воскресенье, 20 августа 2017 г.

Э. Пекарский. [Т., М. Н. Природа и население России.] Койданава. "Кальвіна". 2017.



    Т., М. Н. Природа и населеніе Россіи въ 4-хъ частяхъ. Подъ ред. В. В. Битнера. Ч. I. Народы Азіатской Россіи. Съ рисунками. Спб. Изданіе «Вѣстника Знанія» (В. В. Битнера). 1606. Стр. 62.
    Редко можно встретить, даже на нашем книжном рынке, столь беззастенчивый пример эксплуатации читающей публики, как лежащая пред нами крайне невежественно „составленная М. Н. Т. под редакцией В. В. Битнера» компиляция, изданная не каким-либо лубочным предпринимателем, а журналом, претендующим, казалось бы, быть рассадником знания. Для убеждения в справедливости сказанного, стоит развернуть хотя бы страницы 31-36, где о якутах наговорено столько лжи, что больше было бы трудно наговорить даже по специальному заказу «ученого» редактора. Мы узнаем из книжки, что зимние юрты якутов делаются будто бы «из досок, прикрепленных к четырем столбам», а «крыша из жердей»; — что летние юрты (урасы), сделанные из бересты, якобы «очень легко переносятся с места на место»; — что якуты питаются не только «сосновой корой или лыком», «но даже насекомыми, мышами, кротами», а лошади будто бы «едят кору лиственницы» (какие-то сказочные животные!); — что «новорожденных детей якутки по нескольку раз в сутки натирают снегом; — что главным предметом охоты якутов служит будто бы кабарга, и т. д. Рисунок, под которым подписано: «Якуты на их летней стоянке», изображает кого угодно, но только не якутов; он представляет воспроизведение, в меньших размерах, рисунка, помещенного в мартовской книжке журнала «Природа и Люди» за 1880 год; оттуда же автор позаимствовал и некоторые выражения — с буквальною точностью. Не далеко же ушло издательство «Вѣстника Знанія», если занимается перепечаткою старых бабушкиных бредней!.. Какою то насмешкою над здравым смыслом звучат слова редактора, что изданные им очерки «не преследуют цели дать более того, что необходимо знать человеку, ищущему общего образования»... (см. предисловие). Вот что называется: смелость города берет...
    Полагаем, что и сказанного достаточно для того, чтобы предостеречь наших читателей от приобретения издания, рассчитанного па невежество публики.*
    Эд. Пекарский.
    [* Это случайно попавшаяся нам книжка, отданная на просмотр специалисту, дает верное представление об общем характере выпускаемых г. В. Битнером научных изданий. Н. В.]

                                                                        СПРАВКА
    Эдуард Карлович Пекарский род. 13 (25) октября 1858 г. на мызе Петровичи Игуменского уезда Минской губернии Российской империи. Обучался в Мозырской гимназии, в 1874 г. переехал учиться в Таганрог, где примкнул к революционному движению. В 1877 г. поступил в Харьковский ветеринарный институт, который не окончил. 12 января 1881 года Московский военно-окружной суд приговорил Пекарского к пятнадцати годам каторжных работ. По распоряжению Московского губернатора «принимая во внимание молодость, легкомыслие и болезненное состояние» Пекарского, каторгу заменили ссылкой на поселение «в отдалённые места Сибири с лишением всех прав и состояния». 2 ноября 1881 г. Пекарский был доставлен в Якутск и был поселен в 1-м Игидейском наслеге Батурусского улуса, где прожил около 20 лет. В ссылке начал заниматься изучением якутского языка. Умер 29 июня 1934 г. в Ленинграде.
    Кэскилена Байтунова-Игидэй,
    Койданава.









    Вильгельм-Казимир Вильгельмович Битнер – род. 21 февраля (5 марта) 1865 г. в губернском городе Ковна Российской империи. Учился в Псковской военной гимназии. Служил в артиллерии в уездном г. Бобруйск Минской губернии, где увлёкся естественными науками, самостоятельно изучал химию, биологию, медицину и метеорологию и впоследствии «за заслуги по исследованию климата России был утвержден Академией наук корреспондентом николаевской Главной физической обсерватории». Выступил в жанре научной беллетристики. 14 января 1902 г., причисленный к Министерству земледелия и государственных имуществ, штабс-капитан запаса артиллерии В. Битнер обратился в Главное управление по делам печати с прошением об издании в Санкт-Петербурге периодического органа «Народный университет». 16 августа 1902 г. программа журнала под названием «Вестник знания» была утверждена министром внутренних дел В. К. Плеве. Под редакцией В. Битнера в 1907—1911 гг. вышла «Настольная иллюстрированная энциклопедия». Корней Чуковский называл Битнера «тёмным просветителем». Умер Вильгельм Битнер в Петрограде 24 апреля 1921 года и похоронен на литераторских мостках Волковского кладбища.
    Магдалина Русалия-Вантуза,
    Койданава




Э. К. Пекарский. [Харузина В. Н. К вопросу о почитании огня.] Койданава. "Кальвіна". 2017.




    Харузина В. Н. Къ вопросу о почитаніи огня. Введеніе въ программу для собиранія свѣдѣній о почитаніи огня у русскихъ крестьянъ и инородцевъ, съ приложеніемъ программы. «Этнографическое Обозрѣніе» 1906 г., № 3 и 4, стр. 68-205 (М. 1907).
    Обширный труд г-жи Харузиной распадается, как это видно из подзаголовка, на две части: «программу» и «введение» к ней, которые «имеют целью дать более или менее нужное ему орудие в руки исследователя, пожелавшего специально заняться в России одним явлением в области духовной культуры человечества: почитанием огня». Автор справедливо говорит, что окончательным выводам по многим вопросам этнографии «должно предшествовать глубокое изучение отдельных явлений». Но такому изучению мешают отрывочность накопленного этнографией материала по любому вопросу, сделанные собирателями пропуски и ошибки, вследствие «недостаточной их осведомленности с научными выводами этнографии», и, наконец, то обстоятельство, что «весьма нередко они обходят вопросом какое-нибудь явление, потому что не подозревают его значения; нередко они не замечают, мимо каких существенно важных моментов они проходят» (стр. 68-9). Все только что сказанное в полной мере относится и к такому важному отделу этнографии, как культ огня и связанные с ним верования, обряды и обычаи того или другого народа. Чтобы дать возможность будущему собирателю сведений о почитании огня «сознательно относиться не только к занимающему его явлению, но, путем сопоставления с другими, и к ряду других», г-жа Харузина сгруппировала в своем труде рассеянные в разных книгах и периодических изданиях данные по всем отделам своей программы, заключающей в себе 290 вопросов. Вопросы эти распределены по следующим рубрикам: а) Почитание огня, как стихии. Персонификация огня. Связь огня с родовым культом. б) Представления о солнце, молнии, блуждающих огнях, огнедышащих горах и проч. в) Народные игры, словесность, искусство, орнамент, г) Представления о свойствах огня, д) Почитание огня. Собиратели, которые пожелали бы расширить свои познания по данному вопросу, найдут в выносках указания на литературу предмета, как русскую, так и иностранную. Я позволю себе дополнить здесь приведенную у г-жи Харузиной литературу указаниями на следующие, по-видимому, неизвестные ей издания: 1) Верхоянский Сборник И. А, Худякова (Ирк. 1890), содержащий, между прочим, не пересказ, как у Горохова, на которого ссылается г-жа Харузина, а точный перевод якутской сказки Юрюнг Уолан и многих других, дающих незаменимый материал для этнографа. 2) Опыт систематической программы для собирания сведений о дохристианских верованиях якутов В. Ф. Трощанского (Казань, 1897), где уделено достаточно внимания и вопросу о культе огня, и 3) Эволюция Черной веры (шаманства) у якутов В. Ф. Трощанского (Казань, 1902. Отд. оттиск из «Ученых Записок Императорского Казанского Университета). В последнем сочинении этнограф может найти некоторые поправки к данным, заимствованным г-жею Харузиною из исследования г. Серошевского: «Якуты»; к сообщениям которого вообще следует относиться с большою осторожностью, о чем нам уже неоднократно приходилось говорить. Между прочим, напрасно г. Серошевский, а вслед за ним и г-жа Харузина, считают прижигание зажженным трутом или тряпкою, известное у врачей под именем люксы, явлением редким, встречающимся только у якутов. Такой способ лечения употребителен еще и теперь в Японии (Энциклопедический Словарь Брокгауза, т. XIX, стр. 616: Мокса), а также, под именем «ѣдно» или «ядно», среди крестьян Архангельской губернии (Даль, Толковый Словарь, т. II, стр. 882, 3-е изд.).
    Не можем не отметить также замеченной нами неточности в приведении цитат из Серошевского и Горохова (стр. 73), похожих скорее на изложение своими словами, чем на буквальную передачу текста, на которую указывают заключающие цитаты кавычки.
    В заключение нельзя не пожелать, чтобы интересный труд г-жи Харузиной вышел в свет отдельным изданием и получил, таким образом, более обширное распространение, которого он вполне заслуживает, приобретение же специального этнографического журнала или отдельной его книги со статьею г-жи Харузиной не всегда и не для всех интересующихся предметом доступно.
    Эд. Пекарский.
    /Живая Старина. Періодическое изданіе отдѣленія этнографіи Императорскаго Русскаго Географическаго Общества. Вып. II. С.-Петербургъ. 1907. С. 21-23./


                                                                         СПРАВКА


    Эдуард Карлович Пекарский род. 13 (25) октября 1858 г. на мызе Петровичи Игуменского уезда Минской губернии Российской империи. Обучался в Мозырской гимназии, в 1874 г. переехал учиться в Таганрог, где примкнул к революционному движению. В 1877 г. поступил в Харьковский ветеринарный институт, который не окончил. 12 января 1881 года Московский военно-окружной суд приговорил Пекарского к пятнадцати годам каторжных работ. По распоряжению Московского губернатора «принимая во внимание молодость, легкомыслие и болезненное состояние» Пекарского, каторгу заменили ссылкой на поселение «в отдалённые места Сибири с лишением всех прав и состояния». 2 ноября 1881 г. Пекарский был доставлен в Якутск и был поселен в 1-м Игидейском наслеге Батурусского улуса, где прожил около 20 лет. В ссылке начал заниматься изучением якутского языка. Умер 29 июня 1934 г. в Ленинграде.
   Кэскилена Байтунова-Игидэй,
    Койданава.






Э. Пекарский. [Е. П. Попов. Некоторые данные по изучению быта русских на Колыме.] Койданава."Кальвіна". 2017.




    Е. П. Поповъ. Нѣкоторыя данныя по изученію быта русскихъ на Колымѣ („Этнографическое Обозрѣніе” 1907, № 1-2).
    Если не ошибаюсь, еще в 1894 году В. Ф. Миллер, — узнав об организации в г. Якутске так называемой Сибиряковской Экспедиции, задавшейся, между прочим, целью исследовать быт населения отдаленного Колымского округа, — писал в Якутск о необходимости возможно полного собирания сохранившихся в этом округе памятников русского народного творчества, которые, по мнению г. Миллера, должны были там подвергнуться меньшему искажению, чем это имело место на их прародине. И г. Попов, автор статьи, заголовок которой выписан нами выше, подтверждает, что «для этнографа колымчане представляют большой интерес во многих отношениях», так как «здесь, в особенности в северной части округа, успели в полной неприкосновенности сохраниться формы, обороты и даже фонетика древнерусского наречия, сохранились в изустной передаче с ХVІ столетия (а может быть и раньше) былины, исторические песни, мотивы их и т. д.». Редакция журнала прибавляет от себя, что автор, к сожалению, «не дал фонетической записи образцов колымского творчества» (стр. 160). Если это так, то собранный автором материал теряет значительную долю той ценности, какую он мог бы иметь при соблюдении указанного редакцией условия. Тем не менее, записанные автором образцы колымского творчества и в теперешнем своем виде не лишены интереса: в них мы находим не мало чисто местных слов, выражений и грамматических форм. Весь свой материал автор систематизировал по четырем (а не по трем, как сказано у автора) отделам: 1) старинные песни, 2) местные любовные песни, 3) сатирические песни и 4) рассказы и сказки (стр. 163-181). Собрание образцов не велико по размерам, но «в ряде других исследований — по справедливому замечанию автора — и эти отрывочные данные могут иметь некоторое значение в смысле пополнения имеющегося в литературе материала» (стр. 159), — очень скудного, прибавим от себя.
    Заслуживает внимания подтверждение автором наблюденного ранее факта, что русские колымчане северной части округа, несмотря на продолжительное общение с инородческими племенами, «в отношении родного языка оказались настолько стойкими, что даже совершенно русифицировали обитающих вместе с ними... якутов І-го Мятюжского наслега», тогда как в остальной части округа якуты не только не поддаются влиянию русских, но, наоборот, «наблюдается... процесс «объякучивания» казаков и мещан, живущих по Колыме выше т. наз. заимки Крестов» (стр. 160). Процесс объякучивания, как известно, констатирован не только в Колымском, но и во всех остальных округах Якутской области. Тем любопытнее этот чуть ли не единственный пример «стойкости», проявленной на крайнем севере русскими-колымчанами хотя бы в одной области родного языка.
    Эд. Пекарский.
    /Живая Старина. Періодическое изданіе отдѣленія этнографіи Императорскаго Русскаго Географическаго Общества. Вып. III. С.-Петербургъ. 1907. С. 37-38./

                                                                         СПРАВКА


    Эдуард Карлович Пекарский род. 13 (25) октября 1858 г. на мызе Петровичи Игуменского уезда Минской губернии Российской империи. Обучался в Мозырской гимназии, в 1874 г. переехал учиться в Таганрог, где примкнул к революционному движению. В 1877 г. поступил в Харьковский ветеринарный институт, который не окончил. 12 января 1881 года Московский военно-окружной суд приговорил Пекарского к пятнадцати годам каторжных работ. По распоряжению Московского губернатора «принимая во внимание молодость, легкомыслие и болезненное состояние» Пекарского, каторгу заменили ссылкой на поселение «в отдалённые места Сибири с лишением всех прав и состояния». 2 ноября 1881 г. Пекарский был доставлен в Якутск и был поселен в 1-м Игидейском наслеге Батурусского улуса, где прожил около 20 лет. В ссылке начал заниматься изучением якутского языка. Умер 29 июня 1934 г. в Ленинграде.
    Кэскилена Байтунова-Игидэй,
    Койданава.







Маша Кавадлишча. Математик Ковалик. Койданава. "Кальвіна". 2017.



    Сергей [Сяргей, Сергій] Филиппович [Піліпавіч, Пилипович] Ковалик [Кавалік] - 13 (25) октября 1846 г. в имении Свадкавичы [Сватковичи, Сводковичи] Чериковского уезда Могилевской губернии [в Зеньковском уезде Полтавской губернии. // Українська радянська енциклопедія. Т. 5. Київ. 1961. С. 518; в г. Полтаве. // Енциклопедія Історії України. Т. 4. Київ. 2007. С. 383.] Российской империи, в семьи военнослужащего, сына казака Зеньковскога уезда Полтавской губернии Филиппа Ивановича Ковалика, закончившего военную школу в Санкт-Петербурге, а после выхода в отставку в чине полковника, купил поместье Свадкавичы, в котором насчитывалась 100-150 душ крепостных крестьян.
    Сергей Ковалик после окончания Могилевской гимназии обучался в Александровском Брестском кадетском корпусе, затем в Павловском военном училище. Окончил Киевский университет со степенью кандидата математики. Один из организаторов «хождения в народ» революционных народников, был активным участником кружка «американцев», собиравшихся открыть в Новом Свете коммуну российских революционеров с идеальным социалистическим обществом. Ковалик вел пропаганду в Черикове и Свадкавичах, рассчитывал уговорить отца [был совладельцем фольварка Свадковичи и дер. Костюшковичи Чериковского уезда и дер. Кораблево Строкайловской волости Климовичского уезда Могилевской губ.] продать имение и часть средств пожертвовать на «революционное дело», но застав его совершенно больным, отказался от своего плана. Входил в состав т. н. «Киевской коммуны».
    14 июня 1874 г. Ковалик был арестован и по процессу 193-х 23 января 1878 г. [дело о Киевской коммуне было выделено в особое производство, а во время Процесса 193-х имение Свадкавичи было продано и вырученные за него деньги ушли на организацию побегов народников, осужденных на каторгу и ссылку.] осужден к лишению всех прав состояния и каторжным работам в крепостях на 10 лет. Каторгу отбывал на Каре в системе Нерчинских рудников Забайкальской области.

    4 сентября 1883 г закончился срок каторжных работ и Ковалик был, по распоряжению генерал-губернатора Восточной Сибири Д. Г. Анучина отправлен на поселение в Якутскую область. Еще 2 сентября 1883 г. Анучин предписал якутскому губернатору назначить Ковалика «как наиболее опасного и вредного по своему влиянию на остальных одной с ним категории ссыльных – назначить в более отдаленные места, с учреждением особого строгого надзора».




    26 ноября 1883 г. Сергей Ковалик был доставлен в г. Якутск и отправлен на поселение в окружной город Верхоянск Якутской области, куда прибыл 6 января 1884 г. и был поселен под надзор полиции в местности «Дулгалах», в 120 км от Верхоянска. По ходатайству Главной физической обсерватории был переведен в Верхоянск. Вел метеорологические наблюдения на организованной А. А. Бунге, участнике Магнитно-метеорологической экспедиции на север Якутии РИАН под руководством Н. Д. Юргенса (1881-1885) метеорологической станции в г. Верхоянске. 15 января 1885 г., как считается, Сергей Ковалик зафиксировал самую низкую температуру в Верхоянске -67, C.
    В сентябре 1886 (1984) г. Ковалик сочетался законным браком с повивальной бабкой  (акушеркой) Верхоянской больницы Ольгой Васильевой. 17 января 1892 г. был причислен к крестьянам Устьянского селения Верхоянского округа, а в марте 1892 г. выехал вместе с семьей в г. Якутск. Жил в Намском улусе Якутского округа, а 7 июля 1892 г., получив разрешение Иркутского генерал-губернатора, выехал на жительство в окружной г. Верхаленск Иркутской губернии. В марте 1893 г. переехал на жительство в окружной г. Балаганск Иркутской губернии.
    По поручению Восточно-Сибирского отдела Императорского русского географического общества выехал, в рамках Сибиряковской экспедиции, в Олекминский округ Якутской области для исследования влияния золотопромышленности на быт местного населения и в сентябре 1894 г. прибыл в Витимскую систему золотопромышленности, откуда переехал в Олекминскую систему, а 23 марта 1895 г. через Мачинскую резиденцию выехал в г. Олекминск. После октября 1895 г. вернулся в г. Иркутск. Писал корреспонденции в газету «Восточное Обозрение» под псевдонимом «Огоннер» (вместе с Войноральским).
    Согласно манифесту 14 мая 1894 г., срок обязательного нахождения в Сибири ему был сокращенный. 5 марта 1898 г. был причислен в мещане г. Верхоленска.
    В 1898 г. окончился срок обязательного пребывания в Восточной Сибири, и он получил возможность вернуться с женой  дочерью в Европейскую Россию, без права жительства в столицах и городах с университетами. Какое-то время жил у своей товарки по суду В. И. Ваховской, по мужу Бонч-Осмоловской, в поместье Блонь Игуменского уезда Минской губернии. Затем переехал в Минск, где работал главным контролером-бухгалтером, затем помощникам акцизного смотрителя в Губернском акцизным управлении, был членом Минского товарищества любителей изящных искусств.
    С начала 1900-х гг. работал над книгой, обобщающей исторический опыт движения «в народ» – «Революционное движение семидесятых годов по Большому процессу». Первоначально его труд был опубликован в №№ 10-12 «Былого» за 1906 г. под псевдонимом «Старик».
    Во время І-й Мировой войны служил в «Земском Союзе». После октября 1917 г. работал председателем Губернского земельного комитета, при немцах в Земской Губернской Управе, потом в Комиссариате обеспечения, преподавал математику в Менском политехническом институте, был старостой Менского отделения Всесоюзного товарищества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев.





    Умер Сергей Ковалик 26 апреля 1926 г. от артериосклероза в столице Белорусской ССР Менску и похоронен на Военном кладбище.
    Его дочь Мария, в замужестве Бонч-Осмоловская - род. в окружном г. Балаганск Иркутской губ. 27 ноября 1894 г. Училась на Бестужевских курсах. Вышла замуж за Радиона Анатольевича Бонч-Осмоловского. Закончила Ленинградский университет, химические факультет. Инженер-пищевик.
    Родион Анатольевич Бонч-Осмоловский – род. 23 января 1884 г. в имение Блонь Игуменского уезда Минской губернии в семье революционеров Анатолия Осиповича Бонч-Осмоловского и Варвары Ивановны Ваховской. Был членом партии социал-революционеров. В начале декабря 1905 г. принимал в Киеве участие на втором областном съезде Украинской партии социалистов-революционеров, как делегат на заседании съезда решал вопрос о тактике и дальнейшего строительства этой партии, делал доклад о деятельности организации, о развитии пропаганды. В марте 1907 г. в возрасте 21 года приговорен Киевской Судебной Палатой «к крепости на 3 года» и отбывал заключение в Орловском централе.
    В 1913-1915 гг.— слушатель Санкт-Петербургских высших сельскохозяйственных курсов. В 1915-1916 гг. — служащий продовольственного комитета Земского Союза. В 1916-1917 гг. — в военной службе, прапорщик. В 1917-1920 гг. — Председатель Игуменского продовольственного комитета, затем Председатель Игуменской уездной земской управы. Член Минского губернского земельного комитета, Заведующий общественным питанием в Минском городском продовольственном комитете. С 1923 г. — секретарь, с 1925 г. Председатель Сельскохозяйственной секции Госплана БССР и член Президиума Государственной плановой Комиссии при СНК БССР. 5 июля 1930 г. арестован в Минске, приговором от 30 мая 1931 г. осужден на 10 лет ИТЛ (работал экономистом-плановиком в Белбалтлаге на строительстве Беломорканала). 1 марта 1936 г. был освобожден,раньше срока, по зачетам. В 1936-1938 гг. он экономист-плановик Чимкентского химико-фармацевтического завода. 4 июня 1938 года вновь арестован. Содержали в яме, зиндане, куда жена бросала ему еду. Приговором «тройки» Управления НКВД Южно-Казахстанской области 10 октября 1938 г. осужден к ВМН. [Убит во время допроса в октябре 1938 г в. Чимкенте] (официальная дата смерти в заключении — 5 октября 1941).
    В 1936-1938 гг. Мария старший химик Чимкентского химико-фармацевтического завода. После ареста мужа, Родиона, переехала с сыном Сергеем в Ленинград. Во время Великой Отечественной войны — зав. лабораторий Володарского треста столовых в Ленинграде, химик-аналитик Государственного института прикладной химии, директор Центральной научно-исследовательской лаборатории объединения «Леннарпит». Умерла 22 января 1979 г. в Ленинграде и похоронена на Северном (Восточный участок) кладбище.

    Дети:
    Татьяна Родионовна - род. в Минске и Минске умерла в подростковом возрасте от тифа во время немецкой оккупации в 1-ю Мировую войну.
    Андрей Родионович – род. в Минск (в Блони), умер в раннем детстве.
    Сергей Родионович – род. в Минске 15 декабря 1921 г. Во время Великой Отечественной войны – лейтенант связи на Балтийском флоте. Воевал на Невской Дубровке. После войны на Тихоокеанском флоте по 1954 г. Инженер связи НИИ метрологии им. Д. И. Менделеева. Умер 2 января 1980 г. и похоронен на Северном кладбище (Восточный участок) в Ленинграде.
     Его сестра, Мария Филипповна Ковалик, 1850 г. р., уроженка имения Свадковичи, в начале 1870-х годов была студенткой в Цюрихе, где получила агрономическое образование. В 1974 г. привлекалась к дознанию по делу по пропаганде в империи (процесс 193-х), вследствие близких отношений с членом киевской коммуны Фишером и за намерение освободить Е. К. Брешко-Брешковскую. По высочайшему повелению 19 февраля 1876 г. дело о ней было разрешено в административном порядке с учреждением особого надзора полиции и с воспрещением всяких отлучек с места жительства. 12 октября 1878 г. была арестована в Петербурге в связи с делом об убийстве Мезенцева, под фамилией вдовы губернского секретаря Ольги Владимировны Витаньевой, заключена в Петропавловскую крепость и приговорена к каторжным работам на 4 года, которые были заменены ссылкой на поселение. В сентябре 1880 г. была поселена в Таре Тобольской губернии, откуда 10 января 1887 г. бежала. Жила в Женеве, затем в Париже, где содержала фотографию. В 1906 г. вернулась в Российскую империю, служила в Харьковском земстве, затем проживала в Петербурге. В 1917 г. переехала в Минск к брату Сергею.

    Труды:
*    Сергѣй Коваликъ.  Верхоянскіе якуты и ихъ экономическое положенiе. // Известія Восточно-Сибирскаго отдѣла Императорскаго Русскаго Географическаго Общества. Т. XXV. №№ 4-й и 5-й (послѣднiй). Иркутскъ. 1895. С. 1-50..
    Инородцы Верхоянского округа. // Сибирский сборник. Вып. 4. 1897. С. 80-87.
    Движение семидесятых годов по большому процессу (193-х). // Былое. Кн. 11. 1906. С. 30-72.
    Норма земельнаго обеспеченія. Докладъ С. Ковалика, одобренный въ засѣданіи Минскаго Губернскаго Земельнаго Комитета 16 декабря 1917 года. // Труды Комиссіи по проведенію аграрной реформы въ связи съ мѣстными условіями. Минскъ. 1918. С. 75-80.
*    Ковалик, Сергей Филиппович. [Автобиография написана в декабре 1925 г. В Минске.] // Автобиографии революционных деятелей русского социалистического движения 70 – 80-х годов. С примечаниями В. Н. Фигнер. // Энциклопедический словарь Русского библиографического института Гранат. 7 изд. Т. 40. Вып. 4. Социализм. Москва. 1923. Ст. 163-188.
*    С. Ковалик.  Революционеры-народники в каторге и ссылке. (По личным воспоминаниям.) // Каторга и Ссылка. Историко-Революционный вестник. Кн. 11. № 4. Москва. 1924. С. 139-171.
*    С. Ковалик  К биографии П. И. Войноральского. // Каторга и Ссылка. Историко-Революционный вестник. Кн. 11. № 4. Москва. 1924. С. 245 251.
*    Автобиография народовольца, почетного пенсионера Наркомсобеса Белоруссии, Сергея Филипповича Ковалика. // Народны камісарыят сацыяльнай апекі Беларускай Савецкай Соцыялістычнай Рэспублікі 1919-1923 гг. Да надзвычайнага зьезду Саветаў Рабочых, Сялянскіх і Чырвонаармейскіх дэпутатаў Беларусі. Менск. 1924. С. 50-55.
*    Революционное движение семидесятых годов и процесс 193-х. Посмертное издание. Москва. 1928. 195 с.
*    Ковалик, Сергей Филиппович. [Автобиография написана в декабре 1925 г. В Минске.] // Деятели СССР и революционного движения России. Энциклопедический словарь Гранат. Репринт. Москва. 1989. С. 96-108.
*    Из автобиографии С. Ф. Ковалика. // Хрестоматия по истории Беларуси. Учебное пособие. В 2 частях. Ч. 1. С древнейших времен до 1917 г. Минск. 2008. С. 536-538.
    Литература:
*    Отчетъ Восточно-Сибирскаго Отдѣла Императорскаго Русскаго Географическаго Общества за 1895 год. Составленный правителемъ дѣлъ Отдѣла Я. П. Прейномъ. // Известія Восточно-Сибирскаго отдѣла Императорскаго Русскаго Географическаго Общества. Т. XXVII. № 2 (и последний). 1896. Иркутскъ. 1897. С. 42-47.
*    Отчетъ Восточно-Сибирскаго Отдѣла Императорскаго Русскаго Географическаго Общества за 1896 год. Составленный правителемъ дѣлъ В. А. Обручевымъ. // Известія Восточно-Сибирскаго отдѣла Императорскаго Русскаго Географическаго Общества. Т. XXVIII. № 3. Иркутскъ. 1897. С. 26-31.
*    Якутскій край и его исслѣдователи. Вып. I. Краткій историческій очеркъ экспедицій въ Якутскую область. 1632-1913. Составилъ В. Н. Николаевъ. [Якутскій отдѣлъ общества изученія Сибири и улучшенія ея быта.] Якутскъ. 1913. С. 35-37, 80.
     Майнов И. Литераторы в ссылке. // Вестник литературы. № 5. Москва. 1919. С. 5.
    Осипович Н. М.  Документы о «невинном» человеке. // Каторга и Ссылка. № 5. Москва. 1923. С. 85-90.
*    Ковалик С. 90, 179, 296, 323, 694, 709. // Хороших П. П.  Якуты. Опыт указателя историко-этнографической литературы о якутской народности. Под редакцией и предисловием Э. К. Пекарского. Издано на средства ЯАССР. Иркутск. 1924. С. 42.
*    Ковалик Сергей Филиппович. // Кротов М. А.  Якутская ссылка 70 - 80-х годов. Исторический очерк по неизданным архивным материалам. Москва. 1925. С. 190-191.
    Брешковская Е. К.  Сергей Филиппович Ковалик («Переселяемся»). // Дни. Париж. 1, 8 июня 1926.
*    Попов И.  Сергей Ковалик. // Каторга и Ссылка. Историко-Революционный вестник. Кн. 25. № 4. Москва. 1926. С. 219-221.
*    Попов И. И.  Сергей Филиппович Ковалик. 1864-1926 г.г. Москва. 1927. 30 с.
*    М. С. А.  Сяргей Кавалік (Дзядуня рэволюцыі). // Полымя. № 4. Менск. 1927. С. 194-201.
*    Ковалик Мария Филипповна. // Деятели революционного движения в России. Био-библиографический словарь. Т. ІІ. Семидесятые годы. Вып. ІІ. Москва. 1930. Ст. 599.
*    Ковалик Сергей Филиппович. // Деятели революционного движения в России. Био-библиографический словарь. Т. ІІ. Семидесятые годы. Вып. ІІ. Москва. 1930. Ст. 599-603.
*    Ковалик Сергей Филиппович. // Сибирская советская энциклопедия в 4 томах. Т. 2. Новосибирск (Москва). 1931. Ст. 787.
*    Ковалик Сергей Филиппович. // Политическая каторга и ссылка. Биографический справочник членов о-ва политкаторжан и ссыльно-поселенцев. Москва. 1934. С. 794-795.
    Ковалик Сергей Филиппович. // Большая советская энциклопедия. Т. 33. Москва. 1938. Ст. 205-206.
    Ковалик Сергей Филиппович. // Большая советская энциклопедия. 2 изд. Т. 21. Москва. 1953. С. 505.
*    Масанов И. Ф. Словарь псевдонимов русских писателей, ученых и общественных деятелей. В четырех томах. Т. 2. Алфавитный указатель псевдонимов. Псевдонимы русского алфавита К-П. Москва. 1957. С. 290./
*    Масанов И. Ф. Словарь псевдонимов русских писателей, ученых и общественных деятелей. В четырех томах. Т. 3. Алфавитный указатель псевдонимов. Псевдонимы русского алфавита Р-Я. Псевдонимы латинского и греческого алфавитов. Астронимы. Цифры, разные знаки. Москва. 1958. С. 131./
*    Масанов И. Ф. Словарь псевдонимов русских писателей, ученых и общественных деятелей. В четырех томах. Т. 4. Алфавитный указатель авторов. 1960. С. 235.
*    Ковалик Сергій Пилипович. // Українська радянська енциклопедія. Т. 6. Київ. 1961. С. 518.
*    Ковалик С. Ф. 1169. // Грибановский Н. Н.  Библиография Якутии. Ч. III. Народное просвещение. Якутск. 1965. С. 189.
*    Ковалик Сергей Филиппович. // Советская историческая энциклопедия. Т. 7. Москва. 1965. Стлб. 457.
*    Бонч-Осмоловская М.  Сергей Ковалик в Минске. // Нёман. № 9. Минск. 1969. С. 123-126.
*    Бравер Я.  Сяргей Кавалік. // Полымя. № 11. 1969. С. 248-250.
*    Ковалик Сергій Пилипович. // Радянська енциклопедія історії України. Т. 2. Київ. 1970. С. 403.
*    Филиппович Н. Я.  Полюс холода. Верхоянская метеорологическая станция и ее история. Ленинград. 1972. С. 16.
*    Кавалік Сяргей Піліпавіч. // Беларуская савецкая энцыклапедыя. Т. V. Мінск. 1972. С. 203.
    Ковалик Сергей Филиппович. // Большая советская энциклопедия. 3 изд. Т. 12. Москва. 1973. С. 358 (Ст. 1061-1062).
*    Садоўскі Я.  Рыцар свабоды. // Магілёўская праўда. Магілёў. 2 кастрычніка 1976. С. 4.
*    Бравер Е.  За права быць шчаслівым. // Магілёўская праўда. Магілёў. 30 лістапада 1976. С. 4.
    Иосько М. И.  Николай Судзиловский-Руссель. Жизнь, революционная деятельность и мировозрение. Минск. 1976. С. 25-27, 36-37, 41,43-50, 52, 55, 57-58, 60, 64-66, 305
*    Малінін А. С.  Рэвалюцыянер Сяргей Кавалік. // Помнікі гісторыі і культуры Беларусі. № 1 (41). Мінск. 1980. С. 17-18.
*    Ковалик Сергій Пилипович. // Українська радянська енциклопедія. 2 вид. Т. 5. Київ. 1980. С. 247.
*    Ковалик Сергей Филиппович. // Украинская советская энциклопедия. Т. 5. Киев. 1981. С. 144.
*    Охлопков В. Е.  История политической ссылки в Якутии. Кн. I. (1825-1895 гг.). Якутск. 1982. С. 330-335.
*    Сергей Ковалик. // Мельников М. Ф.  Шел край наш дорогой столетий. Минск. 1987. С. 24-28.
*    Караткавіч В. Б.  Магіла Каваліка Сяргея Піліпавіча. // Збор помнікаў гісторыі і культуры Беларусі. МІНСК. Мінск. 1988. С. 225-226.
*    Ковалик Сергей Филиппович. // Украинский советский энциклопедический словарь. Т. 2. Киев. 1988. С. 85.
*    Казарян П. Л.  Верхоянская политическая ссылка 1861-1903 гг. Якутск. 1989. С. 6, 8, 12, 14, 18, 37, 40, 42, 69, 73-75, 77-79, 87-88, 94-96, 113, 123, 148, 155-156, 163-164, 170.
*    Шыбека З. В., Шыбека С. Ф.  Минск. Страницы жизни дореволюционного города. Минск. 1990. С. 215-216, 220.
*    Казарян П. Л.  Семейное положение политических ссыльных Якутии. (К постановке вопроса). // Освободительное движение в России и якутская политическая ссылка (ХIХ – начало ХХ в.). Материалы всесоюзной научной конференции. Якутск – Черкех, 28-30 июня 1989 г. Ч. I. Якутск. 1990. С. 141.
*    Шыбека З. В., Шыбека С. Ф.  Мінск. Старонкі жыцця дарэвалюцыйнага горада. Пер. з рускай мовы М. Віж. Мінск. 1994. С. 207, 210, 212.
*    Малінін А.  Незвычайны чалавек. // Памяць. Гісторыка-дакументальная хроніка Чэрыкаўскага раёна. Мінск. 1994. С. 151-152.
*    Казарян П. Л.  Олекминская политическая ссылка 1826-1917 гг. Якутск. 1995. С. 172, 192, 265-266, 449, 470;
*    Казарян П. Л.  Олекминская политическая ссылка 1826-1917 гг. Изд. 2-е доп. Якутск. 1996. С. 172, 192, 265-266, 449, 470.
*    Ліпецкі Э.  Кавалік Сяргей Піліпавіч. / Энцыклапедыя Гісторыі Беларусі ў 6 тамах. Т. 3. Мінск. 1996. С. 519.
*   Ковалик Сергій. // Енциклопедія Українознавства. Т. 3. Перевидання в Україні. Київ. 1996. С. 1061.
*    Воробьев А.  Он хотел построить коммунизм в Америке... // Могилевская правда. Могилев. 19 июля 1997. С. 3.
*    Воробьев А.  Уроженец Могилевщины – один из лидеров российского народничества. // Магілёўшчына. VII зборнік. Магілёў-Мінск. 1997. С. 45-53.
*    Етчик Е.  Был опасен тем, что «ходил в народ». // Вечерний Минск. Минск. 31 августа 1998. С. 5.
*    Бровченко М. И.  Роль ссыльных ученых-поляков в изучении и описании Якутии. // Поляки в Якутии. Материалы научно-практической конференции. Якутск, 19 сентября 1997 года. Якутск. 1998. С. 36, 39.
*    Казарян П. Л.  Якутия в системе политической ссылки 1826-1917 гг. Якутск. 1998. С. 337-338, 406, 407.
*    Ліпецкі Э. А.  Кавалік Сяргей Піліпавіч.// Беларуская энцыклапедыя ў 18 тамах. Т. 7. Мінск. 1998. С. 396.
*    Ковалик Сергей  Филиппович. // Энциклопедия Якутии. Т. 1. Москва. 2000. С. 333.
*    Кавалік Сяргей Піліпавіч. // Маракоў Л.  Рэпрэсаваныя літаратары, навукоўцы, работнікі асветы, грамадскія і культурныя дзеячы Беларусі, 1794-1991. Энцыклапедычны даведнік. У 3 тамах. Т. I. Мінск. 2003. С. 392-393.
    Казарян П. Л. 120 лет назад Верхоянск поставил рекорд. // Неделя Якутии. Якутск.  21 января 2005. С. 25.
*    Иванова Р. Н.  Рекордно низкие температуры воздуха в Евразии. // Вестник Северо-Восточного федерального университета им. М. К. Аммосова. Т. 3. № 1. Якутск. 2006. С. 13-14./
*    Ковалик С. Ф. 169, 182, 429, 430-432. // Архивы России о Якутии. Выпуск 1. Фонды Государственного архива Иркутской области о Якутии. Справочник. Отв. ред. проф. П. Л. Казарян. Якутск 2006. С. 455.
*    Ковалик О. В. 82. // Архивы России о Якутии. Выпуск 1. Фонды Государственного архива Иркутской области о Якутии. Справочник. Отв. ред. проф. П. Л. Казарян. Якутск 2006. С. 455.
*    Ковалик С. Ф. 25. // Грибановский Н. Н.  Библиография Якутии. Ч. V. Этнография. Антропология. Фольклор. Религиозные верования и поверья. Христианская церковь и миссионерство. Якутск. 2006. С. 122.
*    Шыбека З.  Менскія кватэры і сядзібы непрыяцеляў царызму. // Наша Слова. № 26 (814). Менск (Ліда). 2007. С. 10
*    Воспитанники Брестского кадетского корпуса. // Бригадин П. И, Лукашевич А. М.  Мятежный корпус. Из истории Александровского Брестского кадетского корпуса (1842-1863). Минск. 2007. С. 161-162.
*    Лисенко О. В.  Ковалик Сергій Пилипович. // Енциклопедія Історії України. Т. 4. Київ. 2007. С. 383.
*    Ковалик С. Ф. 285, 816, 836, 918, 1059, 1049. Ковалик С. Ф. 831, 909, 914, 922, 1076. // Грибановский Н. Н.  Библиография Якутии. Ч. VI. Археология. История. Якутск. 2008. С. 199, 229.
    Ковалик Сергей Филиппович. // Корнилович Э. А.  Беларусь: созвездие политических имен. Историко-биографический справочник. Минск. 2009. С. 95-96.
    Нікалаеў М. Беларускі Пецярбург. Санкт-Пецярбург. 2009. С. 72.
    Павлова М.  Полюс холода Верхоянье. // Якутия. Якутск. 15 января 2011. С. 4.
    Юрьев Б. И.  Ковалик Сергей Филиппович. // Новая Российская Энциклопедия в 12 томах. Т. VIII (1). Москва. 2011. С. 466.
    Маша Кавадлишча,
    Койданава

                                                                 ПРИЛОЖЕНИЕ

                                                        Сергей Филиппович Ковалик
                                        Автобиография написана в декабре 1925 г. в Минске.
                            26 IV—1926 г. С. Ф. скоропостижно скончался от артериосклероза,
                                                               которым давно страдал.
    Я родился 13/25 октября 1846 г. Отец мой, сын казака Полтавской губ. Зеньковского уезда, кончил военную школу в Петербурге, был патриотом и «верноподданным», тем не менее обскурантом он никогда не был и ко всем реформам, включая и освобождение крестьян, относился сочувственно.
    При выходе в отставку он купил небольшое имение в Могилевской губернии Чериковского уезда, в котором числилось около 100 — 150-ти душ крепостных крестьян. Крестьяне, вообще, относились к нему довольно хорошо.
    Мать моя умерла от родов, когда мне было всего два года, так что до своего поступления в корпус в 1856 г. я был исключительно на руках отца — ни матери, ни бабушки я не знал. Отец мой тоже относился ко мне мягко и любовно, никогда не бил меня, и по времени, когда я рос, я представляю собой редкий экземпляр человека, которого ни разу в жизни не коснулась чужая рука. Даже в корпусе как-то случилось так, что меня ни разу не высекли и не побили ни начальство, ни товарищи. Мне пришлось провести в кадетском корпусе, до преобразования, семь лет и один год, после преобразования, в военном училище. Корпус, в который я поступил, все время странствовал — его переводили из одного города в другой. Он назывался сперва Брестским, по месту своего нахождения, затем Александровским-Брестским и, наконец, просто Александровским. Я приехал в корпус, когда он находился в Москве, затем нас перевели в Вильно и в 1863 г. в Петербург. В это время происходило преобразование корпусов в военные гимназии с выделением двух специальных классов во вновь открываемых военных училищах, куда я и попал. При моем поступлении в корпус, там держалась еще ненарушимо старая «николаевская» дисциплина. Воспитатели были большей частью мало образованные офицеры. По субботам назначались сечения розгами за неуспехи в науках и разные проступки. Особенно свирепым мы считали командира младшей (не ранжированной) роты, шведа Гренквиста. Года три он допекал нас, как мог, но потом с ним произошла какая-то радикальная перемена—он стал самым гуманным из нашего начальства. По-видимому, и его коснулись веяния будущих шестидесятых годов.
    В детских годах я не был шаловлив. Ротный командир почему-то не издевался надо мною, а товарищи относились ко мне хорошо и не требовали моего непременного участия в их проделках. В корпусе, во время нахождения его в Бресте, было много кадет поляков. С переездом в Вильно опять стало поступать несколько больше поляков, чем в Москве, так что в общем число их равнялось числу русских кадетов. Обе национальности хорошо сжились между собою, так что между ними никаких недоразумений не происходило. Во время нашего пребывания в Вильно сменили директора корпуса на более мягкого, хотя и не любимого нами. Среди остального начальства и учителей стали появляться отдельные личности, слегка затронутые веяниями шестидесятых годов. К, нам, неизвестно откуда, эти веяния тоже частью проникали. В 1861 или в 1882 г. у нас образовался небольшой кружок самообразования. По вечерам мы, члены кружка, и все, кто пожелает, собирались для чтения книг и журналов. Во главе кружка стоял уже взрослый кадет Литвинов, назначенный в мою роту унтер-офицером или чуть ли не фельдфебелем. Он уже был тронут настроениями того времени и старался вести наши чтения и беседы в духе настоящего самообразования. Потом мне в 1864 г. пришлось встретиться с ним в Петербурге. Он, хотя и был еще в Артиллерийском училище, ходил в красной рубахе и вел самые революционные речи. Во время затишья самого начала 70-х г. я разыскал его в Петербурге. Он был воспитателем в Пажеском корпусе и уже не интересовался никакими общественными вопросами. Ко времени польского восстания в 1863 г. нам удалось один или два раза прочесть выходившие тогда в Петербурге прокламации, и мы все более и более проникались, если не революционными, то оппозиционными идеями. Начальство, по-видимому, стало подозревать о нашей неблагонамеренности и, как будто, хотело что-то предпринять.
    Мы тогда образовали небольшой кружок, с целью сопротивления и борьбы с начальством. Это был своего рода "террористический" кружок, но ничего не пришлось ему предпринять. Польское восстание не вызвало у нас никаких сколько-нибудь крупных откликов. Только один кадет, Станкевич, из отпуска не вернулся в корпус, а примкнул к восстанию. Однажды, во время проезда мимо наших окон генерала Ганецкого, одного из усмирителей восстания, мы стали кричать в окно «дурак». Эта история для нас кончилась ничем, так как начальство не могло разыскать, кто кричал.
    В 1863 г., опасаясь польского восстания, нас таинственно, ночью, вывезли из Антоколя — так называлось место около Вильно, где мы помещались — под большим конвоем солдат, посадили в вагоны и увезли в Петербург, где осенью меня определили во 2-й специальный класс Павловского военного училища.
    Находясь в училище, я встретился с бывшими кадетами разных корпусов. Познакомившись с ними, я вывел заключение, что более выдающиеся личности попадались из тег корпусов, преимущественно провинциальных, где дело воспитания было поставлено хуже всего. Очевидно, в то время, под влиянием доходивших до нас идей, мы сумели путем самообразования достигнуть того, что оказалось .невозможным для петербургских товарищей.
    В училище нам разрешалось несколько раз в неделю уходить в город к родным и знакомым. Несколько человек из моих старых товарищей наняли в Петербурге небольшую комнату, накупили разных дешевых приборов и химических веществ и занимались там химией. Опыта у нас было мало и однажды, при взрыве стеклянного сосуда, я чуть не потерял глаза. Кроме занятий в нашей лаборатории, мы посещали также знакомых в городе и понемногу входили в курс движения 60-х годов. Пробыв год в училище, я должен был выйти в армию офицером, но мне хотелось поступить в университет; директор училища, известный Банковский, в виду особой просьбы сестер, указывавших на то, что я нужен в доме для ведения хозяйства, согласился освободить меня от военной службы и выпустить из корпуса с чином губернского секретаря.
    В том же 1864 г. поступил вольнослушателем в Петербургский университет, а в следующем году должен был держать экзамен по всем гимназическим предметам, чтобы иметь право перечислиться в студенты. Гимназический экзамен я сдал в Могилеве. С гимназическим аттестатом я перевелся из вольнослушателей в студенты, но мне трудно было платить за слушание лекций, и потому я скоро опять записался вольнослушателем по двум или трем предметам, что выходило гораздо дешевле. В университете я избрал математический факультет. К математике я был всегда способен и еще в корпусе ознакомился с высшей математикой, которая там не преподавалась. Поэтому учиться в университете мне было легко и я редко посещал лекции. Свободное время я использовал для занятий в Публичной библиотеке, где я читал книги по физике и химии, главным образом. Между прочим, я узнал, что в то время еще не было известно, в каких случаях в гальванической батарее может получиться разная сила тока при трате одной частицы химической материи, Я долго думал об этом вопросе и составил собственную теорию, дававшую возможность по химическому составу тел определить силу тока. Теория моя, конечно, не была вполне научно обоснована и не была бы принята, если бы я ее опубликовал, но я упомянул о ней более для характеристики профессуры того времени. Я познакомил с ней одного профессора в Киеве, где я сдавал кандидатский экзаменуй он нашел, что я плохой математик, и несмотря на то, что я хорошо выдержал экзамен по физике, общей и математической, которую я особенно основательно знал, поставил мне по первой — 5, а по второй — 4. Как ни была плоха моя теория, но я все же и теперь думаю, что она представляла небольшой шаг вперед в науке тогдашнего времени.
    Впрочем половину или больше времени, свободного от посещения лекций, я тратил на ознакомление с тогдашней жизнью молодого поколения и с новыми идеями того времени. Уже тогда образовались особые радикальские кружки в разных городах, но они очень мало занимались практическою работою в революционном духе, и я в то время ими мало интересовался. После польского восстания Б 1863 г. движение 60-ых годов, как мне казалось, начало утрачивать свою яркость. Одну из главнейших причин этого я видел в том, что молодежи пришлось окончательно решить вопрос, на чью сторону она должна встать,—на сторону ли поляков, желающих завоевать свою свободу, или вместе с русскими, настроенными патриотически против поляков, не давать повстанцам возможности убивать своих сограждан, служащих в действовавших русских войсках. Молодое офицерство уже заколебалось и, несмотря на свои часто ультра-радикальные взгляды, не решилось изменить присяге, т.-е., им казалось, своему отечеству. Я не скажу, что этот конфликт мнений проявлялся вполне ясно, но дело походило на то, как во время войны с Японией, когда социалистические партии решали, что это война не наша, а русского царя, некоторые же из радикалов и даже социалистов, быть может после более или менее долгих колебаний, решили не уклоняться от войны и тем не дать возможности японцам громить Россию. Разумеется, кроме указанной, были и другие причины ослабления радикально - революционного духа среди интеллигенции. Во всяком случае к началу семидесятых годов уже замечается упадок в настроении русской интеллигенции.
    В 1868 г. я, желая главным образом переменить место, отправился в Киев и там записался вольнослушателем в Киевский университет, а в 1869 г. выдержал экзамен на степень кандидата математических наук. Не успев получить диплома, я и некоторые другие бывшие студенты Киев. унив. получили предложение управляющего акцизными сборами Волынской губ. поступить к нему на службу, как нам было известно, для искоренения, главным образом, взяточничества среди чиновников. Я принял предложение и занял должность помощника - надзирателя в Старо-Константинове. Но так как мысли мои были заняты общественными вопросами, то я по истечении годичного срока службы вышел в отставку.
    Упадок активности среди интеллигентной молодежи для меня тогда представлялся вполне ясным, и я очень обрадовался, встретив Ивана Дебогория-Мокриевича, брата известного революционера Владимира, который собирал молодых людей для переселения в Северо-Американские Штаты и насаждения там коммунистической жизни. У нас было несколько собраний, на которых обсуждался вопрос об образовании нашей коммуны, и выделены были три делегата: Мачтет, будущий писатель, Речицкий, большой революционер 60-ых г., и учитель гимназии Романовский, которые должны были немедленно ехать в Америку и искать место для коммуны. Они отправились сразу в малонаселенные западные штаты, там с ними произошло несчастие. Пробуя свои ружья, кто-то, Мачтет или Речицкий, кажется последний, как-то тяжело ранил Романовского. Американская община, куда они явились после выстрела, судила их, оправдала и даже несколько дней подряд приглашала их в свои дома. Романовский же вскоре после ранения умер.
    Описанное событие, может быть, было последним ударом, но кружок наш, заметив некоторое оживление в интеллигенции, стал сомневаться в пользе переселения в Америку и, мало-помалу, всем своим составе перешел на революционную работу в России. В последнее время существования кружка, еще до распада его, я был избран Мглинским земством Черниговской губернии мировым судьей, а затем судьями - председателем съезда мировых судей и месяцев восемь исполнял эти новые обязанности до получения бумаги о неутверждении меня Сенатом в должности мирового судьи. Предоставило мне эту должность только что вновь избранное, по инициативе Байдаковского, крестьянское земство, сменившее прежнее крепостнического направление. Уже самый выбор меня вызвал подозрения крепостников, а затем характер моего "судейства" вызвал еще большее раздражение с их стороны. Однажды ко мне пришли несколько крестьян жаловаться на одного ростовщика-еврея, что он вторично взыскивает с них долг, уже не на основании их первоначальных расписок, а по мировой записи, заключенной у крепостного судьи, моего предместника, по которой они соглашались уплатить ему в общем порядочную сумму. Я сначала недоумевал, что я могу сделать против мировой сделки, заключенной у мирового судьи и потому не допускавшей по закону свидетельских показаний для ее опровержения. Но, рассмотрев дело, я увидел, что не было никакого искового прошения со стороны истца, просто он и ответчики заключили, вместо крепостного акта, сделку в суде. Поэтом я вынес решение, что в законе не указаны как неопровержимые документы, равные нотариальным актам, сделки за подписью мирового судьи и потому должны быть допрошены свидетели, как это было бы сделано в случае простой, никем не засвидетельствованной расписки. Свидетели показали, что долг крестьяне уже заплатили :: потому я отказал в иске ростовщику. После этого у крепостников поднялся шум против меня, как человека, отменяющего решения мирового судьи, якобы законно составленные. Мировой съезд, в который была подана апелляция ростовщика, согласился с моим решением, но это не примирило со мной крепостников.
    Кроме исполнения своих судейских обязанностей, я, живя во Мглинском уезде, пробовал устроить несколько пунктов для пропаганды среди крестьян. Предварительно я отправился в Петербург, где по случаю такого редкого явления, как судья — революционер, собралась сходка тамошних радикалов, среди которых находился и Долгушин. Он рассказал мне, что у него есть кружок, который имеет в виду поселиться среди крестьян для пропаганды революционных идей. Уже в то время Долгушин был таким же революционером-народником, как два—три года спустя тысячи молодых интеллигентов, вошедших в так наз. большой процесс, или процесс 193-х. Я обещал Долгушину подготовить для него в Мглинском уезде подходящие места и успел найти вскоре одно, но у Долгушина было мало людей, и потому никто не приехал.
    Оставив судейскую должность, я, кажется, в 1871 г. переехал в Петербург. Вскоре там был объявлен конкурс на должность профессора математики в Институте Путей Сообщения. Я подал соответствующее заявление. Мне сказали, что я должен буду прочесть две пробных лекции — одну на заданную тему, другую на свою. Я подготовился, но узнал, что кроме меня и Поссе, кандидатов математического факультета, заявили желание занять должность несколько профессоров, от которых не требовалось прочтения пробных лекций. Я уже начал сомневаться, стоит ли идти на испытание, но все-таки пошел. У стола сидело несколько профессоров и директор института, все, мне показалось, глубокие старики. Один только кивал мне головой, когда я прочел первую лекцию на заданную тему, остальные же как будто относились безучастно. Я решил, что у них уже есть намеченный кандидат из бывших профессоров, и отказался читать лекцию на свою тему. Оказалось, что я ошибся — назначен был профессором Поссе, который, вполне возможно, был способнее меня, но соревнования которого я не боялся. Владимир Дебогорий-Мокриевич в своих воспоминаниях посвятил мне несколько строк или даже страниц и, рассказав о том, что я готовился занять кафедру, добавил, что теперь, увлекшись революционной деятельностью, я бросил всякую мысль о профессуре. Но и он ошибся. Я, действительно, никогда не думал после этого о профессорской деятельности, но, уже после революции в 1917 г., мне предложили читать лекции по высшей математике в г. Минске в Политехническом институте, ныне закрытом, и я согласился, после чего ректор Ярошевич отметил ошибку Мокриевича.
    Я еще потому так легкомысленно отнесся к своей пробной лекции, что я в то время интересовался политическою деятельностью и искал соответствующих людей. М. пр., еще будучи председателем мировых судей, я выписал из Киева на должность секретаря съезда тамошнего радикала Каблица, который после моего неутверждения Сенатом также оставил службу во Мглине и тоже попал в Петербург. Здесь я с ним встречался, и мы обдумывали проект организации, которая занялась бы цареубийством и имела бы достаточно сил, чтобы после удачного или неудачного покушения могла бы повторить его. Но тут вскоре началось стихийное движение революционного народничества, и я решил, что прежде всего надо дать этому движению оформиться, и всякая попытка цареубийства могла бы только повредить нарождающейся революционной организации.
    С тех пор — с конца 72 или вернее с осени 1873 г. — я весь ушел в революционное движение. Сначала мы еще не имели сочинений Бакунина, трактующих об анархии, но я независимо от него пришел к мысли, что государство должно в конце-концов уступить место анархическому строению общества. В это время я встретился с Лермонтовым, ранее участником кружка Чайковского. Он хотел мне проповедовать анархию, но увидев, что в этом нет надобности, сразу предложил мне отправиться за границу к Бакунину и Сажину, которые заняты вопросом об организации русского движения и о проповеди в России анархии. Я и без того уже начал заниматься этим, поэтому согласился на предложение Лермонтова и в конце 1873 г. поехал к Бакунину. Я должен был ехать на виллу Бакунина через Цюрих, где познакомился с Сажиным и Ткачевым, последний также собирался к Бакунину, и мы поехали вместе. Я в Цюрихе встречался с Ткачевым у Петра Лавровича Лаврова и из некоторых фраз Ткачева заключил, что он хочет извлечь некоторую пользу для своего дела из знакомства с тогдашними лидерами народнической молодежи — Бакуниным и Лавровым. Бакунин очень хорошо принял Ткачева и, не встречая с его стороны возражений на высказываемые им мысли, расстался с ним, как с членом будущей анархической организации, и не мог предполагать, что Ткачев в своем "Набате" будет скоро отрицать анархическое учение. Бакунин говорил нам об организации анархической партии и предлагал нам, не обнаруживая этого в революционных кружках, фактически стать во главе движения. Об этом несколько ранее была речь у Бакунина с Дебогорием-Мокриевичем. Я, конечно, не возражал против мысли Бакунина, так как и независимо от нее задачей нашей в движении могло быть не что иное, как организация участников его, и я был доволен, что к этому привлечено уже несколько выдающихся людей. К этому времени образовалось уже несколько революционных кружков, кроме старых, как напр. Чайковского и Волховского.
    Человеку, не участвовавшему в этом движении, трудно представить тот энтузиазм, с которым относилась к делу тогдашняя революционная молодежь. Движение носило вполне стихийный характер. Масса интеллигентной молодежи, после даже непродолжительного обсуждения задач времени, заявляли, что все они бросают университеты и пойдут в народ. Я помню случай, когда один студент, будущий член моего кружка, разговорясь со мною, просил дать ему совет, продолжать ли учение, или бросить университет и идти в народ. Я не хотел в таком важном вопросе навязывать ему свою идею и ответил несколько уклончиво: если вы еще не обдумали этого вопроса, то оставайтесь в высшем учебном заведении. Он, должно быть, всю ночь думал и на завтра с радостью объявил, что он решил идти в народ и бросить университет. К некоторым тогдашним кружкам уже присоединились по одному или по несколько рабочих и даже крестьян, с которыми ранее занимались старые радикалы и кружки в роде чайковцев, но в общем было заметно, что они не могут угнаться за быстрым течением движения и в нем играть сколько-нибудь видную роль, по крайней мере в первый период движения. Это. и понятно. У рабочих тогда не было особого движения и тем более стихийного— оно наступило у них много позже (около 1905 г.)—поэтому часть рабочих даже отошла от движения.
    Я не буду описывать народническое движение. Скажу только, что оно вспыхнуло с особенной силой осенью 1873 г., когда молодежь после летних каникул собралась в города, и что центром его был Петербург, Москва же, как и другие города провинции, получала толчок из Питера. В начале движения, среди его участников было много «лавристов», но вскоре анархисты взяли верх. Наиболее сильным кружком был кружок чайковцев, но в среде его были разногласия по вопросу об анархии и лавризме, так что он не стал во главе движения, хотя и сделал много для развития народничества; у него было больше, чем у какого-либо другого кружка распропагандированных рабочих, занятия с которыми чайковцы начали еще ранее движения. В 1873 г. движение сразу приобрело массовый характер и питалось местными силами, пользовавшимися, конечно, заграничными революционными изданиями, как «Государственность и анархия» Бакунина, «Исторические письма» Миртова (Лаврова) и пр.; имели значительное влияние и статьи Чернышевского, сосланного еще в 60-х годах, но современная журналистика не давала почти никакой пищи для движения. Участники его относились вообще отрицательно к методам Нечаева, осужденного в самом начале 70-ых г., и более всего боялись генеральства вождей кружков. Поэтому создать какую-нибудь крепкую организацию было невозможно. Правда, революционные кружки пробовали организовать орган, направляющий движение, в лице собрания представителей своих и в виде устройства кассы. Средства для нее давали чуть ли не гл. обр. фиктивные браки, благодаря которым женщины, получая приданое от своих родителей, передавали деньги в кружки. Перед отправкою в народ в 1874 г. решено было оставить представителей в Петербурге и по возвращении из народа, к зиме, созвать общее собрание для обсуждения достигнутых результатов и дальнейшего направления движения. Но это не удалось, потому что почти все пропагандисты в 36-ти губерниях были переарестованы, и собрания могли бы состояться только в тюрьмах.
    Свою революционную работу я проводил, по возможности, в полном соответствии с духом времени и теми задачами, которые тогда выдвигались на первый план. Между прочим, тогда проводился лозунг — довольно вести пропаганду в среде интеллигенции, надо идти к рабочим и крестьянам. Я, как и большинство тогдашних революционеров, понимал этот лозунг в смысле главной задачи и продолжал пропагандистскую работу и среди интеллигенции там, где это было нужно для выполнения нашей главной задачи — движения масс интеллигенции в народ. Мне приходилось заниматься с отдельными рабочими и ходить к крестьянам в деревню.
    Я организовал в Петербурге свой кружок из десятка лиц и попутно при поездке в Харьков другой кружок из харьковской молодежи, главным образом из семинаристов. История этого последнего кружка интересна тем, что дает яркое понятие о настроении тогдашней молодежи. В Харькове я разыскал студента, занимавшегося прежде распространением лучших книг, изданных в 60-х г., но уже несколько лет совершенно отставшего от всяких дел.
    Я дал ему прочитать «Государственность и анархия», и на другой день он считал себя уже убежденным революционером. Я поручил ему собрать более выдающихся семинаристов, с которыми у него были связи. Он привел более десятка их и при мне, с небольшой поддержкой с моей стороны, стал проповедовать им революционные идеи. Одного такого собрания было достаточно, чтобы явившаяся к нам молодежь организовалась в революционный кружок и согласилась вносить в него небольшой членский взнос. Потом весь кружок был арестован.
    Когда мы в 1874 г. двинулись в народ, я остановился на несколько дней в Саратове, где собирались члены моего кружка перед отправкой по деревням. Полиция уже начала зорко следить за революционным движением, и в мое отсутствие из квартиры, в которой остановились мои сочлены, там произведен был обыск, и арестованы все жильцы, так что на ночь я должен был устроиться у одного знакомого и сочувствовавшего нам учителя. Полиция и туда явилась, но я успел удрать через окно. Являлась необходимость скорее бежать из Саратова. Я направился в г. Николаевск Самарской губ., где, как мне было известно, предполагали заняться пропагандою в народе упомянутый выше Речицкий и Судзиловский, впоследствии гавайский сенатор. Они были рады моему приезду уже потому, что, проживая в глухом уездном городишке, они утратили связь с другими революционерами. Уже совместно со мною они стали обсуждать план будущей своей работы в народе, но и они уже были на учете полиции. Я успел сходить на несколько дней в ближайшие деревни, верст на 50, и когда вернулся к ним, узнал, что на днях мы должны быть арестованы. Вследствие этого я и Судзиловский отправились пешком до ближайшей почтовой станции на другом берегу Волги. При переправе на пароме нас нагнала полиция, ехавшая, чтобы нас арестовать, но нам удалось так хорошо изменить свой наружный вид, что полиция нас не узнала. Потом мы узнали, что Речицкий накануне нашей встречи с полицией был арестован и покончил самоубийством. После этих происшествий я отправился в Самару, где остановился на постоялом дворе, хозяин которого, по соглашению с Войнаральским, давал приют революционерам. В первую же ночь явилась полиция, нашла меня спящим на сеновале и арестовала. Она впрочем искала не меня, а кого-то другого. Вскоре после ареста я был отправлен в Самарскую тюрьму, а затем в Москву.
    Нам долго приходилось ждать суда, до которого большинство подсудимых просидело около четырех лет в тюрьмах; Сначала прокурором, поставленным во главе дознания, Жихаревым, решено было производить самое дознание на месте совершения преступления, и меня начали возить по волжским городам, в которых я вел пропаганду, начиная с Ярославля. Я был доволен этим обстоятельством, так как приходилось путешествовать, хотя и под конвоем жандармов, и в местных тюрьмах разговаривать посредством перестукивания с товарищами. Но мне удалось только побывать в городах до Нижнего Новгорода включительно, так как потом начальство сознало безрассудность своего первого решения. Нас тогда пробовали сосредоточить в Москве, в тюрьме и при частях, но скоро перевели в Петербург и посадили многих, в том числе и меня, в Петропавловскую крепость. Однако, несмотря на запрет со стороны начальства, мы перестукивались и переписывались в книгах, отмечая точками соответствующие буквы. Между прочим, я однажды прочел в книге запись Нечаева о том, что, он, чуть ли не с научными целями, пробовал в Алексеевской равелине, где он был единственным арестантом, голодать. В крепости нам давали с виду хорошую пищу, стоившую казне рубль в день на человека, но на меня эта пища оказывала вредное влияние. Запах грязной оловянной посуды был для меня до того отвратителен, что я ел пищу как можно скорее и чуть ли не затыкал нос. В результате у меня появилось какое-то болезненное состояние желудка, которое вскоре потом исчезло, когда меня перевели перед судом в Дом предварительного заключения на пищу общего арестантского характера. Там сидело большинство подсудимых, а ко времени судебного следствия и нас из крепости под большим конвоем перевели туда. Еще в крепости мы начали обсуждать наши будущие речи на суде. Еще при отправлении в народ на пропаганду некоторые из товарищей считали, что они идут не столько на пропаганду, сколько для ознакомления своего с народом, но тогда, при большом подъеме энтузиазма, это течение не было обширным. При выслушивании же проектов речей на суде во время нашего содержания в крепости, меня поразил умеренный характер большинства проектов. Поскольку можно было, я вел борьбу путем перестукивания с этим течением. Я находил, что главная наша задача была произвести государственный и общественный переворот, а пока он совершится, образовать крепкую партию социально-революционного характера. Но в крепости трудно было путем перестукивания достигнуть какого бы то ни было соглашения. Независимо от указанной главной мысли товарищей, думавших произносить речи на суде, между ними не могло даже установиться согласия в частностях, так что я начинал прямо бояться речей участников процесса, если они будут произнесены на суде. В результате вышло бы, что гора родила мышь. Возможно, что я преувеличивал казавшийся разброд.
    В Доме предварительного заключения, я с Войнаральским задумали побег, который с первого взгляда- был совершенно невозможен в виду того, что на улицу нужно было выходить через несколько постоянно запираемых на ключ дверей, но мы скоро усмотрели слабое место. Наши окна выходили внутрь двора, а наружные окна здания без решеток выходили на улицу, так что тюрьма могла показаться прохожим обыкновенным домом в шесть этажей. Внутри первые четыре этажа имели со стороны улицы один сплошной коридор снизу до верху, а вдоль камер шли небольшие галлереи, по которым нас приводили и выводили из камер; но эти галлереи не доходили до наружной стены на улицу и были снабжены перилами, чтобы нельзя было упасть вниз. На третьем этаже в углу описанного коридора сделана была площадка для того, чтобы можно было подойти к наружному окну, выходящему на улицу. Окно было всегда заперто на ключ, хранившийся у старшего надзирателя. Этим окном мы с Войнаральским и думали воспользоваться для побега с помощью подкупленного надзирателя, но на первый раз мы хотели бежать через окно нижнего этажа, так как, кроме нас двоих, сначала предполагалось выпустить еще 5 товарищей, в том числе Кропоткина и Тихомирова. У меня и Войнаральского форточки в дверях были все время открыты, так как доктор признал, что нам мало воздуха, и у нас был ключ, украденный надзирателем, нашим сообщником; этим ключом можно было изнутри камер через форточку отворить дверь. Достаточно было одному Войнаральскому выйти из камеры и он мог своим ключом открыть камеры предполагаемых беглецов. На наше несчастье, усыпленный ранее старший надзиратель проснулся и увидел семь арестантов, готовившихся уйти через одно из предварительно открытых окон в нижнем этаже. Моментально, пока он не поднял тревогу, мы предложили ему получить 500 рублей, уплату гарантировал его товарищ, младший надзиратель, и он запер нас всех по камерам и о побеге не донес. По смерти моего отца, из опасения секвестра было продано его имение Сватковичи. Полученные деньги были употреблены на расходы по побегу и другие революционные дела.
    Второй побег мы задумали совершить через вышеупомянутое окно в третьей галерее и уже только вдвоем—я и Войнаральский. Дело было в начале апреля 1876 г. Мы хотели уйти ранее, в марте, когда ночи в Петербурге были еще темные, но никак не могли дождаться, пока надзиратель, сидящий на другой площадке третьей же галереи, заснет. Наконец, мы дождались этого, когда уже ночи начали светлеть; мы с Войнаральским отперли свои двери — одну настоящим, украденным ключом, а другую, кажется, поддельным и на сшитых полосах простынь спустились прямо на улицу, где не было никакого конвоя. Но на нашу беду проезжал во время нашего спускания из окна инженер Чечулин, последний поднял тревогу, и нас городовые сняли с извозчика, собиравшегося уже везти нас. С воли каждый день подъезжала лошадь, но не дождавшись нас, пока было темно, уехала домой. Чечулина с нами повели в часть, и он дорогой стал просить у нас прощенья, говоря, что он считал нас уголовными, если же бы знал, что мы политические, то, напротив, помог бы нам. Веря ему на половину, я хотел убедиться, что он действительно готов помочь нам и дал ему настоящий ключ от камер, чтобы он выбросил в уборную. Проследив за ним, я убедился, что он исполнил это; тогда я ему дал адрес людей, помогавших нам с воли, и просил предупредить товарищей, что мы пойманы и пока не будем делать попыток к побегу. Он добросовестно выполнил поручение. Побег наш дал мне идею для шалости с прокурором, вызвавшим после нашей поимки меня на допрос. На вопрос, как и почему я бежал, я ответил: "по вашему совету" и напомнил ему, как однажды, тоже на допросе, он говорил о моем положении, как будущего каторжника, и заметил, что на моем месте он все бы думал о побеге. После моих слов он, видимо, перепугался, боясь, что я запишу их в протокол, но я успокоил его, что это шутка. Вскоре после попытки к побегу меня и Войнаральского увели в крепость, а ко времени суда опять привели в Д. П. 3., откуда мы ходили в суд по прямому коридору, не выходя за стены тюрьмы. Суд начался, кажется, в ноябре 1877 г. Еще до суда мы открыли общие собрания всей мужской половины тюрьмы. Несмотря на холод, мы выставляли окна, если хотели побеседовать с товарищами, а во время собраний все до одного стояли у открытых окон. Чтобы устроить какой-нибудь порядок на собраниях, избран был председатель. Честь эта досталась мне, если не по заслугам, то по удобству моего положения. Я сидел в небольшом отделении тюрьмы, и потому мой голос слышен был в остальных двух больших стенах тюрьмы. Перед судом продолжалось обсуждение нашего поведения в залах суда, но особенно энергично мы принялись за эти обсуждения, когда качалось судебное следствие, и Сенат, судивший нас, вынес постановление, что следствие будет происходить по группам, общим числом до 20. Я попал в несколько групп, но были и такие подсудимые, которые принимали участие только в одной группе. Так как всех нас судили, якобы вследствие того, что все мы были участниками одного тайного общества, организованного четырьмя лицами, то указанное распоряжение суда делало для нас невозможным участвовать во всех перипетиях судебного следствия. Защитник Спасович .первый указал суду на этот юридический абсурд и внес свой протест, но суд остался при своем мнении. Когда мы пришли в камеры, то в тот же день началось обсуждение этого вопроса в общем собрании. Решено было заявить публично, что мы не признаем такого суда и отказываемся давать какие-либо показания и вообще участвовать в суде. Такую формулу должен был произнести каждый участник протеста в ответ на вопрос, признает ли он себя виновным. Желающим предоставлено было право участвовать в суде, но таких оказалось не много. Между прочим, даже протестанты одобрили желание одного киевлянина участвовать в суде, с целью показать нелепость утверждения обвинительного акта о безнравственном поведении членов киевской коммуны, которые, по словам обвинителя, спали вповалку, при чем чередовались мужчины и женщины. Лично я был очень доволен полученным результатом, так как масса защитительных речей внесла бы большую путаницу в выяснение общего характера дела. Я и некоторые мои друзья только задумывались о том, кто и как должен выяснить публично на суде характер нашего дела при создавшемся положении. Но исход, к счастью, очень скоро нашелся. Подсудимый Мышкин, решив в ответ на вопрос о виновности сказать целую речь, обратился ко мне и некоторым другим товарищам с просьбою сообщить ему конспект его будущей речи. Я написал, ему свое мнение о том, что наша деятельность создала в России социально-революционную партию, которая, что бы ни делало правительство, поведет с ним героическую борьбу народ. Мышкин согласился с моей мыслью и на вопрос о виновности произнес зажигательную речь, произведшую громадное впечатление в тогдашнем обществе. Несмотря на частые перерывы со стороны председателя, он сумел высказать все, что было нужно. За эту речь он был признан судом одним из четырех руководителей нашего процесса [Войнаральский, Мышкин, Рогачев и я.].
    После произнесения речи мы заставили Мышкина повторить ее на нашем собрании и рукоплесканиям и восторгам не было конца. После каждого заседания суда мы собирались у своих окон и выслушивали все, что происходило на суде. Тех, кто заявил протест против суда и отказ давать показания, уже больше не вызывали в суд, и некоторых, в том числе и меня, перевели в крепость. Суд окончился в январе 1878 г.
    После тех протестов, которые вначале процесса предъявляли подсудимые и защитники, все ожидали сурового приговора, но ко времени его вынесения несколько усилилось либеральное течение по случаю своего рода патриотической войны с Турцией, тогда только что окончившейся. Течению этому, по-видимому, не был чужд и сенатский суд, который вынес неожиданно мягкий приговор. По обвинительному акту можно было ожидать, что половина подсудимых будет лишена всех прав состояния, а оказалось, что половина судившихся совершенно оправдана, и к каторге присуждено 13 человек, 12 мужчин, в том числе и я, и одна женщина — Брешко-Брешковская. Кроме того, суд ходатайствовал перед царем о замене каторги поселением в виду долговременного предварительного ареста. У меня считался защитником Евгений Утин; он в виду моего протеста с отказом от суда не выступил в защиту меня, но приходил ко мне на свидания в камеру на правах защитника без посторонних соглядатаев. Однажды он пришел ко мне и сразу бросился на шею. Будучи в большом волнении, он сообщил мне радостную весть об оправдании Веры Засулич, стрелявшей в Трепова. Он относился ко мне очень хорошо, как по званию либерала, так, может быть, еще и потому, что я составил ему своего рода протекцию для выступления на суде после наших протестов. Я рекомендовал его в защитники одного из киевлян, и он блестяще опроверг инсинуацию прокурора на счет киевской коммуны.
    Ходатайство суда перед царем об облегчении приговора касалось многих подсудимых, и до разрешения вопроса царем мы оставались в неопределенном положении и продолжали сидеть в крепости и Д. П. З. Царь, вероятно, колебался, но потом, после выстрела Веры Засулич, отказал в замене каторги поселением и только велел зачислить нам в срок каторги и время,; проведенное в предварительном заключении. Только один Мышкин, которого Сенат исключил из своего ходатайства за выстрел в казака в момент ареста, был сейчас же отправлен в Новобелгородскую Централку, а мы продолжали сидеть в крепости, где добились разных льгот, главное — совместных прогулок и свиданий с родными и знакомыми. После решения царя по поводу ходатайства суда о смягчении наказаний, нас скоро стали отправлять — одних в Сибирскую каторжную тюрьму на Кару, а четырех человек — меня, Войнаральского, Рогачева и Муравского — в Ново-Борисоглебскую Центральную каторжную тюрьму, находившуюся около села Андреевки Змиевского уезда. Во время судебного процесса ожили даже такие участники его, которые под влиянием длительного тюремного заключения начинали падать духом. Процесс и особенно речь Мышкина были горячо восприняты революционною и даже радикальною молодежью. На одной из студенческих сходок принято было решение вступить в социально-революционную партию, о которой говорил Мышкин. Этот термин был употреблен в предвидении, что партия может менять свои названия и, частью, даже задачи. Конечно, мы не верили, чтобы студенчество могло поголовно вступить в партию, но во всяком случае такая решимость доказывала, что революционное движение идет вверх. Мы, сидевшие в крепости, во время процесса имевшие частые сношения с волей, конечно, тоже оживились и ехали в каторжные тюрьмы в приподнятом настроении. По дороге из Харькова в централку была сделана попытка освободить одного из нас, кого повезут в день покушения. Случилось так, что ехал самый слабый физически — Войнаральский, которого во время покушения прижали жандармы, и он не мог выскочить, чтобы броситься к повозке, которая была у покушавшихся. Дело кончилось тем, что была ранена одна из лошадей, везших Войнаральского. Этот случай не мог уничтожить нашего приподнятого настроения. Вскоре к нам привезли Сажина. Нас посадили по одиночкам, так что первое время сношения были затруднительны. Отношение к нам начальства было более или менее корректное и совсем не походило на то, что пришлось перетерпеть товарищам в другой централке, среди которых находился и Мышкин. В общем тюрьма, в которой нам предстояло прожить многие годы, производила впечатление могилы. Стояло единственное здание в поле, окруженное высокою каменною стеною. На прогулках каждый из нас видел только уголовных, с которыми мы не могли разговаривать. Всякие возможные даже в тюрьмах развлечения отсутствовали, книг почти никаких не было, кроме одного или двух духовных журналов и евангелия или даже, может быть, библии.
    Сидя в разных тюрьмах, я наблюдал случаи, когда заключенный пытался проверить, не было-ли ошибок в прежней деятельности, не только лично его, но и партии. Иногда, — конечно, редко — дело кончалось созиданием для будущего какой-нибудь новой программы, не находящей большей частью ни одного последователя. Я был всегда противником таких новых пророков. У нас в централке начался несколько подобный процесс с самым старшим из нас — Муравским, или, как мы называли его, отцом Митрофаном. Он почувствовал потребность веры и создал целую религию с богом во главе. Он нашел некоторый отклик у двоих товарищей, Войнаральского и Рогачева, особенно у последнего, мы же с Сажиным были противниками. Наш тюремный священник благоговел перед Муравским и, когда он умер, на похоронах сказал перед уголовными арестантами, что умерший — святой, которому нужно помолиться, чтобы он и нам приуготовил царствие небесное. Жизнь наша в централках уже не раз описывалась, и потому я не буду о ней распространяться.
    Осенью 1880 г. начальство признало, что централки оказывают вредное влияние на наше здоровье, и потому решили перевести нас в Сибирь на Кару, но предварительно препроводили нас в Мценскую пересыльную тюрьму, где мы отпраздновали 1-е марта 1881 г. и с открытием навигации поехали в Сибирь. Путешествовали мы долго, потому что по этапным правилам мы должны были проходить 25 верст в день и через двое суток в третьи дневать на этапе. В Иркутске мы остались до санной дороги и приехали на Кару зимою. В Иркутске на моих руках умер мой товарищ (судился по делу Долгушина) и друг Лев Дмоховский. На похоронах его Мышкин сказал речь, за которую был осужден, кажется на 20 лет сверх 10, назначенных первым приговором по большому процессу. Здесь посещение церкви стоило ему 20 лет тюрьмы, а ранее в Централке он в церкви ударил смотрителя тюрьмы по лицу и вместо наказания получил выгоду: его признали невменяемым и перевели в сильно нервном состоянии к нам, где он довольно быстро оправился.
    Карийская тюрьма до Шлиссельбурга играла значительную роль. В известном смысле это было высшее учреждение, к голосу которого, если он доходил до других тюрем и городов, прислушивались революционеры. До нашего прихода она была более всего населена одесситами, которых без всякой церемонии предавал суду Панютин под прикрытием ген. Тотлебена, пользовавшегося недурной репутацией за свою военную службу. Мы же явились представителями процессов Долгушина, 50-ти и большого 193-х. Нас поразил первый вид заключенных, когда мы вошли в тюрьму. Можно было подумать, что они потеряли веру в свою дело и поэтому страдают. Но оказалось, что ничего подобного не было. Они разделились на две группы: одна стремилась к побегу через подкопы, а другая доживала свои сроки. Но это вызывало обостренные отношения. На Каре до нашего приезда был повешен тремя лицами из готовившихся к побегу нечаевец Успенский. Его заподозрили в освещении перед начальством, во время свидания с женою, подробностей побега и, главным образом, рытья подкопа из двух камер. Сами карийцы заметили большую разницу между нами, только что пришедшими в тюрьму и отъевшимися и отдохнувшими в "Мценской гостинице", как назвал Мценскую тюрьму Виташевский, и старыми карийцами. Один из них, показывая на нас пальцем, громко сказал: вот каковы заживо погребенные. Возглас этот вызвал общий смех— впереди нашей партии, случайно, оказались самые полнощекие. Изможденность части карийцев не соответствовала той относительно свободной жизни, которую они вели. Они видели стражу только во время утренней и вечерней поверки и внутри тюрьмы были свободны. Все работы карийцы исполняли сами, ходили в мастерскую, находившуюся за тюремной оградой, но уже под конвоем, и даже выработали особый штат поваров, варивших пищу и пекших пироги по праздникам. Но трудно было умиротворить тюрьму, разбившуюся резко на два лагеря — одни сторонники массового побега, включавшие в свою среду и убийц Успенского, другие — население трех камер, т. е. большинство — более или менее обобщали побег с убийством и чуждались сторонников побега — жителей двух камер. Дело доходило до отдельных случаев неговорения между сторонниками обоих групп. Мы, пришедшие из централок, познакомившись с причинами враждебности между собою двух половин тюрьмы, задались целью умиротворить тюрьму, тем более, что в обоих группах мы встречали вполне достойных и даже выдающихся людей. Мы созвали ряд сходок, которые, особенно первое время, посещались довольно охотно.
    На сходках мы предлагали, во-первых, расследовать дело об убийстве Успенского, во-вторых, до полного объединения обоих групп избрать особое судилище, которое разбирало бы все возникающие инциденты. В общем наша программа была принята, в так называемое «судилище» избраны трое — я, Зунделевич и еще один, не помню кто. Мы разобрали дело Успенского и решили, что он не разоблачал готовящегося побега во время свидания с женою, но убийцы были введены в заблуждение смотрителем тюрьмы, который подозревал что-то неладное, болтал, что он на свиданиях узнал многое и намекал на готовящийся побег. После нашего вмешательства в жизнь карийцев недоразумения в значительной степени улеглись, но оставалось что-то в роде «классовой» якобы вражды между сторонниками и противниками побега. Окончательно сгладила все противоречия и остатки вражды политика начальства после побега Мышкина и Хрущева через мастерскую, минуя подкопы. Начальство уничтожило нашу республику, но вместе с тем сплотило нас. Так, мы довольно солидарно провели 12-ти дневную голодовку, с целью протеста против предполагаемого сечения товарищей и для получения разных льгот. Хотя голодовка на 13-ый день и сорвалась, но начальство не решилось прибегнуть к розгам и начало давать нам понемножку и в маленьких размерах льготы. Так, разрешено было ходить в чужие камеры для занятий по литературе и наукам. После более или менее длительного периода угнетений особенно ярко проявилось желание заняться абстрактными науками. Меня просили прочесть высшую математику, и получалась иногда такая странность, что у меня было больше слушателей, чем на уроках по самообразованию. По делу о побеге долго тянулось следствие, которое не давало никаких результатов, кроме задержки на несколько месяцев лиц, окончивших свои сроки каторги в тюрьме. Но, наконец, нас стали выпускать, и я был направлен в Якутск, а оттуда в Верхоянск, лежащий у самого полярного круга и являющийся полюсом холода на всем земном шаре. Там я застал только двух бывших ссыльных — Арцебушева и его сожительницу, но затем скоро привезли Войнаральского и многих других. У нас образовалась колония человек в 20. В Верхоянске я женился 39-ти лет от роду на приезжей акушерке Ольге Васильевой. Я скоро по приезде занялся изучением якутского языка и жизни якутов. Еще находясь в Верхоянске я написал брошюрку «Верхоянские якуты», которая могла быть напечатана только с разрешения Иркутского генерал-губернатора. В Верхоянске я приобрел маленький домик, расширил его, и мне понадобилось устроить печку. Ранее я никогда не видел внутреннего устройства печей, а местные не стоило осматривать, так как во время хорошей топки огонь выходил из труб. Пришлось «изобретать», потому что печника в то время в Верхоянске не было. Я и изобрел, как потом оказалось, самую обыкновенную голландку.
    В Верхоянске создать славу легче, чем где бы то ни было, и я сейчас же приобрел славу печника. Мне стали заказывать печи местные обыватели и даже полиция для больницы. Печи мои скоро были признаны всеми обывателями, несмотря на некоторые казусы в зависимости от климата. Кроме печного ремесла, я занимался столярным и плотничным. В плотничном мне помогал тов. Соломонов, живший со мною в моем доме. Когда мне было разрешено выехать из Верхоянска, то мы с Соломоновым выстроили новый дом, где бы он мог после меня жить, а старый продали доктору и заплатили, таким образом, мои долги.
    Из Верхоянска мне разрешено было, на правах «крестьянина из ссыльных», приехать в Балаганск Иркутской губернии, где мы с женой пробыли около года. Там у меня родилась дочь, которой первые месяцы пришлось расти в дороге. Я полулегально перебрался в Иркутск, жена же с ребенком осталась в Балаганске. Затем вскоре мне разрешено было принять участие в сибирской экспедиции по исследованию влияния золотопромышленности на быт якутов, и я с семьей поехал на Лену. По приезде в 1893 г. на Сибиряковские прииски, в то время самые крупные, главноуправляющий приисками Кокоулин устроил меня с семьею в небольшом домике и отпускал все необходимое для содержания. У меня была бумага от генерал-губернатора об оказании мне властями всевозможного содействия, а рядом со мною направлялась по почте другая, предписывающая иметь за мною строгое наблюдение. Второй бумаги Кокоулин. конечно, не получил. До путешествия на прииски я состоял в Иркутске сотрудником газеты «Восточное Обозрение» и потому и с приисков писал туда корреспонденции.
    Пробыв некоторое время на приисках и собрав необходимые сведения, я направился в- Олекму, где провел всю зиму. Там я, особенно первое время, ездил по якутам и нередко собирал там сходы для проверки переписи. Останавливаться приходилось иногда у богатых якутов. После ночевки у одного из таких якутов он предложил мне при выезде одну или две собольих шкурки «на память». Я ему мягко сказал, что предпочитаю по характеру своей работы получить на память две беличьих шкурки (на месте они стоили 20 коп.). Он растерялся, но вынес мне просимое. Этот случай показывает, как легко можно было обирать якутов, имея какое-нибудь официальное звание. В Верхоянске, например, власти и даже всякий русский, могли легко обирать якутов посредством так наз. «гощения». Перед якутом русский ставит бутылку водки и говорит: «гощу», при чем, кроме самых высших властей в уезде, должен прибавить сколько-нибудь денег — от 3-х до 10-ти руб. После распития водки якут дает тут же, или чаще обещает привести, коня, корову или каких-нибудь продуктов. Я однажды тоже выполнил целиком обряд «гощения». Дело было верстах в 150-ти от Верхоянска на почтовой станции, где я встретил двух товарищей, едущих в Колымск. Они жаловались мне, что якут не хочет продать им мяса. Я взял у них бутылку водки и поставил перед якутом, последний отличался скупостью и был смущен вследствие необходимости уплатить за «гощение». Я тогда пояснил ему, что я «гощу» не на коня или корову, а на то, чтобы он продал за деньги мяса проезжающим. У якута сразу появилась довольная улыбка, и он тотчас принес мяса.
    В Олекминске я более всего изучал отношения якутов к золотопромышленности, но затрагивал и другие стороны их жизни. В конце-концов я представил в Иркутское Географическое Общество целый том, написанный об якутах, но он не был напечатан по недостатку средств и сохранился ли до сих пор, — не знаю. Одновременно в Олекминске меня заинтересовал вопрос о земледелии на такой высокой широте, на которой ни на Енисее, ни тем более на Оби ничего не растет. Статистика дала мне главное основание для решения этого вопроса. Оказалось, что в Сибири, чем восточнее главная из рек, впадающих в Ледовитый океан, тем вегетационный период в северных широтах продолжительнее. Я сделал одно интересное наблюдение в осенний вечер, когда температура быстро падала и уже приблизилась к 0°. Вода в это время сохранила еще тепло не ниже 10° Реомюра, и вот над горой с западной стороны появилось крошечное облачко, очевидно, от паров, подымающихся с реки Лены, которое стало быстро разрастаться и покрыло всю долину Лены между горами с каждой ее стороны. В то же время температура стала быстро подыматься, и явилась полная гарантия, что не будет мороза. Более подробное исследование показало мне, что долина реки, закрытая с запада и востока горами, а с севера крутым поворотом реки на север около Якутска, представляла собою как бы большой ящик, прикрытый сверху одеялом из паров, подымающихся с реки. Тепло не могло быстро расходоваться из такого ящика, и там продолжали расти травы и хлеб, когда на соседних горах были уже порядочные морозы. Объяснение мое подтвердилось осмотром места у одного из прорывов в горах. Там якуты начали было пахать землю под посев хлеба, но вследствие постоянных заморозков запустили ее. Об этих моих исследованиях напечатано было в каком-то лесного характера журнале — названия не помню — издававшемся в Петербурге. В Якутске я в это время встретил просвещенного администратора-губернатора, порядочного человека, любимого и местными ссыльными. Лично против него я ничего не имею сказать, но он заставил меня оглянуться на других «просвещенных администраторов», которые, по моему мнению, ломая жизнь по своим начальственным соображениям, причиняли даже более вреда, чем добродушные взяточники.
    Из Олекминска я вернулся с семьей в Иркутск, где продолжал обрабатывать свой труд о якутах. Дело в Географическом Обществе по вопросу о Сибиряковской экспедиции подвигалось туго по недостатку средств и, между прочим, я в свободное время занялся этнографией сибирских инородцев. Я успел даже прочесть в Географическом Обществе один доклад, где доказывал, что тюркские народности (турецко-татарского происхождения) достигают в культуре больших успехов, чем монгольские народы, и дольше последних сохраняют свою живучесть. Монгольские племена чаще сливаются с тюркскими и усваивают их язык, чем тюркские с монгольскими.
    В 1898 г. начальство отпустило меня в Европейскую Россию, но воспретило мне проживать в столичных и университетских городах. Я избрал г. Минск, и на первое время поселился в Блони Игуменского уезда у Бонч-Осмоловских, куда пригласила меня старая моя знакомая и сопроцессница, Варвара Ивановна Ваховская, по мужу Бонч-Осмоловская. Я несколько месяцев прожил у нее, заканчивая свой труд по сибирской экспедиции, а потом стал искать службы. Брат моей давнишней приятельницы Брешко-Брешковской — так. наз. «бабушки революции», представил меня управляющему акцизными сборами, который принял меня очень любезно и, по-видимому, главным образом из-за моей революционной деятельности. Он предложил мне должность главного счетовода -при открывшейся недавно водочной монополии. Должность эта соответствовала бухгалтерской, но не считалась государственной службой. Оклад первоначально был, кажется, 2000 р. в год. До тех пор я не знал двойной бухгалтерии и поэтому месяц или два усердно занялся ею, так что мог быть руководителем всех уездных отделений монополии и даже составил особую инструкцию по счетоводству. Первым делом я повел борьбу против чрезмерной длительности счетоводных занятий, растянувшихся почти на 12 часов каждый день. Я ввел у себя 6-часовой рабочий день, согласившись с подчиненными мне счетоводами, что они в случае неуспеха будут, когда нужно, приходить заниматься и вечером, но этого почти не понадобилось. Производительность нашего труда по меньшей мере удвоилась.
    В Минске я встретил 1905 год. Революционное движение здесь было наиболее сильно в железнодорожном мире. Мы часто собирались и обсуждали положение дел после манифеста 17-го октября. В день манифестации, около Виленского вокзала, я, запоздав несколько на службе, направился было туда, но на главной улице встретил массу бежавших и до того перепуганных людей, что мне едва удалось узнать, что причиной бегства был так наз. курловский расстрел.
    В те времена, т.-е. в девятисотых годах, в Минске было два публичных места, которые посещала передовая молодежь. Одно — это частная квартира полковника Черепанова, который сам сочувствовал революционному течению, другое — Общество изящных искусств, которое скоро подпало под подозрение жандармов. Они, впрочем, интересовались и квартирой Черепанова. В 1910 г. я с семьей побывал на всемирной выставке и в Париже, где жила сестра моя, эмигрантка, Мария Ковалик. Там я встречался с эмигрантами, бывал на их собраниях. Приехав в Минск, я задумал устроиться в деревне; после сибирского простора мне показался город душным, и я купил, конечно, в долг, небольшой хутор в 5-ти верстах от Минска и ездил ежедневно на службу, при чем возил с собою и дочь мою, учившуюся в гимназии. Должно быть в 1910 г. упразднена была должность главного счетовода и взамен ее установлена должность бухгалтера с правами коронной службы. Так как я этих прав не мог иметь, то мне предстояло увольнение, но начальство сумело найти выход. Из Петербурга ему разъяснили, что оно по закону имеет исключительное право принимать на государственную службу лиц, не имеющих вообще доступа к ней, т.-е., очевидно, иностранцев и лиц податного состояния, и оно оставило меня бухгалтером без права получать чины и пенсию. Таким образом оказалось, что лишенный всех прав состояния имеет чуть ли не преимущества перед лицами податного состояния. Через несколько лет, кажется во время войны, мне взамен бухгалтерской дали должность помощника надзирателя акцизных сборов, которая мне не нравилась, но к моему удовольствию довольно скоро разрешили мне прикомандироваться к Земскому Союзу, имевшему тогда большое значение, с сохранением прав акцизной службы. В Земский Союз шли тогда либералы, радикалы и даже революционеры. Таким образом, я там встретился с Михайловым-Фрунзе, — и мы вместе заседали в разных комиссиях. Фрунзе до конца своего пребывания в Минске не открывал своей настоящей фамилии и уже во время или вскоре после Февральской революции был назначен начальником милиции. Одно время мне пришлось конкурировать с ним на выборах председателя земельного губернского комитета, имевшего своим назначением подготовку к разделу помещичьих земель между крестьянами. Выборщики высказались за меня, но это нисколько не испортило моих отношений с Фрунзе; последний сыграл довольно крупную роль в образовании Крестьянского Союза и был избран его председателем. Но он вскоре уехал в Иваново-Вознесенск.
    После революции, свергшей самодержавие, Минск нуждался в работниках по разным отраслям деятельности, поэтому я переменил до десятка должностей. При первом появлении советской власти я был и оставался при ней председателем земельного комитета, при немцах был членом губернской земской управы, мировым судьею, городским головою. Из акцизной службы я, конечно, ушел в самом начале революции. Я еще не упомянул, что при первом собрании новой революционной городской думы я был избран заместителем председателя думы. Все перечисленные должности я занимал постепенно только с малым совместительством, но кроме них приходилось почти каждый день участвовать в собраниях. Их бывало так много, что иногда приходилось бежать из одного собрания раньше его окончания в другое. Поэтому, кажется, никогда так не опаздывали на собрания, как в то время.
    Первая советская власть в Минской губ. существовала недолго и не успела проявить себя в полной мере. При ней я продолжал оставаться председателем губернского земельного комитета. Так как появились не столько противники, сколько желавшие по-своему распоряжаться работой земельного комитета, то я счел нужным отправить тогда телеграмму народному комиссару земледелия, левому эсеру Калегаеву, в которой описывал положение дел, в надежде получить от него одобрение работе комитета. Калегаев не замедлил ответить в желательном для меня смысле, так что дело у нас продолжалось в прежнем порядке до занятия Белоруссии немцами, согласно Брестскому миру. Оккупация немцев была сравнительно мягкой. Они даже не закрывали нашего земельного комитета, но для нас скоро стала невозможной дальнейшая работа, так как помещики, земли которых мы начинали брать в свое распоряжение, уже не слушались нас, а немцы как будто не вмешивались, но и не признавали новых законов и правительственных распоряжений по земельному вопросу. Земское управление продолжало существовать во все время немецкого владычества, и при нем же собралась новая революционная городская дума, в которой большинство принадлежало эсерам и эсдекам. В конце своего пребывания в крае немцы наложили на земли порядочный налог хлебом, но не успели его собрать, так как в Германии произошла революция, и они собирались уходить на родину. Перед уходом, месяца за два, за три до него, немцы решили назначить по указаниям наших общественных учреждений правительство из местных людей, числом, кажется, 6 или более человек. Меня тоже внесли в список членов правительства, и я об этом получил соответствующую бумагу на немецком языке. Мы согласились бы фактически стать правительством, если бы нам была предоставлена власть за некоторое время до ухода немцев, но немцы отвергли наше предложение об этом и предоставляли нам власть в день своего ухода. За ними тотчас же должны были вступить в Белоруссию войска и власти, и поэтому мы отказались разыгрывать комедию на час. При советской власти я занял должность заведующего пенсионным отделом социального обеспечения. Пришлось организовать работу, не имея почти никаких указаний из центра. Тем не менее, нам удалось сравнительно в короткое время поставить на ноги новое учреждение. События сменялись тогда быстро. Белоруссия попала под власть Польши. Почти с первого дня владычества поляков я получил полный отдых от дел, так как все места, где мне пришлось служить, были закрыты. После войны с Польшей поляки ушли из Белоруссии, и опять восстановилась советская власть. Я снова вошел в комиссариат социального обеспечения, но вскоре перешел в Политехнический институт, где занял должность преподавателя высшей математики. В это время никаких руководств по математике в Минске нельзя было найти, поэтому я после каждой лекции выдавал студентам написанную мною самим эту лекцию. Некоторые из студентов списывали потом эту лекцию, так что могли иметь у себя целый курс. Впрочем, с раздачей лекций число слушателей, как будто, уменьшалось: время тогда было голодное, студенты искали работы, и потому, имея писанную лекцию, они могли переписать ее в свободное время, а пока искать себе оплачиваемого труда. Институт был закрыт, кажется, в 1922 г., и я уже с этого времени не занимаю никакого постоянного места. Еще ранее я был признан нетрудоспособным по летам. Теперь же я, изредка, даю статьи в журнал «Каторга и Ссылка». Состою членом Минского отделения общества политкаторжан и ссыльных поселенцев и избран им старостою. Мне нет надобности добавлять, что я все время своей сознательной жизни сохранял революционные взгляды, выработанные мною в молодости.
    /Автобиографии революционных деятелей русского социалистического движения 70 – 80-х годов с приложением В. Н. Фингер. // Энциклопедический словарь Русского библиографического института Гранат. 7 изд. Т. 40. Москва. 1923. Ст. 163-188.
    С. В. Ковалик.  Революционное движение семидесятых годов и процесс 193-х. Посмертное издание. Москва. 1928. С. 11-35.
    Деятели ССС и революционного движения России. Энциклопедический словарь Гранат. Репринт. Москва. 1989. С. 96-108./

                                                            АВТОБИОГРАФИЯ
                           народовольца, почетного пенсионера Наркомсобеса Белоруссии,
                                             СЕРГЕЯ ФИЛИПОВИЧА КОВАЛИКА.
    Я родился 13 (25) октября 1846 года в селении Сваковичи, Могилевской губернии, Чериковского уезда. Отец мой был военный. Первоначальное воспитание я получил от отца, который отличался религиозностью и преданностью царствующему монарху. В конце Крымской компании я поступил в Александровский Брестский корпус, который тогда находился в Москве. Этот корпус вскоре был переведен в Вильно, под именем Александровского, а затем в 1863 г., по случаю польского восстания, в Петербург, где и прекратил свое существование. Я в это время переходил во 2-й специальный класс и попал поэтому в Павловское военное училище под начальство известного генерала Ванновского. Хотя я поступил в корпус после смерти Николая I-го, но застал там николаевские порядки. Кадет продолжали по маленьку бить, а по субботам водили на порку за самые ничтожные проступки. В корпусе скоро настали лучшие времена, когда начальство, как по щучьему велению, сразу стало более или менее гуманно, но учителя оставались старые и не могли дать нам никакого развития. Пришлось кадетам самим подумать об этом. Само собою разумеется, что дух времени (конец 50-х  и начало 60-х годов) оказал на нас, воспитывавшихся в настоящей казарме, известное и даже значительное влияние, несмотря на полную изолированность корпуса от окружающей жизни, к нам раза два даже проникали нелегальные издания, но более всего влияла на умы кадет тогдашняя литература. Даже приснопамятный Катков, бывший тогда англоманом и преклонявшийся пред английскими порядками вообще н конституцией в особенности, являлся для нас будителем политической мысли. Мальчики 13 и 14-ти лет уже начали объединяться в кружки самообразования и читать совместно выдающиеся книги и публицистические статьи; большинство впрочем жило бессознательно. Кадеты делились почти на две равные половины - русских и поляков, национального антагонизма у нас не было. Один кадет убежал из корпуса и примкнул к польским повстанцам, и это не вызывало у нас никакого антагонизма. Около этого времени, т. е. 1863 г. у нас образовался особый, своего рода террористический кружок, конечно, без бомб и динамитов, но решившийся отвечать на действия начальства силою. Впрочем, кружку не пришлось применить к начальству террора, так как оно было довольно уступчиво и нас скоро перевели в Питер. Там мне пришлось наблюдать, что кадеты провинциальных корпусов, в которых образование было поставлено плохо, были, конечно, наиболее сознательная часть - развитее остальных кадет.
    В Павловском военном училище я пробыл всего один год, должен был выйти оттуда подпоручиком, но по ходатайству семьи, директор Ванновский освободил меня от военной службы и выпустил с гражданским чином. Это было в 1864 году и я тотчас же поступил в университет на математическое отделение физико-математического факультета, сперва студентом, а затем перешел в вольнослушатели, чтобы избежать сравнительно по тому времени высокой платы за учение (50 руб. в год). Вольнослушателем я записывался на какие-нибудь два предмета и на лекции ходил редко, занимаясь преимущественно изучением общественных наук, но не забывал и математики, которую я полюбил еще в корпусе. В 1868 г. я переехал в Киев, где и стал готовиться к экзамену и выдержал таковой в 1869 году, получив звание кандидата математических наук.
    После окончания университета я поступил на службу помощником акцизного надзирателя в Староконстантинов, Волынской губ., но прослужил там только год, так как при моих тогдашних запросах от жизни я не мог удовлетвориться государственной службой вообще и акцизной в особенности. Я тогда, между прочим, увлекался идеями одного русского кружка — так называемых американцев, имевшего в виду устроить в Америке образцовую коммуну. Это было самое глухое время (начало 70-х годов) в России и потому люди, которым душно было жить в своем отечестве, пытались сделать что-либо хотя бы в другой стране. Но, несмотря на общее затишье, начинала просыпаться общественная мысль. Из американцев только трое успели выехать в Америку, но потом и они и все другие члены кружка, остававшиеся в России, примкнули к революционному движению. Я, как только мне исполнилось 25 лет, поступил мировым судьею в Мглинский уезд, Черниговской губернии, где на смену крепостнического земства, образовалось новое с народническим направлением. В то время я вступил в некоторые сношения с питерскими радикальными кружками старого образца, еще не поставившими себе единой целью революционную деятельность в народе. Кружок Долгушина явился пионером в этом деле и я обещал устроить в своем уезде место для одного или даже нескольких пропагандистов, членов кружка, но у него было мало сил и никто не явился во Мглин. Я пробыл судьею и в то же время председателем съезда мировых судей менее года. Сенат не утвердил меня, найдя какие-то недостатки в моем имущественном цензе. Я отправился в Питер, в котором сосредоточены были все передовые элементы страны. Здесь уже предчувствовалось начинающееся революционное движение в России, которое проявилось с полною стихийною силою уже в 1873 г., когда в университетские и другие города съехалась учащаяся молодежь. Я сразу принял участие в движении, посещал многочисленные сходки и образовал собственный революционно-народнический кружок. В конце 1873 года я съездил заграницу, чтобы повидаться с эмигрантами и особенно с Бакуниным, которого я посетил на вилле Баронната около Локарно, недалеко от Итальянской границы. Бакунин в то время руководил деятельностью итальянских анархистов и готов был оказать всякое содействие русским революционерам. Русское движение в то время принимало все более и более анархический характер и потому у нас была мысль по возможности объединить движение и во главе его поставить Бакунина. В начале 1874 г. я побывал в Харькове, где мне удалось в течение каких-нибудь трех дней образовать революционный кружок из студентов и семинаристов.
    В начале 1874 г. все участники движения решили отправиться в народ с целью пропаганды и агитации в пользу народного восстания против царской власти. Мой кружок (как и многие другие) избрали место будущей деятельности Волгу и мы отправились в Саратов; я лично решил по дороге завернуть в разные волжские города: Ярославль, Кострому, Нижний-Новгород, Казань — Самару. Во всех этих городах я повидался с кружками и отдельными лицами из состава будущих пропагандистов, а по приезде в Саратов поместился в устроенной Войнаральским сапожной мастерской, куда уже прибыли члены моего кружка, за исключением одного оставшегося представителя его в Питере. На второй или третий день моего приезда в Саратов, в мастерской был сделан обыск и все находившиеся, в ней были арестованы, я же случайно спасся и поместился вместе с Рогачевым и Фаресовым также приехавшими в Саратов на квартиру одного учителя, сочувствовавшею революционерам. В первую же ночь и там был сделан обыск, но мы вылезли через окна по двор и спаслись от ареста.
    Из Саратова я отправился в Николаевск, Самарской губ., куда меня вызывали товарищи: Судзиловский и Речицкий. Там я поселился у д-ра Кадьяна, оказывавшего всякие услуги народникам революционерам. Из Николаевска я ходил на короткое время в народ, чтобы ознакомиться с волжскими крестьянами и поразведать об устройстве необходимого нам пункта, в котором могли бы жить эмигранты. Едва я вернулся в Николаевск, как узнал о готовящемся обыске и потому с Судзиловским отправился на другую сторону реки Волги. На пароме нас догнали полицейские, отправленные из Николаевска для нашего ареста, но мы благодаря находчивости Судзиловского, выдавшего себя за немецкого колониста, не были схвачены и я направил свой дальнейший путь в Самару, где остановился в пункте, также устроенном Войнаральским, на одном постоялом дворе. Полиция уже пронюхала, что это за пункт и уже во вторую ночь моего там пребывания арестовала меня и одного члена местного Самарского кружка Осташника. В Самаре я успел повидаться с членами местного революционного кружка. Я был заключен в Самарскую тюрьму, откуда вскоре был переведен в Саратовскую, а затем в Москву. В то время уже были произведены аресты народников в тридцати с лишним губерниях. Дознание об их преступлениях сосредоточено было в руках Жихарева, прокурора Саратовской Судебной Палаты, поэтому всех арестованных, вероятно более 1000 человек стали сосредоточивать в Москве. Так как я был замешан по делам многих городов, то меня начали было возить по ним; так я посидел понемногу в Ярославле, Нижнем-Новгороде, Казани и затем, только после отмены этих бесполезных путешествий, меня, наконец, привезли в Питер, где посадили сначала в Петропавловскую крепость, а потом перевезли к предстоящему суду в дом предварительного заключения. Здесь, я и Войнаральский пытались бежать при содействии подкупленного надзирателя, доставившего нам ключи от наших камер, один настоящий, а другой поддельный. Долго нам пришлось караулить, чтобы дождаться ночи, когда уснет старший надзиратель и выйти из камер. По распоряжению врача у нас никогда не запирались форточки в дверях, в которые подавался обед и прочее. Имея у себя ключи мы могли через посредство форточки отворить свои двери и пройти на галерею вдоль всех одиночных камер. Близ моей и Войнаральского одиночек был устроен мостик от галереи к окну выходящему на улицу и не заделанному решеткой, так как вообще доступ к окну арестантам не разрешался. Подкупленный надзиратель заблаговременно отпер замок, который прочно прикреплял окно к раме и мы могли свободно его открыть и на разорванных и сшитых в одну длинную полосу простынях спуститься на улицу. Нам удалось уловить удобный момент для выхода из камер - уже под весну когда ночи бывают очень короткие. Когда мы спускались на землю, мимо тюрьмы проезжал один инженер, когда то ранее привлекавшийся по политическому делу и сидевший в крепости. Теперь он почувствовал себя, как он  выражался, «гражданином» и не мог допустить, чтобы преступники (он полагал уголовные) свободно карабкались по стенам и выходили из тюрьмы; поэтому он поднял тревогу и нас стащили с пролетки извозчика, на которую мы сели и повели в часть. Дорогой и в части он все время извинялся перед нами и даже согласился уведомить о нашей неудаче товарищей на воле, помогавших нам в деле устройства побега, что он добросовестно и выполнил. Нас вскоре увезли в Петропавловскую крепость и держали там до последнего дня перед судом. Само собою разумеется, что прокурор, участвовавший в следственной комиссии, допросил нас о побеге и его причинах. Я ответил, что бежал по его совету, так как он педелю или две тому назад говорил мне, что если бы он был на моем месте, то все время думал бы о побеге, так как знал бы, что дело кончится каторгой. Сказал я это в шутку, но он перепугался, тогда я заметил, что этого не надо писать в протоколе допроса и он успокоился. Судились мы особым присутствием сената, под председательством Петерса. В одном из первых заседаний суда нам обьявили, что судебное следствие будет вестись у нас по группам, на которые нас разделили, число групп было значительное, что-то в роде пятнадцати. Адвокат Спасевич пробовал доказать суду, что нелепо запрещать подсудимым по делу одного тайного общества, как формулировалось в обвинительном акте, слышать все, что откроется на следствии, но суд остался при своем постановлении. Тогда мы, громадное большинство подсудимых, решили на вопросы о виновности отвечать, что мы настоящего суда не признаем. После такого ответа нас уводили из суда, а затем вскоре начали увозить в Петропавловскую крепость, где мы и сидели все время суда и даже вплоть до высылки нашей в каторгу и ссылку. Как ни казался нам в начале жестоким суд, но к концу, когда заключен был (1878 г. или в конце 1878 года) мир с Турцией в обществе проявилось некоторое либеральное движение, суд тоже поддался ему и вынес сравнительно мягкий приговор. Только 13 человек из 193 были осуждены на каторгу, в том числе Мышкин, Войнаральский. Я и Рогачев, как предполагаемые зачинщики, на 10 лет, остальные на меньшие сроки; при этом суд ходатайствовал перед государем о замене нам каторги поселением, ввиду продолжительности (четыре года и даже более) предварительного заключения. В это время раздался выстрел Веры Засулич в связи с последовавшей реакцией в правительственном лагере. Государь чуть не (в первый раз) отказал в ходатайстве суда, но все таки велел нам зачесть в срок каторги время проведенное в предварительном заключении.
    В 1878 году меня и еще 4-х товарищей отправили по особому Высочайшему повелению в кандалах в Ново-борисоглебскую центральную каторжную тюрьму, где до того не было политических каторжан. Начальство по-видимому боялось, что в другой центральной тюрьме Новобелгородской (обе тюрьмы расположены в 30 верстах от Харькова), мы как опасные политические деятели, можем вредно влиять на тамошних каторжан-политиков, число которых было до 20-ти человек и более. Туда же попал и Мышкин, но его отправили раньше нас и для одного не стоило заводить политического отделения каторги, Казалось, что в связи с этим и положение наше будет хуже, чем в Новобелгородской тюрьме, но вышло наоборот. Смотритель был с нами любезен насколько мог, и у нас никаких историй не выходило, тогда как в Белгородской тюрьме их было много и три человека были доведены до сумасшествия. В 1880 году осенью, нас централистов, посетило уже во время Лорис-Меликовской весны, какое-то начальство, которое нашло, что содержание в центральных тюрьмах вредно влияет на наше здоровье и потому нас из обоих каторжных тюрем решено было переселить в Сибирскую каторжную политическую тюрьму на Кару, но предварительно в том же 1880 году нас отправили в Мценскую пересыльную тюрьму, прозванную вследствие хороших условий жизни «гостиницей». Там мы отпраздновали 1-го Марта и в 1881 году увезены были в Сибирь. От Томска мы шли по этапу, делая 5 верст в сутки и на третьи сутки отдыхали. Собственно мы не шли, а ехали на лошадях этапным порядком, по два человека на одноконной подводе. В Иркутск добрались месяца через два, а оттуда были отправлены на Кару, должно быть уже в начале 1882 года. Во время нашего прихода в Карийскую тюрьму, мы застали там довольно свободную, если так выразиться, жизнь, но после побега Мышкина и Хрущева все льготы от нас были отняты, и начальство поставило своей задачей уравнять нас в правах с уголовными и первым делом высечь кого-нибудь из политических. У нас было несколько человек, приговоренных за предыдущие побеги к плетям, однажды двоих из них вызвали к д-ру на освидетельствование, а это значило, что их хотят высечь. Вся почти тюрьма объявила голодовку, продолжавшуюся до 15-ти дней, после которой мысль о порке была временно оставлена.
    В 1883 году меня, как окончившего срок каторги, отправили на поселение в гор. Верхоянск, Якутской области, настоящий полюс холода.
    В Верхоянске я пробыл года четыре с лишним, в течении которых занимался разными физическими работами — столярной, плотничьей, и главным образом печной. Печником я сделался потому, что когда мне пришлось поставить и своей каторге печку, местного печника не было, я должен был там изобрести печку и как оказалось попал на самый обыкновенный вид голландки. Увидев, что моя печка греет хорошо, местные обыватели и полиция стали давать мне подряды на устройство печей, так что я мог заработать достаточно денег для содержания себя и жены, которая как акушерка получала небольшое жалованье.
    В 1889 году мне разрешено было переехать в Балаганск, Иркутской губ. откуда мне удалось полулегально, но более действуя на пролом, перебраться в Иркутск. Здесь я примкнул в качестве сотрудника к работе в издававшейся после Ядринцева, И. И. Поповым газете «Восточное Обозрение», передового направления. Тут же в Иркутске мне пришлось быть участником в курьезном печатном протесте против направления другой сибирской газеты, издававшейся в Красноярске. Протест был подписан политическими ссыльными и старшими чиновниками генерал-губернатора Горемыкина. Последний после этого журил своих чиновников, говоря; ну пусть бы протест подписывали политические они за то и пришли в Сибирь, но как вы, чиновники, могли участвовать в протесте. В Иркутске я застал много политических ссыльных и мы жили довольно дружно и понемногу занимались пропагандою.
    В 1892 г. один из видных деятелей движения 1873 г. Клеменс отбывал административную ссылку в Иркутске, участвовал в местном географическим обществе и исполнял обязанности секретаря этого ученого учреждения. Организуя экспедицию для исследования влияния золотопромышленности на быт якутов, на средства, пожертвованные Сибиряковым, Клеменс привлек к работе исключительно политических ссыльных; генерал-губернатор согласился и я был командирован на прииски в якутские селения Олекминского и частью Киренского округа. От генерал-губернатора я получил бумагу, по которой полиция, как и все должностные лица, должны были оказывать мне содействие: рядом с этим во все места, которые я должен был посетить, послана была другая бумага, предписывавшая учредить за мной полицейский надзор. Наряду с исследованием быта якутов, мне удалось изучить географические условия долины реки Лены и объяснить особенности климата в этой долине, и главным образом, того явления, что земледелие возможно в таких северных широтах. Об этом я в свое время напечатал статью, главный же мой труд о якутах остался не напечатанным, потому что у географического общества не хватило Сибиряковских денег. Труд свой по экспедиции я закончил в России, именно в Минске, куда приехал в 1898 году, когда получил право, в качестве крестьянина из ссыльных переехать.
    С тех пор я все время проживаю в Минске. В 1905 г. я имел сношения с «неблагонадежным» элементом минской интеллигенции и только случайно не попал под курловский расстрел. Я имел службу в Минске в губернском акцизном управлении — это единственное ведомство, которое могло принять в свой состав ссыльно-поселенца из каторжных.
    После революции 1917 года я принимал участие во всех начинаниях временного правительства в Минске, а также и в нескольких исполнительных комитетах того времени. Мне пришлось переменить чуть ли не до десяти должностей, куда меня приглашали. Так например я служил в земском союзе, в наркомпросе, мировым судьею, председателем губернского земельного комитета, заместителем председателя городской думы, городским головою и в самое последнее время членом губернской земской управы. После октябрьского переворота я служил в комиссариате социального обеспечения и читал лекции высшей математики в политехническом институте.
    С. Ф. Ковалик.
    /Народны камісарыят сацыяльнай апекі Беларускай Савецкай Соцыялістычнай Рэспублікі 1919-1923 гг. Да надзвычайнага зьезду Саветаў Рабочых, Сялянскіх і Чырвонаармейскіх дэпутатаў Беларусі. Менск. 1924. С. 50-55./
                                                                             № 173
                                                ИЗ АВТОБИОГРАФИИ С. Ф. КОВАЛИКА
    Ковалик Сергей Филиппович (1846-1926), революционер-народник, один из инициаторов «хождения в народ». Выходец из дворянской семьи. До 1856 г. жил в имении, приобретенном отцом в Чериковском уезде Могилевской губернии. Автор воспоминаний о народническом движении 1870-х гг.
    <...> до своего поступления в [кадетский] корпус в 1856 г. я был исключительно на руках отца — ни матери, ни бабушки я не знал. <...>
    Я приехал в корпус, когда он находился в Москве, затем нас перевели в Вильно и в 1863 г. в Петербург. <...> В корпусе, во время нахождения его в Бресте, было много кадет поляков. С переездом в Вильно опять стало поступать несколько больше поляков, чем в Москве, так что в общем число их равнялось числу русских кадетов. Обе национальности хорошо сжились между собою, так что между ними никаких недоразумений не происходило. <...> В 1861 или в 1862 г. у нас образовался небольшой кружок самообразования. По вечерам мы, члены кружка, и все кто пожелает собирались для чтения книг и журналов. <...> Ко времени польского восстания в 1863 г. нам удалось один или два раза прочесть выходившие тогда в Петербурге прокламации, и мы все более и более проникались, если не революционными, то оппозиционными идеями. Начальство, по-видимому, стало подозревать о нашей неблагонамеренности и как будто хотело что-то предпринять. Мы тогда образовали небольшой кружок с целью сопротивления и борьбы с начальством. Это был своего рода «террористический» кружок, но ничего не пришлось ему предпринять. Польское восстание не вызвало у нас никаких сколько-нибудь крупных откликов. Только один кадет, Станкевич, из отпуска не вернулся в корпус, а примкнул к восстанию. <...>
    В 1863 г., опасаясь польского восстания, нас таинственно, ночью, вывезли из Антоколя — так называлось место около Вильно, где мы помещались — под большим конвоем солдат, посадили в вагоны и увезли в Петербург, где осенью меня определили во 2-й специальный класс Павловского военного училища. <...>
    <...> с конца [ 18]72 или вернее с осени 1873 г. я весь ушел в революционное движение. <...>
    Человеку, не участвовавшему в этом движении, трудно представить тот энтузиазм, с которым относилась к делу тогдашняя революционная молодежь. Движение носило вполне стихийный характер. Масса интеллигентной молодежи, после даже непродолжительного обсуждения задач времени, заявляли, что все они бросают университеты и пойдут в народ. <...>
    <...> Между прочим, тогда проводился лозунг — довольно вести пропаганду в среде интеллигенции, надо идти к рабочим и крестьянам. <...>
    Вскоре после ареста [* С. Ф. Ковалик был арестован в 1874 г. в Самаре. По процессу 193-х был приговорен к 10 годам каторги, которую отбывал в основном в Сибири.] я был отправлен в Самарскую тюрьму, а затем в Москву. <...>
    В 1898 г. начальство отпустило меня в Европейскую Россию, но воспретило мне проживать в столичных и университетских городах. Я избрал г. Минск и на первое время поселился в Блони Игуменского уезда у Бонч-Осмоловских <...>
    В Минске я встретил 1905 год. Революционное движение здесь было наиболее сильно в железнодорожном мире. Мы часто собирались и обсуждали положение дел после манифеста 17-го октября. <...>
    После революции, свергшей самодержавие, Минск нуждался в работниках по разным отраслям деятельности, поэтому я переменил до десятка должностей. При первом появлении советской власти я был и оставался при ней председателем земельного комитета, при немцах был членом губернской земской управы, мировым судьею, городским головою. <...>
    Мне нет надобности добавлять, что я все время своей сознательной жизни сохранял революционные взгляды, выработанные мною в молодости.
    Деятели СССР, и революционного движения России: Энцикл. слов. Гранат: Репринт, изд. М.: Сов. Энцикл., 1989. С 96-97, 99-101, 107-108.
    /Хрестоматия по истории Беларуси. Учебное пособие. В 2 частях. Ч. 1. С древнейших времен до 1917 г. Минск. 2008. С. 536-538./

    «В 1882-1883 гг. был проведен Первый международный полярный год. В рамках его программы для изучения климата и погоды в высоких широтах были организованы специальные 2-4-годичные наблюдения и учреждены некоторые постоянные метеорологические станции. Активное участие в этих работах принимала Усть-Ленская экспедиция Императорского Русского Географического Общества. По инициативе ее руководителей в ноябре 1883 г. в г. Верхоянске была организована постоянно действующая станция государственной метеорологической сети. Первыми наблюдателями этой метеорологической станции были краевед В. Г. Карзин, затем Н. Е. Колмогоров. В период с 1885 по 1918 гг. на станции работали С. Ф. Ковалик, В. И. Мельников, В. Либин, Г. Марморштейн, Р. А. Протас, М. И. Абрамович, К. Ф. Петкевич, С. А. Басов, И. Ф. Иваницкий, К. Ф. Рожновский, А. В. Гулимский, С. К. Дроздов, И. А. Заборовский, Е. Н. Добронравова (первая женщина-наблюдатель станции), учителя Г. П. Охлопков и Е. Д. Яныгин. В фондах Якутского управления Гидрометеослужбы имеется журнал наблюдений метеорологических элементов станции Верхоянск, где рукой наблюдателя С. Ф. Ковалика 15 января 1885 г. записана величина температуры воздуха -66,9°С. Это было измерено не специальным минимальным термометром, который фиксирует предельно низкий показатель температуры за сутки, а обычным срочным. Штифт минимального термометра не реагирует на дальнейшее повышение температуры, а срочный термометр показывает температуру на данное конкретное время. Следовательно, показания срочного термометра динамичны: от одного срока наблюдений до следующего показания могут меняться много раз, как в сторону повышения, так и понижения. Поэтому зафиксированная цифра могла быть и ниже -66,9°С. Внизу листа метеорологических наблюдений в графе показаний за месяц С. Ф. Ковалик вывел цифру -67,1°С как минимальную температуру воздуха 15 января 1885 г. Она выведена с учетом поправки -0,2°С, полагающейся к показаниям данного конкретного прибора, о чем специально помечено в листе наблюдений. В том же журнале наблюдений за 5, 6 и 7 февраля 1892 г. наблюдателем В. Либиным указана цифра -67,8°С. В листе наблюдений помечено, что надо вводить поправку, равную +0,2°С для срочного и минимального термометров (для каждого термометра вводится своя собственная поправка показаний относительно эталонного прибора). Внизу листа графа показателей за месяц осталась незаполненной, поэтому неизвестно, была введена полагающаяся поправка или нет. Тем не менее эта цифра до сих пор остается рекордной для Евразии. Величина абсолютного минимума температуры воздуха часто указывается неправильно. В разных источниках - научных, научно-популярных и даже в учебниках по географии - полюсом холода называется то г. Верхоянск, то пос. Оймякон, а температура указывается разная (от -67,8°С до -76°С). Так, например, В. Б. Шостакович и В. Ю. Визе приводят значение -69,8°С, а А. И. Воейков - даже -76°С. Источником недоразумения явилось опубликованное в «Летописях Главной физической обсерватории» за 1892 г. значение абсолютного минимума в г. Верхоянске - минус 69,8°С. Анализ первоисточников показал, что по непосредственному отсчету спиртового термометра температура воздуха 5 и 7 февраля 1892 г. была равна -67,8°С. При приведении данных спиртового термометра к международной шкале (стоградусному водородному термометру) была принята поправка на -2°. Однако уже в следующем году выяснилось, что эта поправка неверна. В «Летописях...» за 1893 г. было предложено внести соответствующие исправления в данные абсолютных минимумов температуры воздуха за 1892 г. и в дальнейшем эту поправку не применять. Это существенное указание осталось незамеченным В. Б. Шостаковичем. В. Ю. Визе впоследствии писал: «в Оймеконе в феврале 1933 года была отмечена температура -67,7°С. Последняя температура есть наинизшая до сих пор зафиксированная на земном шаре вблизи поверхности земли. До 1933 г. таковой считалась температура, отмеченная в 1892 г. в Верхоянске и равная -67,6°С». Причиной ошибок современных исследователей может быть то обстоятельство, что в специализированных выпусках справочников по климату СССР и России за отдельные годы приводятся данные по метеостанции Верхоянск лишь с 1892 г., причем указанная там величина минимальной температуры за 1892 г. равна -67,7°С. История открытия Оймяконского полюса холода такова: в 1926 г. экспедиция Геологического комитета СССР во главе с С. В. Обручевым исследовала верховья р. Индигирки и хребет Черского в отношении наличия месторождений платины. В Оймяконской долине экспедиция оказалась в ноябре. Инженер-геодезист экспедиции К. А. Салищев провел здесь ряд наблюдений за температурой воздуха. 10 ноября ртуть в термометре замерзла (значит, температура опустилась ниже -39,4°), а к вечеру было слышно шуршание «замерзающего дыхания» или, как говорят якуты, «шепот звезд». На основании этого был сделан вывод, что температура воздуха опустилась ниже -50°С. К концу декабря экспедиция добралась до с. Томтор и провела здесь измерения температуры воздуха. В экспедиции спиртовые термометры отсутствовали, а самодельные газовые и медные были неточными, К. А. Салищеву не удалось зафиксировать температуру воздуха ниже -39,4°С. Однако шуршание «замерзающего дыхания» заставило С. В. Обручева усомниться в том, что Верхоянск следует считать «царем Мороза». Позднее, при сравнении температур при значении выше -39,4°С значения температуры в Оймяконе оказались в среднем на 3,9°С ниже, чем в Верхоянске. Произведя несложные расчеты, была выведена цифра -72°С, которая закрепилась как рекордно низкая температура воздуха в районах постоянного обитания человека и которую можно встретить в самых различных изданиях как абсолютный минимум».
    /Иванова Р. Н.  Рекордно низкие температуры воздуха в Евразии. // Вестник Северо-Восточного федерального университета им. М. К. Аммосова. Т. 3. № 1. Якутск. 2006. С. 13-14./