поверхности предплечья правой руки рана дл ¼ в., шир. ½ см.
    19) На наружной поверхности нижней трети правой голени рана дл. ½ в., шир. 1 см.
    20) На наружной поверхности нижней трети правой голени небольшая ранка дл. ½ см., шир. ¼ см. и
    21) На тыльной поверхности правой стопы ранка дл. 1½ см., шир. ½ см.
    Края всех ран гладкие, ровные и не зазубренные. Все раны глубокие.
                                                             Б) Внутренний осмотр.
                                                               1) Черепная полость.
    Кости черепа целы, толсты, губчатое вещество хорошо и равномерно развито. Твердая мозговая оболочка прирощена к костям черепа; сосуды ее налиты кровью. Мягкая мозговая оболочка не срощена с твердой. Мозг представляет как бы кашицеобразную массу, на ощупь дряблый, тестоватый. Вещество мозга бледно, малокровно. Желудочки мозга пусты.
                                                                   2) Грудная полость.
    Левое предсердие сердца представляется разрезанным на протяжении 1¼ в. Сердце обложено жиром. В левом и правом желудочках сердца находится черная свернувшаяся кровь. Мышцы сердца с желтоватым оттенком, клапаны сердца нормальны.
    Легкие не приращены к грудной клетке, эмфизематозны, при разрезе хрустят, при надавливании из них крови не вытекает. В пятом левом межреберном промежутке находится рана на протяжении 2 ½ в., при чем межреберная мышца представляется как бы вырезанной.
                                                                   3) Брюшная полость.
    Желудок наполнен пищевой массой в количестве 2 стаканов. Слизистая оболочка его нормальна. Кишки наполнены жидким калом желтого цвета. Слизистая оболочка кишок также нормальна. На верхней поверхности правой доли печени находится рана длиной ½ вер., глубиной ½ в.; затем другая рана длиной ¼ в., глубиной ½ в., и, наконец, 3-я рана длиной около ½ в., глубиной ¼ в. На верхней поверхности левой доли печени находятся две раны: одна длиной около ½ в., глубиной ½ в., другая длиной ¼ в., глубиной ½ см. Печень увеличена в объеме, при разрезе хрустит, при надавливании из нее кровь не вытекает. Почки ничего особенного не представляют, мочевой пузырь пуст.
                                                                     Мнение врача.
    На основании данных вскрытия трупа государственного ссыльного Петра Алексеева я полагаю, что смерть его, Алексеева, последовала от кровотечения из ран, при чем безусловно смертельною раною я считаю рану, находящуюся на расстоянии 1¼ в. от левого соска на левой половине грудной клетки, так как эта рана прорезала левое предсердье сердца. Что же касается орудия, каким нанесены эти раны, то на основании гладкости, ровности, не зазубренности краев раны я полагаю, что раны вышеописанные нанесены острым орудием, например, якутским ножом, что и удостоверяю своим подписом и приложением казенной печати.
    Якутский окружной врач К. Несмелов».
    Дней за пять до вскрытия трупа Алексеева в наслеге, где он жил, был произведен «повальный обыск», то есть опрос населения о поведении Сидорова и Абрамова. Большинство опрошенных считало их поведение хорошим, честным, нехудым и т. д., и примерно от одной трети до четверти опрошенных дали о них плохие отзывы. Относительно служебного положения, по наведенным справкам, оказалось, что Ф. Сидоров вступил в должность наслежного старшины 6 октября 1890 г., а до него три года на этой должности находился Ег. Абрамов.
    10 декабря 1891 г. Атласов следствие закончил, отправив дело в окружное полицейское управление, которое 21 декабря постановило предать Абрамова и Сидорова суду по обвинению по 1453 ст., по 3 и 4 п. улож. о наказ, изд. 1885 г.
    Находясь в ожидании суда в тюрьме, убийцы осыпали прокурора рядом прошений, целью которых было доказать, что они совершили преступление без заранее обдуманного намерения (как старался уверить Сидоров), что грабеж произошел совершенно случайно и что действовали они бескорыстно. Абрамов, кроме того, напирал на то, что он действовал в состоянии опьянения, «во время которого подвергается нравственному и физическому расстройству», что, однако, не подтвердили ни общественники, ни врач. Последний, ознакомившись со всем материалом по этому делу, дал такое заключение:
    «Убийство совершено с заранее обдуманным намерением, с целью грабежа, в глухой местности. Преступник был не один, а двое, они нанесли не одну рану, а 21, скрыли труп, убили коня Алексеева, вымылись в озере, чтобы не было следов крови, спрятали ножи, не заявляли властям о совершенном преступлении, не были пьяны, а потому вопрос о невменяемости не заслуживает внимания».
    Наконец, Абрамов в заслугу себе ставил то, что, когда он после убийства якобы протрезвился, то раскаялся, а именно — заказал священнику служить за упокой обедню, а по приезде заседателя во всем сознался и указал, где лежит труп.
    Суд над убийцами Алексеева состоялся 22 апреля 1892 г. Состав суда — дело слушалось в Якутском окружном суде — председатель П. Д. Ляпустин и заседатели В. К. Дыбовский и пом. окр. исправника И. И. Богачевский.
    Суд нашел, что «из двух разноречивых показаний Сидорова и Абрамова об обстоятельствах, при которых совершено убийство Алексеева, и о мотивах к этому убийству должна быть дана вера показаниям Абрамова, как более сходным с настоящими обстоятельствами дела, добытыми следствием, что, согласно показаниям Абрамова, убийство совершено им и Сидоровым с целью воспользоваться деньгами убитого, что на это намерение убийц указывает обыскивание трупа Алексеева уже после зарытия его в яме; что в виду вышесказанного не может быть дано вероятие показаниям Сидорова, согласно которым убийство Алексеева было последствием начавшейся ссоры», — поэтому Сидоров и Абрамов были признаны виновными в убийстве с целью грабежа, с заранее обдуманным намерением. В виду крайнего невежества Сидорова, с одной стороны, и его неполного сознания, с другой, было решено применить к нему 2 п. 19 ст. улож. о наказ, в средней мере, а Абрамову, благодаря чистосердечному раскаянию которого и раскрылось преступление, снизить наказание на 2 степени, взыскав с обоих в пользу наследников убитого ограбленные у него деньги.
    Суд приговорил Ф. Сидорова к лишению всех прав состояния и ссылке на каторжные работы на 17½ лет, а Ег. Абрамова — также к лишению всех прав и каторжным работам на 11 лет.
    С открытием навигации, 14 июля 1892 г. Абрамов был отправлен для отбывания каторги, Сидоров же за болезнью, до выздоровления, оставлен в тюремной больнице, где он и умер в ночь на 11 августа 1892 г.
                                                                                  * * *
    В своей книжке «П. А. Алексеев» И. И. Майнов пишет: «Ссыльные похоронили Алексеева близ его жилья, в ограде небольшой часовни, а Пекарский приобрел впоследствии небольшой камень, вырезал на нем дату убийства (1891 год), имя и отчество покойного и распорядился о постройке над могилой деревянной ограды и навеса. Целы ли они теперь—неизвестно».
    К стыду нашему надо сказать, что и нам, живущим в Якутске, это неизвестно. По крайней мере ни местное отделение О-ва политкаторжан, ни какая-либо иная организация, насколько мне известно, не предпринимали никаких шагов, чтобы узнать, сохранилась ли могила столь трагически погибшего в далекой якутской тайге одного из первых рабочих-революционеров, имя которого тесно связано с историей революционного движения в России 70-х годов прошлого столетия.
    /Каторга и Ссылка. Историко-революционный вестник. Кн. 47. № 10. Москва. 1928. С. 44-61./


    Феликс Кон.
                                               НА ПОСЕЛЕНИИ В ЯКУТСКОЙ ОБЛАСТИ
                                                                                 VIII.
    Обратный путь на Чурапчу был значительно труднее путешествия в Мегинский улус. Выпал снег, тропинки исчезли, мы плелись то и дело скользя и спотыкаясь, пока, наконец, не добрели до своих изб, где надеялись порядком отдохнуть. Но отдохнуть не пришлось. Остававшиеся на Чурапче товарищи сразу огорошили нас известием об убийстве Петра Алексеева...
    В Якутской области уже раньше были случаи убийств и избиений политических ссыльных, которых принимали либо за «хайлаков» — уголовных поселенцев, — как это было с Щепанским и Рубинком, зверски избитыми, либо «по ошибке» принимая их за других, как это было с Павлом Орловым.
    Петр Алексеев был первым из убитых политических ссыльных, которых убили, зная, что они политические ссыльные. Это обстоятельство, если уже оставить в стороне то, что первой такой жертвой пал именно Петр Алексеев, прославившийся на весь мир своим выступлением на «процессе 50-ти», произвело удручающее впечатление на всю ссылку. Многие, до этого никогда не думавшие о принятии мер предосторожности, обзаводились револьверами. Были случаи, что ссыльные, ложась спать, ставили возле кровати заряженное охотничье ружье и топор, другие не отлучались ни на шаг из дому без револьвера...
    Чурапчинцам в связи с убийством Алексеева пришлось пережить еще другое.
    Следствие по делу об этом убийстве вел «заседатель» Атласов. Он явился к нам, опросил Новицкого и вместе с ним уехал для производства следствия в наслег, где жил Петр Алексеев, а на недалеком расстоянии от него — Пекарский, Ионов и Трощанский. Для того, чтобы добиться результатов, Атласов счел необходимым совершенно изолировать заподозренных в убийстве Сидорова и Абрамова не только от их сородичей, но и от якутов, опасаясь, что они через якутов установят связь с теми, которых еще только предстояло допросить и которые могли их уличить. Каталажка при Батурусской управе не давала гарантии в этом отношении, и Атласов добился от Новицкого согласия на то, чтобы заподозренные провели несколько дней у нас на Чурапче, в наших избах...
    Их привезли, и нам, только недавно вышедшим из тюрьмы, пришлось волей-неволей в течение 2-3 дней играть роль тюремной стражи...
    По этому вопросу у нас возникли большие разногласия. И не только у нас, на Чурапче, но и повсеместно в колониях ссыльных Якутского округа. Часть ссыльных настаивала на необходимости всеми мерами содействовать следственным властям в обнаружении виновных и добиться «примерного наказания» убийц, «чтобы другим повадно не было»; другая часть находила, что, как ни тяжела для нас потеря такого человека, как Петр Алексеев, да и вообще каждого товарища по революционной деятельности и по ссылке, но активно содействовать следствию, играть роль тюремщиков при существовавшем режиме, способствующем таким преступлениям, ссыльным нельзя. После увоза заподозренных в Якутск эти споры хотя и стали беспредметными и приняли скорее принципиальный характер, но долго еще волновали ссылку, не приведя в итоге к какому-нибудь определенному решению.
    Я в то время чувствовал еще себя стопроцентным «арестантом» и резко реагировал на предложение стать караульщиком арестованных. Это вызвало некоторое охлаждение между мною и Новицким и Осмоловским, которое вскоре побудило меня подумать о перемене места жительства, и я под предлогом болезни снова поехал в Якутск.
   /Каторга и Ссылка. Историко-революционный вестник. Кн. 45-46. № 8-9. Москва. 1928. С. 81-83./


                                                                            Глава III
                ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ПРЕСТУПНИКОВ
                               И ВЛИЯНИЕ ССЫЛЬНЫХ НА МЕСТНОЕ НАСЕЛЕНИЕ
    Трижды в якутской ссылке (30. 05 и 27. 08. 1888. 22. 12. 1889) был В. А. Данилов, который говорил о себе, что он социалист по убеждению, «обитатель земного шара» по месту проживания. В первой ссылке он проживал в Батурусском улусе, а в последних — в Колымском округе. На последнем местожительстве в местности Ролчево он женился на инородке А. Сивцевой и на ее средства занимался торговлей. На основе своих наблюдений он написал статью «Особенности психического мира якутов Колымского округа в зависимости от их культуры». В ссылке он стал религиозным человеком. Религиозное мировоззрение В. А. Данилов связывал с географической средой и культурным уровнем человека Он оставил рукописи воспоминаний «Пережитое и переживаемое». «Воспоминания о Петре Алексееве», опубликовал ряд статей о религиозном обновлении человека» (114)...
                                Взаимоотношение государственных ссыльных и инородцев
     Государственные ссыльные Г. В. Белоцветов (срок ссылки: 26. 11. 1883 - 9. 08. 1893) и В. П. Зубрилов (6. 07. 1883 - 13. 07. 1897) относились к инородцам недружелюбно. Первый из них, по его словам, находился в постоянном нервном напряжении вследствие жизни среди якутов, этого «чуждого по культуре и самому расовому развитию народа», и всегда боялся расправы с их стороны. По сообщению якутского окружного исправника, В. П. Зубрилов отличался дерзким характером и невыдержанностью, с инородцами наслега «жил недружно, заводя частые споры и тяжбы (193).
    Так же относился к якутам П. А. Алексеев, что стоило ему жизни. До сего времени причину его убийства исследователи объясняли классовой ненавистью представителей господствующего класса (были ли богатыми убийцы?) к рабочему человеку или желанием завладеть его деньгами (версия Э. К. Пекарского). Однако существует и другая версия, на которую до сих пор никто не обратил внимания. По убеждению государственного ссыльного В. А. Данилова, жившего рядом с П. А. Алексеевым, причиной убийства стали пренебрежительное отношение к якутам и его поступки, унижавшие их человеческое достоинство. В. А. Данилов вспоминал случай, о котором ему рассказал П. А. Алексеев: однажды к Алексееву подошел Е. Абрамов (позднее убивший его) и попросил его отдать участок на покос. Алексеев обещал, но затем, видимо забыв об этом, отдал покосный участок Н. А. Виташевскому. Тогда Е. Абрамов сказал П. А. Алексееву: «Ты политический, а меня обманул. Так политические не делают. Ты поступил нехорошо» (194). Считавший себя выше людей, среди которых жил, ссыльный не ожидал таких смелых слов и упрека в свой адрес. Потрясенный этим, он схватил Е. Абрамова за шиворот и поднял. Впоследствии Данилов писал: «Припоминая выражение лица Петрухи, когда он передавал мне свой поступок по отношению к Абрамову, также жесты и дикцию голоса, я вижу, сколько пренебрежения было в обращении Петра с якутами. Это пренебрежение подновляло чувство оскорбления» (195). Поведением П. А. Алексеева В. А. Данилов и объясняет его убийство. Не влияние какого-либо обстоятельства, а именно постоянное испытание чувства оскорбления заставило пойти Е. Абрамова и Ф. Сидорова на этот крайний шаг. Данилов уточнил это более конкретно: «Ирония судьбы. Рабочий, защищавший личность оскорбленного и угнетенного рабочего, бывший за это “заживо погребенным”, убит за оскорбление личности якута, приниженной в сознании гордой расы — русскими» (196). В воспоминаниях о совместном пребывании с Алексеевым он еще раз подчеркивает, что «главным мотивом убийства Петра Алексеева», было «не воровство, а личное оскорбление». Автор этих слов хорошо знал быт, нравы якутов, среди которых прожил 19 лет, о которых написал в статье «Особенности психического мира якутов Колымского округа в зависимости от их культуры». Мнение В. А Данилова заслуживает внимания и, как нам представляется, проливает свет на подлинные причины загадочного убийства П. А. Алексеева. Гордый и уверенный в своей силе, бывший «первый кулачный боец Москвы», Алексеев признавал значение и особую роль в обществе лишь рабочего класса. Надменно относясь к якутам, он жил в постоянном ожидании грабежа и нападения с их стороны. Об этом говорят строки его письма: «Нет безотраднее состояния, как то, когда ежеминутно являются мысли, что ты не только в полном произволе администрации, но и против якутов должен не иметь никакой гарантии, постоянно должен ожидать грабежа и нападения. И все это остается безнаказанным» (197). На эти факты пора обратить внимание...
                                                                     ПРИМЕЧАНИЯ
                                                                            Глава III
    114. Архив Дома Плеханова, ф. 238, Данилов В., д. 22, л. 3; д. 114, л. 1-10; Данилов В. А. Почему я не могу молиться с людьми // Духовный христианин. – 1908. - № 11. – С. 23-24; Он же. О хлыстах // Там же. – 1910. - № 2. – С. 41-47; и др.
    193. Кротов М. А. Якутская ссылка... С. 168, 186.
    194. Архив Дома Плеханова, ф. 238, Данилов В., д. 114, л. 9.
    195. Там же, л. 10.
    196. Там же, л. 11.
    197. Кротов М. А. Якутская ссылка... С. 92.
    /Макаров И. Г.  Уголовная, религиозная и политическая ссылка в Якутии. Вторая половина XIX в. Новосибирск. 2005. С. 182-183, 208-110./

                                                                       СПРАВКА
    Кротов Модест Алексеевич, 1899 г. р., урож. г. Якутска, русский; Гр. СССР, ответственный секретарь экспертного совещания при СНК ЯАССР. Проживал: в г. Якутске. Арестован 16.09.38 НКВД ЯАССР по ст.ст. 58-2, 58-7, 58-11 УК РСФСР. Приговором Верховного суда ЯАССР от 07.06.39  осужден к 20 г. л/с. Определением Верховного суда РСФСР от 08.04.40 приговор отменен, дело возвращено на доследование. Постановлением НКВД ЯАССР от 24.09.40 дело прекращено по реабилитирующим основаниям. Дело №2527-р.
    /Книга Памяти. Книга – мемориал о реабилитированных жертвах политических репрессий 1920-1950-х годов. Том второй. Якутск. 2005. С. 169./

    Эдуард Карлович Пекарский род. 13 (25) октября 1858 г. на мызе Петровичи Игуменского уезда Минской губернии Российской империи. Обучался в Мозырской гимназии, в 1874 г. переехал учиться в Таганрог, где примкнул к революционному движению. В 1877 г. поступил в Харьковский ветеринарный институт, который не окончил. 12 января 1881 года Московский военно-окружной суд приговорил Пекарского к пятнадцати годам каторжных работ. По распоряжению Московского губернатора «принимая во внимание молодость, легкомыслие и болезненное состояние» Пекарского, каторгу заменили ссылкой на поселение «в отдалённые места Сибири с лишением всех прав и состояния». 2 ноября 1881 г. Пекарский был доставлен в Якутск и был поселен в 1-м Игидейском наслеге Батурусского улуса, где прожил около 20 лет. В ссылке начал заниматься изучением якутского языка. Умер 29 июня 1934 г. в Ленинграде.
    Кэскилена Байтунова-Игидэй,
    Койданава.